Сол Беллоу
В Иерусалим и назад: личный отчет



    Американский еврейский писатель Сол Беллоу родился в 1915 г. в Канаде и вырос в Чикаго. Он учился в университетах Чикаго, Северо-Запада (Northwestern) и Висконсина, специализировался в антропологии, читал лекции в университетах Принстона и Нью-Йорка, провел немало времени в путешествиях по Европе и жил в Париже. Писатель был действительным членом американских и европейских обществ по развитию культуры (напр., National Institute of Arts and Letters), получил множество наград, как, например, Нобелевская премия (1976 г., еще один американец после Джона Стейнбека в 1962 г.). При вручении награды Королевская Шведская академия особо подчеркнула значение книги С.Беллоу "Лови день" (Seize the Day, 1957 г.), назвав ее классикой современности. Сол Беллоу получил также награду за достижения в области еврейской культуры.
    
    Перу Сола Беллоу принадлежат десятки рассказов, опубликованных ведущими американскими журналами, и известные романы, как, например, Dangling Man (1944 г., первая, но не единственная его книга, где он исследует антисемитизм), Herzog (1964), Mr. Sammler's Planet (1970), Humboldt's Gift (1975) и др.
    
    Разнообразную информацию о жизни и творчестве С.Беллоу (на англ. яз.) можно найти здесь:
    http://dir.yahoo.com/Arts/Humanities/Literature/Authors/Literary_Fiction/Bellow__Saul/
    http://www.jewishculture.org/1998/jcaabellows.htm
    
    Предлагаемый текст - отрывки из документальной книги Сола Беллоу, в которой мы находим не только очень лично переданный "отчет" о путешествии, но и множество фактов современной политики и философские размышления (особое внимание Беллоу уделяет экзистенциализму: он нередко встречался с Полем Сартром).
    
    Источник:
    Saul Bellow. To Jerusalem and Back: A Personal Account. Middlesex (England): Penguin Books, 1978.
    
    Перевод а английского Надежды Любомудровой..
    
    


     К полетам в Израиль применяются особо строгие меры безопасности: багаж досматривают, мужчин обыскивают, женщин проверяют, водя по ним электронным детектором. Затем открывают ручную кладь. У всех истощается терпение. Очередь продвигается с большим трудом, потому что множество хасидов, с их широкими шляпами, и пейсами, и бахромой, высадившиеся в аэропорту Хитроу, слишком беспокойны для организованного ожидания: они бегают туда и сюда, жестикулируют, громко восклицают. В проходах от них тесно. Не менее двухсот хасидов направляются в Израиль для того, чтобы участвовать в церемонии обрезания первородного сына их духовного лидера, Рабби Белцера (Belzer Rabbi). Вступив на борт Боинга-747, моя жена Александра и я проходим сквозь строй - темные глаза залегают в засадах из волос. Ни эти широкие шляпы, ни пейсы, ни бахрома для меня не новы. Они - словно мое вернувшееся детство. В шестилетнем возрасте я и сам носил под рубашкой таллит катан (или scapular) из зеленого набивного ситца - а у них он из белого льна. Бог повелел Моисею говорить с детьми Израиля и обязать их сделать бахрому на одеждах. Так они и носят ее уже четыре тысячи лет. Мы находим свои места, два в ряду из трех кресел, где-то в хвосте самолета. Третье место занимает молодой хасид, он весьма встревоженно смотрит на меня и спрашивает:
    
    - Вы говорите на идише?
    - Да, конечно - отвечаю я.
    - Я не могу сидеть рядом с вашей женой. Пожалуйста, сядьте между нами, окажите мне любезность, - говорит он.
    - Да, пожалуйста.
    
