Ionkis2
Грета ИОНКИС


Велижская драма и трагедия Лермонтова "Испанцы"


     "Испанцы" (1830) -- первая законченная трагедия шестнадцатилетнего Лермонтова. В "Лермонтовской энциклопедии" (1981) нахожу упоминание о том, что спектакль Московского еврейского театра по этой пьесе перед войной пользовался успехом, о нём писал Михоэлс, декорации к спектаклю выполнил художник Роберт Фальк. Но в энциклопедической статье о еврейской теме в трагедии ни слова. В работе Б.Эйхенбаума о драмах Лермонтова (1955) есть глава "Испанцы" Лермонтова как политическая трагедия", и в ней эта тема упомянута. Но как? "Еврейская тема в "Испанцах" -- такое же романтическое ("внеисторическое") обобщение, как Испания, и оно так же подготовлено литературной традицией". Конечно, библейское влияние и литературная традиция -- великое дело, и "Еврейские мелодии" Лермонтова написаны под прямым воздействием поэтического цикла Байрона, но всё же... Так ли уж "внеисторичны" "Испанцы"?
     Разрешил мои сомнения Леонид Гроссман. В серии "Литературное наследство" вышел 43--44--й том, посвященный Лермонтову. В нём имеется большая и глубокая статья Гроссмана "Лермонтов и культуры Востока". Писатель и литературовед, для которого не нашлось места в "Литературном энциклопедическом словаре (1987), убедительно доказывает связь "Испанцев" с драматическими событиями, которые разыгрались в Велиже в 1823 году. "Великий Эйх", как звали Эйхенбаума друзья, прекрасно знал работу Гроссмана, но на исходе сталинской эпохи не осмелился даже сослаться на неё.
     Что же произошло в Велиже, маленьком городке Витебской губернии? Католическая и униатская церковь в борьбе за паству, за усиление своего авторитета активно использовали испытанный способ -- разжигание антиеврейских настроений в народе. Здесь ещё жила память о Ленчицком ритуальном деле, сфабрикованном монахами--бернардинцами в 1632 году. После четвертования двух оговорённых евреев, которые и под жестокими пытками отрицали свою вину, "мощи замученного ребёнка" были помещены в ризнице костёла. Двести лет спустя, в 1822 году, костёл заказал живописцу Орловскому большую картину, изображающую, как евреи выцеживают кровь из убиенного младенца. Пушкин вспоминает Орловского как баталиста ("Бери свой быстрый карандаш/Рисуй, Орловский, ночь и сечу!"), но он, как видите, создавал не только батальные сцены. На своём полотне он придал "преступным" евреям сходство с раввином Ленчицы и его служкой. Картина была помещена на фасаде костёла, а когда власти по жалобе евреев приказали было её снять, католики ударили в набат и подняли прихожан. Картина продолжала "украшать" их храм.
     Весной 1823 года был закончен и освящён Святодухов униатский собор в Велиже, и тогда же был найден труп "убитого жидами христианского ребёнка". Ю.Гессен в книге "Из истории ритуальных процессов" (1906) пишет: "Велижские евреи пали жертвой заговора. Над трупом несчастного ребёнка составился молчаливый союз врагов евреев. До нас дошли лишь несколько имён, но и по ним видно, как суеверие, жестокость и злоба сплотили воедино людей разнообразного служебного положения, различных общественных классов -- от пьяного сапожника до генерал--губернатора".
     Документы донесли также имена некоторых из сорока двух жертв, годами томившихся в каземате. Часть из них не вынесла тягот заключения. Тринадцатилетний подросток Янкель Аронсон, схваченный больным и умерший в оковах; к нему, умирающему, не допустили никого, даже мать. Молоденькая дочь Зейликсона, содержавшаяся в доме следователя Страхова, над которой он глумился, как хотел. Ицик Нахимовский, разорённый и больной, говоривший на допросах, что у него остались в полном здравии лишь память, язык и душа: "память его будет помнить, язык говорить, душа чувствовать правду о пережитых обидах и мучениях". Меламед Хаим Хрипун, который просил Бога, чтобы главная обвинительница евреев крестьянка Терентьева была жива, ибо "настанет время, когда она скажет правду". Не потерявшая своей библейской красоты и гордости Славка Берлин, у которой за время процесса умерли в темнице и "были выкинуты, как падаль" все её родственники, оставался в живых лишь один, закованный в кандалы, сын Гирш, сидевший в другой камере.
     Юный Лермонтов этих имён не знал, но о велижском деле он был наслышан, причём сразу из двух источников. Восемнадцатилетняя Екатерина Сушкова, юношеская любовь Лермонтова, ездила в Велиж осенью 1829 года со своим дядей Н.С.Беклешовым, которому было высочайше поручено проверить действия следственной комиссии и который занимался проверкой более полугода, но без особого успеха. Она вернулась из Велижа накануне знакомства с Лермонтовым и была полна впечатлениями. Судя по её "Запискам", Сушкова находилась в эпицентре обсуждений этого громкого дела.
     Куда более объективную оценку велижское дело получило стараниями адмирала Н.С.Мордвинова, с которым бабушка Лермонтова находилась в ближайшем свойстве (её брат обер--прокурор сената А.А.Столыпин был женат на дочери адмирала) и которого маленький Мишель звал "дедушкой Мордвиновым". Единомышленник Сперанского, Мордвинов, по словам Пушкина, "заключает в себе одном всю русскую оппозицию", не случайно декабрист Рылеев посвятил ему свои "Думы". У Мордвинова было поместье неподалёку от Велижа, и тамошние евреи, наслышанные о справедливости "барина", обратились к нему с запиской, взывая о помощи. Мордвинов представил записку Николаю I в 1827 году. Он настаивал на полной невиновности евреев и стремился ввести этот безобразный процесс в рамки законности. Лишь когда дело поступило в Государственный совет в 1834 году (а он был председателем одного из его департаментов), ему удалось доказать, что "евреи пали жертвою заговора, жертвою омрачённых предубеждением и ожесточённых фанатизмом следователей с кн. Хованским во главе".
     Государственный совет поддержал Мордвинова и вынес приговор: "евреев--подсудимых от суда и следствия освободить; доносчиц--христианок сослать в Сибирь на поселение". Благодарные велижские евреи ввели в одну из своих молитв дополнительный стих: "И да будет Мордвинов помянут к добру".
     Как пишет Гроссман, мы не можем точно определить, что именно знал Лермонтов из велижского следствия, какие факты и обстоятельства этого долгого процесса ему открылись. Ясно одно: велижское дело выглядело в глазах юного поэта не просто уголовным случаем. Он впервые столкнулся с несправедливым обвинением целого народа в изуверстве и бесчеловечности. В нём пробудились чувство высшей справедливости и протест, они одушевляют его первую трагедию.
     Знатный кастилец дон Алварец, гордящийся своими предками, уличает молодого Фернандо прежде всего в еврейском происхождении: "...я, испанский дворянин, могу тебя суду предать"; "...кто мать твоя?.. ---- Верно, уж жидовка"; "Итак, смирись жидовское отродье!" Гранд Алварец похваляется своим предком, который служил "при инквизиции священной":
    
