Еврей

    Вера не есть знание. Обычно это говорят, чтобы напомнить, как хороша вера. Увы, человек способен извратить все. Если бы вера была знанием, то христиане были бы снисходительны к иудеям, а мусульмане к христианам. Не сердятся ведь профессора математики на первоклассников за незнание алгебры. Так христиане, верующие в Бога, Единого в Трех Лицах не должны бы сердиться на иудеев, верующих в Бога Единого. Разумеется, справедливым должно быть и обратное: если бы вера была знанием, иудеи относились бы к христианам снисходительно, словно к человеку контуженному, страдающему амнезией.
    На деле вновь и вновь «межконфессиональный диалог» приводит к драчке, к выплеску фанатизма и взаимного высокомерия либо, что ничуть не лучше, к готовности из любезности солгать о собственной вере. Вера не знание, а жизнь с Богом, и потому примириться с тем, кто говорит о Боге на твоем языке, но иначе чем ты, так же трудно, как пригласить на поминки по родному отцу женщину, которая стала на похоронах кричать, что покойный ее любил и бегал к ней, чтобы спастись от ненавистных ему жены и детей.
    Будучи христианином, я не могу не признать, что вина иудеев во взаимной ненависти меньше. Чудо уже и то, что Иисус нашел множество иудеев, в том числе из тогдашней элиты, которые поверили в Него как Мессию и стали истоком Церкви. Новый Завет вытекает из Ветхого – то есть, отличается от него так же, как устье реки от истока. Что Иисус и есть Христос – это сейчас христианам кажется естественным как прорастание желудя в дуб, а на самом деле так же фантастично, как возникновение жизни из смеси аминокислот с морской водой, пронизанной молнией (если жизнь действительно возникла из этого, давно это было, мало кто помнит). Ветхий Завет пророчил об Иисусе, но все равно оставался зазор между пророчеством и Иисусом, и зазор не маленький - как раз такой, чтобы оставить за людьми свободу верить либо не верить в исполнение обетования.
    Для христианина иудаизм – не просто промежуточный лагерь на склоне горы, без которого невозможно было бы подняться к вершине. Это можно сказать про язычество, но иудаизм – это лагерь на вершине горы. Тут обитает тот же Бог, который обитает в христианских храмах. Как может на одной вершине умещаться два лагеря? А это обычное чудо Божие. Именно поэтому по отношению к иудеям неуместно сочувствие, уместное по отношению ко всем нехристианами. Соседи!
    Поэтому церковные иерархи всех конфессий говорят об иудеях по меньшей мере вежливо. Они не заявляют, что «жиды Христа распяли», потому что знают, что распяли Христа всем миром. Они не говорят, что «евреи отвергли Христа», потому что знают: все, кто принял Христа, были евреи, хотя не все евреи приняли Христа. Но ведь и к любой другой нации это тоже относится.
    Но уже издали русские же христиане книгу, в которой обличают Патриарху именно за ту речь перед иудеями. Вновь и вновь слышны голоса: вовсе не Христа ждут иудеи, а антихриста, вовсе не в нашего Бога, не в Бога Библии веруют, а в ужасные измышления каббалы.
    Если бы вера была знанием! Тогда людей, бросающих подобные обвинения, можно было бы убедить – доказать им цитатами, что у них искаженные представления о современном иудаизме. Но речь идет о жизни: если человек не может жить со своим Богом, не отпихивая от Него окружающих, значит, что-то неблагополучно в человеке, в самом человеке, а не в его знаниях. Математики тоже ведь агрессивны не в зависимости от своих познаний в интегралах. Сводить все на психологию противника – не лучший полемический прием; но здесь ведь как раз нет никакой полемики с теми, кто отказывает иудеям в праве считаться верующими в Бога Библии, ожидающими Христа. Есть необходимость понять этих людей, чтобы никогда не спорить с ними, чтобы знать: речь не об Истине, а о живых сердцах, которые где-то надорвались.