    Я занимаю среднее место, что мне не нравится, но я не сержусь. Скорее, мне любопытно. "Нашему" хасиду где-то около тридцати. Лицо его прыщаво, шея тонка, большие голубые глаза выпучены, нижняя губа выступает. Лицо его не современно. В нем отражены не сегодняшние и не здешние мысли и чувства - мысли и чувства, которые, конечно, ничем не хуже нынешних и здешних. И хотя ему не положено сидеть рядом с чужой женщиной или даже смотреть на нее и разговаривать с ней никоим образом (все это, наверное, уберегает его от множества лишних осложнений), он, очевидно, добрый малый и пребывает в хорошем расположении духа. Да и все присутствующие хасиды в хорошем настроении; они энергично снуют по проходам, беседуют, нетерпеливо ждут длинной очереди в туалет, хлопотливые и занятые чем-то своим, словно стадо гусей. Они не обращают никакого внимания на знаки и надписи, словно не понимают по-английски. Стюардесс это страшно нервирует, и, когда я спрашиваю у одной из них, когда подадут напитки, она кричит: "Вернитесь на свое место!!!". Голос ее настолько пронзителен, что я ретируюсь. Я-то - да, но не оживленные хасидим, торжествующие свою победу по всему салону. Гойские приказания для них пустой звук: стюардессы - лишь бесплотные служанки в униформе.
    
    Ожидая осложнений, я попросил стюардессу подать мне кошерный ленч. "Не могу, у нас даже нет достаточно продуктов для них, - ответила она. Мы были не готовы к этому". Ее британские глаза пылают, грудь трепещет от гнева: "Мы должны отклониться от курса и зайти в Рим за их особой пищей".
    
    Моя жена любопытствует, почему я попросил кошерный ленч. "Да потому, что как только мне принесут обед с курицей, этот молодой человек будет вне себя", - объясняю я.
    
    А он и есть вне себя. Холодом смерти веет от цыпленка British Airways. Но я же голоден после трех часов всей этой маеты с безопасностью в аэропорту Хитроу! Молодой хасид отшатывается при виде поданного мне подноса. Он снова обращается ко мне на идиш: - Я должен поговорить с вами. Вы не обидитесь?
    - Нет, не думаю.
    - Вы, может, захотите закатить мне пощечину...
    - С чего бы это?
    - Вы же еврей. Вы наверняка еврей, мы же разговариваем на идиш. И как же вы можете есть это!
    - Что, выглядит ужасно?
    - Вы не должны к этому прикасаться. Мои родственницы дали мне с собой бутерброды с кошерной говядиной. А ваша жена еврейка?
    Тут мне приходится лгать. Александра - румынка. Но не могу же я шокировать его всем сразу, так что я говорю:
    - Ее не воспитывали по-еврейски.
    - Она не знает идиша?
    - Ни слова. Но вы меня извините, мне нужно поесть.
    - Может, сделаете одолжение, поедите лучше моей кошерной еды?
    - С удовольствием.
    - Тогда так: я дам вам бутерброд, но с одним условием: вы никогда, понимаете, никогда не должны есть trephena!
    - Нет, этого я пообещать не могу. Вы требуете слишком многого, и всего за один бутерброд.
    - Но у меня обязанность по отношению к вам, - говорит он. - Может, выслушаете деловое предложение?
    - Конечно, выслушаю.
    - Так давайте заключим сделку. Я готов платить вам. Если вы не будете есть ничего, кроме кошерной пищи, в течение всей вашей оставшейся жизни я буду высылать вам пятнадцать долларов в неделю.
    - Это очень щедро, - говорю я.
    - Ну так вы ведь еврей, - говорит он, - я должен попытаться спасти вас.
    - А как вы зарабатываете деньги?
    - Я работаю на трикотажной фабрике в Нью-Джерси. Мы там все хасидим. Мой начальник - хасид. Я переехал туда из Израиля пять лет назад из-за женитьбы. Мой рабби живет в Иерусалиме.
    - А как же выходит, что вы не знаете английского?
    - А на что мне английский? Итак, я вас спрашиваю: согласны вы получать от меня пятнадцать долларов?
    - Кошерная еда стоит дороже, чем любая другая, - говорю я. - Пятнадцати долларов хватить не может.
    - Я готов согласиться на двадцать пять.
    - Нет, я не приму такой жертвы.
    