"Три тысячи неверных сжег и триста
В различных наказаниях замучил..."

Тема инквизиционного суда, жестокого и беззаконного, звучит с первой до последней страницы трагедии. "Где суд в Испании? Есть сборище разбойников!" -- восклицает Фернандо. Ему вторит несчастная Ноэми: "Закон -- тиран!" Разве это не отклик на велижскую юстицию?
     А итальянец--иезуит патер Соррини, состоящий при "святой" инквизиции, и его единомышленник доминиканец! Один говорит другому:
    
"Должно быть, ты узнал
Пристанище богатого жида
Или, что все равно, еретика,
Веселье на лице твоем блистает!"

     Как не узнать в этой парочке ксёндза Паздерского, униатского священника Тарашкевича, киевского митрополита Евгения, ксёндза Луковича, каноника Пикульского, сыгравших такую зловещую роль в велижском деле!
    
     В "Испанцах" Лермонтов выступил с оправданием еврейского народа, изображая его морально чистым и душевно возвышенным, несмотря на жестокие унижения. Об этом говорит и глубоко знаменательный диалог в финале трагедии:
    
Испанец (сухо): Жидовка умереть одна не может? --
Пускай она издохнет!.. И Фернандо,
Как говорят, был сын жида.
Сара:                                      Он сын
По крайней мере человека -- ты же камень!

    
     В третье действие трагедии Лермонтов включил набросок "Еврейской мелодии", восходящий к 136--му псалму, где оплакивается падение Иудеи. Этот псалом после событий 14 декабря 1825 года приобрёл особую популярность в русской литературе и наполнялся обычно аллюзионным гражданственным содержанием. Тем более хочется отметить личностный подход к нему молодого поэта, пожелавшего отождествить драму своего одиночества, своих разочарований с трагедией еврейского народа.
    
    
"Плачь! Плачь! Израиля народ,
Ты потерял звезду свою;
Она вторично не взойдет --
И будет мрак в земном краю
По крайней мере есть один,
Который все с ней потерял;
Без дум, без чувств среди долин
Он тень следов ее искал!.."

     Кёльн

        


    
         
___Реклама___