    Жизнь с Богом есть прославление Бога; поэтому ее сравнивают с жизнью брачной, которая есть – в идеале – взаимное прославление супругов. Подлинно верующий христианин называет себя православным, потому что он правильно славит Бога, славит Его как Троицу. Но бывает, что человеку не хочется славить Бога – и знает, как надо, да не хочется (почему – отгадывать не будем, вот тут уж точно не надо залезать в чужую душу; да и загадки особой нет, всякий сам поймет). Вот тогда он начинает отвлекаться на посторонние занятия. Самое из них соблазнительное - борьба с теми, кто славит Бога неправильно или, что то же, славит неправильное божество.
    Сатана усугубляет соблазн, показывая на святых, которые боролись с неправославием. Так не потому же они святые, что боролись, а потому, что каялись в неведомых самим себе грехах – и борьба с инаковерующими была таким неведомым тогда грехом. Да никогда святые не занимали все свое время борьбой – она оставалась делом побочным, а главным оставалось все то же: правильно славить Бога. Именно поэтому среди святых никто не посвящал всю свою жизнь и творчество борьбе с ересями, а среди профессиональных борцов с ересями нет святых.
    В отношениях с иудаизмом соблазн бороться с ним как с ересью тем сильнее, что иудаизм не является ересью. Иудеи отвергли Троицу, но не Единого Бога, отвергли Иисуса, но ждут Христа. Может ли это понять христианин? Конечно, ведь и в жизни христиан не все совершенно, и мы знаем Бога не в полноте его. Вот семья, в которой посадили отца, когда старшему сыну было семь лет, а младшему год. Отец вернулся через десять лет - и старший не узнал отца своих радужных воспоминаний в изможденном, угрюмом старике; младший же принял его с готовностью. Отец ушел из дому, пообещав вернуться – и вот теперь уже старший сын ждет отца в уверенности, что тот еще не приходил, и смеется над младшим, который знает, что то будет не первое Пришествие, а второе. Как младшему посмеяться над старшим? Разумеется, никак.
    Иудаизм продолжает существовать после Христа не потому, что евреи жестоковыйны, не потому, что они хуже других людей, а потому что они подлинно люди. Человек не может не быть свободен. Иудаизм есть, так как есть свобода. Невозможно доказать воскресения Христа, невозможно доказать даже, что Иисус есть Христос – а раз невозможно доказать, значит к Христу приходят через веру, а не через доказательство. А где вера – там всегда и неверие; и совершенно неважно, большинство или меньшинство иудеев не верует во Христа, потому что свободу верить осуществляет не большинство или меньшинство, а каждая личность наособицу. Другое дело, что не верить легче, и именно иудеи, бывшие малым стадом среди язычников, отлично это знают. Свобода неверия реализуется обязательно и легко. Напротив, свобода верить осуществляет себя не всегда, хотя всегда затруднено. Она не столько даже осуществляет себя, сколько принимает веру из рук Того, в Кого верует. Вера в Единого Бога труднее веры во многих богов; веры в Единого и Триединого Бога труднее веры в Единого Бога. Все это просто и понятно.
    Непонятность и сложность начинаются там, где начинается христианский анти-иудаизм. Он иной природы, нежели антисемитизм языческий – тот был бунтом свободы против веры в Единого Бога. Христианский антииудаизм иной природы, нежели национализм и фашизм. То были языческие идеологии, в них религия плодородия бунтовала против религии жертвы. Фашизм, как и коммунизм, есть бунт религиозности холопской, магической – против религиозности освобождения и творчества. Поэтому лукавят те, которые Освенцим сваливают на Евангелие. После этого – не вследствие этого. Фашизм стоит между Освенцимом и христианством, и фашизм направлен не на Ветхий Завет, а на Ветхий и Новый Заветы.
    Христианское покаяние часто перерождается в нехристианские угрызения совести – пустые, глупые, вредные, поскольку ложные. Аристократически благородно брать на себя вину за Освенцим – или ГУЛаг. Но христиане – не аристократы мира сего. Кодекс дворянской чести не исключает лживости, а Бог требует чести, основанной на честности. Поэтому говорить о фашизме как о форме антииудейского христианства – означает перегибать палку. Умные иудеи протестуют против этого, как умные негры протестуют против белых, которые начинают утверждать, что все несчастья негров – от белой расы. Расизм наизнанку остается расизмом, видением мира в ложном свете. Думаю, еврею неприятно и неловко, когда христиане начинают слюнявить его выпрашиванием прощения за то, что в христианстве корень антисемитизма; антисемитизм и древнее христианства, и распространеннее его.