    Он, пожав плечами, оставляет этот разговор. Я принимаюсь за своего дважды проклятого цыпленка: ем с чувством вины, аппетит испорчен. Молодой хасид открывает свой молитвенник. "Он такой благочестивый, - говорит моя жена. - Интересно, молится ли он за тебя". Ее веселит мое замешательство.
    
    Как только убрали подносы, хасиды тут же заполнили салоны для своей Minchah, раскачиваясь и вытягивая шеи вверх. Создаваемая общей молитвой связь между людьми очень сильна. Это - то, что держало евреев вместе в течение тысячелетий.
    
    - Мне они нравятся, - говорит моя жена, - они такие оживленные, как дети.
    - Но тебе показалось бы трудноватым житье вместе с ними, - отвечаю я. - Тебе пришлось бы все делать по их разумению, и выбора у тебя бы не было.
    - Зато они такие бодрые, держатся так тепло и естественно. Мне нравятся их одежды. А не мог бы ты и себе купить такую шляпу?
    - Не думаю, что они продают такие шляпы посторонним.
    
    Когда "наш" хасид возвращается после молитвы на свое место, я говорю ему, что моя жена, образованная женщина, будет читать лекции в университете Иерусалима.
    - А кто она по профессии?
    - Математик.
    Ему непонятно: Как это? Я пытаюсь объяснить. Он говорит: "Ничего подобного не слышал. Так что конкретно они делают?" Я поражен. Было ясно, насколько невинен этот человек, но я в жизни не верил, что что можно не знать таких вещей.
    - Ну, не знаете вы, кто такие математики. А физики? Вы слышали когда-либо имя Эйнштейн?
    - Никогда. А кто он?
    Этого уже многовато для меня. Я замолкаю и задумываюсь над данным явлением. Люди с забитыми головами, с их культурой всезнаек, касающейся поверности всех вещей, слыхали об Эйнштейне. Но знают ли они что-либо о том, что они слыхали? Сомневаюсь. А эти хасиды намеренно предпочитают не знать. Что ж, я открываю книжку и пытаюсь погрузиться в чистую политику. Дюжина хасидов, стоящих в очередь в туалет, внимательно смотрят на нас сверху.
    
    Мы приземляемся, выходим наружу и движемся своими раздельными путями. У раздачи багажа я снова вижу "своего" молодого хасида, и мы глядим друг на друга в последний раз. Во мне он видит пример того, как изуродовала современность семя Авраама. В нем я вижу осколок истории, древности. Как если бы пуританские одежды и обычаи XVII века обнаружились в районе Бостона или Плимута. Израиль, бесстрастно принимающий нас, привык к странным пришельцам. Но, опять-таки, сам Израиль - нечто в своем роде.
    
    


    
    Перед тем как я покинул Чикаго, критик-искусствовед Гаролд Розенберг сказал мне: "Что, едешь в Иерусалим? Полагаешь, что люди там дадут тебе свободно беседовать? Не заблуждайся: они тебе там напрочь мозги заговорят". Он говорил со мной как еврей с евреем, имея в виду еврейскую силу речи. Если вдруг во время полета откроется дверь, вас унесет в пространство. Здесь, в Иерусалиме, как только вы закрываете за собой дверь в свою квартиру, вас уносит в пространство разговоров: разоблачения, аргументы, разглагольствования, анализ, теория, увещевания, угрозы, пророчества. От дипломатов вы услышите уклончивые ответы, от официальных лиц - осторожные и недоброжелательные заявления, в которых искажаются и перефразируются ваши собственные вопросы; от родителей и детей - размежевания насмерть, от друзей, которые станут распространяться на затронутые темы, - страстные речи, гневные проклятия Западной Европе, России, Америке. Я внимательно слушаю, куда более внимательно, чем когда-либо в своей жизни, но у меня постоянно возникает чувство, что я утопаю в безбрежном море.
    
    Предмет всего этого разговора, по самой своей сути, - выживание; выживание цивилизованного общества, созданного в Израиле за несколько десятилетий. Вначале это трудно понять: окружение весьма цивилизованно. Вы находитесь в городе, как и в любом другом - впрочем, не совсем: Иерусалим - единственный древний город из всех виданных мной, где древности не выставлены экспонатами, а являются частью повседневности. Но все же это - город современный, с современными коммуникациями. Вы отовариваетесь в супермаркетах, вы звоните друзьям по телефону, слушаете игру симфонических оркестров по радио. Но - вдруг симфония прерывается - сообщение: бомба террориста. Новый взрыв у кофейни на улице Яффа; погибло шестеро молодых людей, ранено тридцать восемь. Расстроенные, вы оставляете свой цивилизованный напиток. С горечью вы идете на цивилизованный обед. Бомбы взрываются повсеместно. И в Лондоне взорвался динамит: разница в том, что, если бомба возровалась в ресторане на Уэст-Энде, все же фундаментальное право Англии на существование сомнениям не подвергается.
    
    И все же и тут вы сидите в ресторане с симпатичными людьми так же, как и везде. Вы знаете, что официантка потеряла сына, а ее сестра - всех детей в войне 1973 года; вам известно, что на этой иерусалимской улице, с ее нежной ночной прохладой, сладким запахом цветов и зелеными тенями под фонарем есть много родителей, потерявших своих детей. А на улице Яффа еще одна бомба только что убила шестерых подростков, только что вышедших после занятий в вечерней школе и остановившихся перекусить булочками. Но в уютной атмосфере раздачи кушаний и наполнения стаканов мысли о враге-разрушителе как-то не идут в голову. Что вы понимаете - это то, что с созданием еврейского государства один факт в жизни евреев не изменился: нельзя принимать свою жизнь как само собой разумеющееся. Другим можно, вам - нельзя. Я не хочу сказать, что другим живется легче и приятнее при каком-нибудь приличном режиме. Нет - это значит лишь то, что евреи - потому, что они евреи - никогда не имели возможности считать естественное право на жизнь своим естественным правом.
    
    Кстати сказать, многие израильтяне отказываются признать то, что эта исторически сложившаяся проблема и теперь не исчезла. Мне кажется, что они видят себя утвержденной и непобедимой силой. Их цель поставлена и достигнута: они - нация среди наций и таковыми пребудут. Для того, чтобы осознать реальность, нужно оторвать свое восприятие как от подобных заявлений, так и от "цивилизованной" внешности. Как же найти выход из этой тревожной проблемы - вот что реально в Израиле. Национализм не имеет адекватной основы. Неверно соглашаться с Джорджем Стейнером, сказавшим, что сионизм был создан националистами-евреями, вдохновленными Бисмарком и принявшими прусскую модель. Евреи не стали националистами потому, что они черпали силу в чем-то похожем на германское Blut und Eisen; они - единственный народ на земле, так и не завоевавший неоспоримое право на владение землей своего рождения. Это право пока что им так не предоставлено - даже либеральным Западом.
    
    В то же время евреи названы (господином Стейнером) - и сами себя называют более справедливым и нравственным народом, чем другие народы.



    
[Беседа на официальном обеде с И.Рабином]
.