    Но христианский антииудаизм, безусловно, существует. Он именно характерен для христиан верующих, начитанных, умных, живых. Он отличен от антисемитизма бытового, животного. Сущность его страх и следствие страха – агрессия. Сын бунтует против отца, когда боится повторить ошибки отца или когда боится оказаться недостойным отца. Учитель бьет ученика, когда понимает, что потерпел педагогический провал. Христианин боится иудея, когда боится слабости своей собственной веры. Христианская вера трудна – именно поэтому христианин всегда сознает, что верует недостаточно твердо. Он нападает на иудея с той силой, с которой хотел бы выкорчевать в себе сомнения в истинности Евангелия.
    Это ложный путь борьбы со своим маловерием, но самый легкий. Не иудею – себе пытались доказать мессианство Иисуса те средневековые богословы, которые вступали в диспуты с иудеями. Но как можно доказать то, во что можно лишь верить? Мало было веры – и громоздили доказательства, которые не помогали ни обращению иудеев, ни укреплению собственной веры. И гнали иудеев – из Испании, из Германии – и убивали иудеев из страха перед необходимостью не доказать Христа, а верить во Христа. «Мы доказали им, что Иисус есть Христос, а они не верят – ату их». Абсурд! Нельзя доказать веру, и верующий это понимает. Гонения на иудеев показывали прежде всего, что гонители не веруют, скрывают собственное неверие от самих себя, пытаются доказать веру – другим доказать, но лишь для того, чтобы самим убедиться.
    Иудей, свободно отвергающий Христа (и не только иудей, но и атеист; закавыка в том, что иудей свободнее отвергает Христа, ибо не отягощен атеистическими предубеждениями) досадителен не всем христианам, а тем, которые принимают Христа несвободно. Можно верить искренне и, увы, рабски, делая из веры средство угнетения самого себя, перевоспитания самого себя, самосовершенствования, выслуживания. Такое угодничество – в современном значении слова – противоречит самой сути веры во Христа. Святых угодников теперь вернее было бы называть любовниками, но и это слово испоганили; но нельзя испоганить того факта, что святые – не из страха подыскиваются к Богу, но любят Бога. Они бегут к Богу, чтобы побыть с ним, любовь помогает им преодолеть чувство собственного недостоинства, каяться не для того, чтобы стать достойным Бога, а чтобы и в недостоинстве оставаться с Ним. Но, разумеется, легче каяться не для того, чтобы прибежать к Богу, а для того, чтобы убежать от себя, забыть, какой ты – настоящий. Такие кающиеся убегают в ханжество, в агрессивность, начинают думать о себе, как о святых, которым уже дано право судить кого-то.
    Разумеется, от себя не убежишь, преследуя другого. Чтобы победить страх и неверие внутри себя, надо бежать внутрь собственной души, а не лезть с кирпичом в чужую. Обращение иудея в христианскую веру будет для инквизитора доказательством истинности его веры; доказательством, но не лекарством от неверия. Оно останется. Неверие, страх перед собственной мало верой преодолеваются совсем другим. Требуется честность: сказать себя, что я слабый, вера моя ледащая, и никакими внешними подпорками тут делу не поможешь. Требуется надежда: сказать себе, что Иисус все это знает и согласен принять меня таким, побыть рядом со мной-маловером, невзирая на маловерие. Требуется любовь: и ради Иисуса я, пожалуй, буду и проповедовать, не чтобы кому-то что-то доказать, просто потому, что и малая вера хочет пищать. Но всегда и постоянно буду помнить, что ничего не спасает, что внутри меня, что от меня, но лишь то, что от Христа, лишь Дух Божий.