    Арабы, говорит господин Рабин, не заинтересованы в территориальных концессиях и никогда ими не удовлетворятся. Они считают себя владельцами и хозяевами этой земли. Евреи и христиане в исламском обществе - люди второго сорта. Выходит - делать им какие-либо предложения - мы дадим вам то или это взамен за уважение и мир - не имеет смысла. Надежда лишь на то, что арабские страны разбогатеют и разовьются и тем самым их враждебность уменьшится - они будут заняты не войной, а своей экономикой... Я ничего не отвечаю, но сильно сомневаюсь. Теорию г-на Рабина можно проверить на практике, глядя на Ливан, где нынешние фанатики-экстремисты убивают людей на улицах когда-то процветавшего Бейрута. Может быть, легче иметь дело с феодальными монархами, чем с европеизированными молодыми леваками, будущими лидерами... Далее г-н Рабин говорит о том, что силы арабов будут уменьшаться по мере того как Европа и Америка разовьют собственные источники энергии. Я же спрашиваю себя, как много времени на это понадобится. Шесть лет? Восемь? Десять? И все это время Израилю нужно будет получать миллиарды долларов от США, у которых имеются собственные интересы в арабском мире. Это я тоже не говорю вслух г-ну Рабину. Я же пришел слушать, а не спорить. И я лишь вскользь замечаю, что Соединенные Штаты свои энергетические проблемы так быстро не решают.
    
    Я спрашиваю г-на Рабина, что он думает по поводу целей политики русских в этом регионе. Он говорит, что русские производят беспорядок на Ближнем Востоке для того, чтобы досадить Соединенным Штатам, но что они избегают мировой войны. Прямые столкновения не нужны. Русские могут лучше преуспеть непрямыми путями. Они надеются "финляндизировать" Западную Европу. Когда скончается Тито, они попытаются проникнуть в Югославию. Им не по нутру новая демократическая линия итальянской и французской компартий, но если эти партии придут к власти, Америка может отойти от Западной Европы, оставив русских единственной силой на континенте. Тогда - "финляндизация". Данный термин, широко употребляемый в эти дни, означает, что к некоторым завоеваниям русских отнесутся легче. Советы ведь не сотворили в Финляндии то, что они сотворили в Праге.
    
    К концу обеда разговор обращается к важному, но так и недооцененному предмету - общественному мнению. Г-н Рабин признает, что до сих пор Израиль не преуспел в создании значимого общественного мнения. Я говорю, что арабская пропаганда становися исключительно эффективной и завоевывает победные позиции в мире. Да, есть у них такой талант, говорит г-н Рабин, да только это - не главная забота Израиля. Я же с этим согласиться не могу.
    
    У арабов - огромное преимущество в том, что им симпатизируют левые. Как-то Раймон Арон подсчитал, что французская интеллигенция "марксирована" на 80 %. Французские интеллектуалы все еще - невероятно престижная группа, что невероятно и необъяснимо, потому что в Америке есть интеллектуалы, которые легко докажут, что культурный уровень Парижа ничем не выше Буэнос-Айреса. Но авторитет интеллектуалов еще не исчерпался за последние десятилетия благодаря многовековой традиции, так что с их мнением все еще считаются в мире. Как во Франции, так и в Германии, Англии и США леваки-интеллектуалы, говоря об Израиле, продолжают пользоваться марксистскими категориями: финансовый капитал, колониализм, империализм. Стоит арабским националистам лишь выдвинуть анти-империалистические и антикапиталистические лозунги, как они получают поддержку Запада. Кроме того, в Германии и Франции не исчезла заметная традиция антисемитизма. Антисемитский социализм, увы, имеет долгую и грязную историю, но лично я сомневаюсь в том, что этот обветшалый левый антисемитизм имеет сейчас какое-либо значение в среде европейских интеллектуалов. Они - не оголтелые антисемиты. Для них достаточно подумать о том, что Израиль живет на американские субсидии и служит американским империалистическим целям на Ближнем Востоке. (Между прочим, Сартр это отрицал). Так что Европа полна левых симпатий, которыми пользуются Египет, Сирия и ООП. Немало американских радикалов тоже на их стороне.
    





    
[О взглядах Жана-Поля Сартра. Беллоу пересказывает интервью с Сартром, полностью его можно прочесть: Sartre Looks at the Middle East Again. An Interview. - Midstream, August-September, 1969, pp.37-48. Здесь приводится в отрывках. - Н.Л.].

    
    Между Сартром и любым политическим вопросом всегда стояли Соединенные Штаты. В мире - две супердержавы, но только одна из них являлась для него явным злом. Когда речь заходила об Израиле, Сартра, как его сторонника, всегда занимало отделение интересов Израиля от американских интересов. В одном из прочитанных мной интервью 1969 года Сартр выразил огромное сочувствие Израилю. Он сказал, что в израильско-арабском конфликте не было справедливости ни с той, ни с другой стороны, и он настаивал на том, что обвинение Израиля в том, что тот инструмент американского империализма, неверен. Но что более важно, говорил Сартр, - это израильская экономика, которая "не построена так, чтобы функционировать самостоятельно. Экономика такой страны, как Израиль, должна быть целиком сфокусирована на Ближнем Востоке, а в реальности она такова: наполовину - как у развитой страны, а наполовину - как у страны отсталой... <...> Сартр завершил свой крайне оригинальный анализ положения тем, что отметил долгосрочную зависимость Израиля от германский репараций и нынешнюю опору - деньги, полученные от "произраильских евреев Нью-Йорка". "Абсурдно говорить, - сказал он, - об Израиле как об авангарде американского империализма, но в действительности Израиль нуждается в поддержке американских евреев". <...>
    
    В интервью 1969 г. Сартр, чьи взгляды в целом разделялись европейскими левыми, высказал симпатии к Израилю. В то же время он желал революции в арабском мире. Он надеялся, что народные левые режимы в арабских странах легче воспримут факт существования Израиля. Сартр с воодушевлением дирижировал оркестром, но мелодии, которые игрались, были не те, которые он сочинил в своем простосердечии. Марксистко-ленинистские арабские лидеры были и остались даже более враждебно настроены к Израилю, чем феодальные принцы нефтяных княжеств. Арабские марксисты не согласны с тем, что в Израиле может появиться левое движение, но Сартр утверждает, что "классовая борьба существует в израиле, как и везде... и таким образом, и там есть элементы левого движения". Однако, сожалеет он, "невозможно пригласить и арабов и израильтян на один съезд - нельзя, потому что арабы этого не желают". - "Но почему нужно всегда уступать арабскому бойкоту?" - спрашивает интервьюер. "Потому, - отвечает Сартр, - что левые круги, похоже, куда более сочувствуют некоторым освободительным движениям - как, например, для нас Алжир - чем правительству страны, которой до сих пор никто не угрожал, как это происходит сейчас. Для нас реальной проблемой было всегда: что происходит в Алжире? Как дела у левых в Марокко? Какое значение имеет Асуанская плотина? Предпринимает ли Насер настоящие социалистические шаги в Египте?... На деле, это позорно - не приглашать левых представителей из Израиля, но если мы их пригласим, то - не будем лицемерить - это будет означать: не пригласить представителей арабских". Иными словами, есть миллионы арабов; в политическом отношении они велики. Ни Госдепартамент, ни Политбюро, ни Жан-Поль Сартр не могут себе позволить игнорировать их. <...>
    Сартр и другие явно хотят, чтобы евреи были исключительно исключительными. А может, сами евреи создали это требование. Израиль предпринял огромные усилия на пути создания демократического, равноправного, способного к переменам общества. Оно, по сути, изменило евреев. В гитлеровской Европе их отправили на бойню. В 1948 году выжившие стали замечательными воинами. Бездомные в изгнании, они стали фермерами. Мамлюки приказали, чтобы прибрежные равнины Палестины стали пустыней - они превратили их в сад. Очевидно, евреи приняли на себя историческую обязанность быть исключительными. Их принуждали этому следовать, они сами этому и следовали. Теперь следует вопрос - можно ли большего требовать и от других народов. От других народов этого еще не потребовали.
    
    

        
___Реклама___