    Осознать слабость своей веры тем сложнее, что иудеи нападают не на слабость нашей веры, а на саму нашу веру. Да, нападают. Они делают это не тайно, но ужасно путано, скрывая антихристианство свое от самих себя. Борются как бы с антисемитизмом и нацизмом, но для того, чтобы победить Христа – не всегда, конечно, но достаточно часто. Самим борцам полезно осознать, с чем они борются, распутать свои мысли и чувства. Антисемитизм мерзок сам по себе, нацизм мерзок сам по себе, и если кому-то мерзко христианство, то и пишите о том, что Христос – не Мессия, не Сын Божий, что Он лгал, говоря о Себе как об Истине и единственном Пути. Не стоит бороться сразу с двумя зайцами: христианством и антисемитизмом, тем более не стоит утверждать, что это один заяц.
    Иудей часто согласен терпеть Церковь, но лишь такую, которая бы анафематствовала всех антисемитов, извергла бы их из себя так же, как синагога извергла из себя христиан. Нужно терпеливо к этому относиться, ибо тут как раз и проявляется неспособность понять, что христианство от иудаизма отлично качественно, ибо Сын Божий потребовал от нового Израиля то, чего не требовал Отец от древнего Израиля – терпимости. Хотите, чтобы Церковь уничтожила возможность для своих членов быть националистами и антисемитами? А не хотите ли вы, чтобы Церковь уничтожила у своих членов способность к прелюбодеянию делом и, согласно Евангелию, даже и мыслью? Кастрировать для этого мало, надо будет еще и в газовую камеру отправить? Так очень быстро, если задуматься, мы обнаруживаем, что борцы с антисемитизмом поражены тем же вирусом, что и антисемиты: желанием сделать все так, как удобно и привычно людям, а не Богу, исправить мозги и сердца в соответствии со своими взглядами на добро.
    Иудей, как и всякий человек – превосходный субъект для терпимости, ибо в нем есть что терпеть. Еврей – не ангел (справедливо и обратное; это я говорю не как ангел, а уже как еврей – во всяком случае, еврей по матери). Как и всякий народ, еврейский народ (понятый как народ, создавший современное государство Израиль) склонен к национализму, причем он не желает в национализме признаваться. Поэтому, к примеру, иудеи считают, что “в законодательстве Израиля нет ничего, что ущемляло бы людей по национальному или религиозному признаку”, что в Израиле есть лишь “статус наибольшего благоприятствования для тех людей, которых государство в первую очередь хочет видеть своими гражданами. “Статус наибольшего благоприятствования” для иудеев есть одновременно дискриминация христиан в Израиле, такая дискриминация есть, и не так стыдно, что она есть, как стыдно делать вид, что ее нет. Но более всего стыдно начинать из-за этого сердиться на евреев. На евреев нельзя сердиться за то, что они не ангелы и не христиане, тем более нельзя на них сердиться за то, что они ведут себя как люди, грешные. Да, для верующего иудея хороший христианин – лишь тот, кто считает исповедание Христа антисемитизмом, хороша та Церковь, которая скажет, что не нужно называть Христа Мессией. Так и для христиан хороший иудей тот, который считает Иисуса Мессией – разве не так?
    Вовсе не нужно становиться евреем, чтобы перестать быть антисемитом, вовсе не нужно отрекаться от Абсолютной Истины Христа, чтобы любить евреев, или, говоря суконным языком международных конференций, «организовать православно-иудейский диалог». Наоборот: нужно не менее, а более верить во Христа, чтобы перестать быть антисемитом (прелюбодеем, вором, завистником), нужно более быть христианином, чтобы стать иудеем, подобным апостолу Павлу или апостолу Петру. Нужно не делать Христа менее Богом, чтобы «искупить» Освенцим, а нужно более молиться Христу именно как Богу, молиться о погибших в Освенциме – обо всех погибших, об иудеях и католиках, и особенно о неверующих, за которых некому помолиться, которым ни в одной стране мира не построят мемориала - молиться о том, чтобы Абсолютная Истина, не переставая быть Абсолютной, приняла каждого в Свои объятья. Нужно не отрекаться от Истины ради Милости, но готовиться к тому, что все мы – православные и католики, иудеи и атеисты – встретимся на Суде, Суде Страшном, ибо на нем не будет поблажек антифашистам и антисемитам, борцам с фашизмом и борцам с антисемитизмом, архиереям и интеллигентам, но будет встреча столь далеко отстоящих в нашей собственной жизни Истины и Милости.