11_Грета Ионкис Ефим Эткинд о времени и о себе
Грета Ионкис
Ефим Эткинд о времени и о себе


     Профессора Эткинда я впервые услышала не на лекции, не на конференции, а на гражданской панихиде по Льву Копелеву в Кёльне. Его уход он переживал как тяжёлую утрату. Его поколение - поколение ровесников Октября – подошло к рубежу. И вот год назад пришло скорбное известие о смерти Ефима Григорьевича Эткинда. Однако закон сохранения интеллектуальной энергии, в который он верил, срабатывает, и перед нами изданная в 2001 году в его родном Санкт-Петербурге книга «Записки незаговорщика. Барселонская проза».
     По существу это две книги. Первая – автобиографическая, посвящённая гражданской казни автора, которая состоялась в апреле 1974 года. Она написана уже в изгнании и издана в Лондоне в 1977 году. На родине Эткинда она издаётся впервые. Вторая книга – это «собранье пёстрых глав», среди которых воспоминания о детстве и семье, рассказы о современниках, рецензии-эссе о книгах-дневниках. Дневник немецкого филолога Виктора Клемперера, по книгам которого учился студент-Эткинд, издан в ФРГ в 1995 году и широко известен благодаря снятому по нему телесериалу. Другой написан близким другом Эткинда, Иваном Михайловичем Дьяконовым, крупнейшим лингвистом и историком с мировым именем, но издан ничтожным тиражом.
     Оба дневника стоят у меня на полке, прочитанные и всё ещё не осмысленные до конца. Потому мне прежде всего хотелось узнать, что думает о них Е.Г.Эткинд. Он признаётся, что читал дневник Клемперера с особым чувством: «я как бы заново пережил собственную жизнь – советский коммунизм оказался для меня тем же, чем для Клемперера был немецкий нацизм». Не случайно он и назвал своё эссе о нём «Две еврейские судьбы». Только «еврейская судьба» Эткинда началась тогда, когда злоключения Клемперера остались позади, а именно в 1949 году, в разгар борьбы с космополитами.
     «Записки незаговорщика» тяготеют к жанру воспоминаний, но это настоящая боевая публицистика. В ней подробно рассказано о том, как в апреле 1974-го автора увольняли из пединститута, лишали учёных степеней и звания, исключали из Союза советских писателей и изгоняли из страны. Для вящей убедительности (западным читателям, которым адресовалась книга, история, рассказанная автором, казалась полным абсурдом) приложены документы-протоколы. Главное достоинство книги в том, что история шельмования профессора Эткинда (он был уволен «как политический двурушник и идеологический диверсант») включена в контекст времени и предстаёт как свидетельство трагического положения творческой личности / интеллигенции в СССР.
     Контекст создают дорогие каждому гуманитарию имена учителей Эткинда, известных филологов: это Жирмунский, Тянянов, Гуковский, Эйхенбаум, Пропп, имена филологов-современников, единомышленников: Гинзбург, Оксман, Серман, Лотман, Адмони, каждый из которых ощутил - пусть в разной степени - тяжесть железной партийно-кагэбистской пяты.
     После короткой хрущёвской «оттепели» самодержавие КГБ усилилось, почти открыто шла реабилитация Сталина, вновь начали фабриковать «процессы» (правда, уже не расстрельные): уже при Хрущёве затравили Пастернака, при Брежневе - суд и ссылка Бродского, дело Синявского и Даниэля, дело Хейфеца, изгнание Солженицына.
     Эткинду инкриминировались защита Бродского и поддержка отношений с ним после его выезда, связи с иностранцами, сотрудничество с Солженицыным, хранение «Архипелага ГУЛага», политически вредные концепции литературного процесса в его книгах и статьях. Сама лексика обвинений – «протащить ложное мнение», «исказить, бросить тень», «проводить вредную линию», «недопустимая враждебная деятельность», «грубые идейные и методологические ошибки» – передаёт погромную атмосферу проработок, которым подвергались советские интеллигенты за инакомыслие. А ведь язык выдаёт всё. Это блестяще показал тот же Виктор Клемперер в книге «LTI Язык третьего рейха». Возможно, найдутся и у нас филологи, способные исследовать официальный язык советских органов власти как средство манипулирования массовым сознанием. Ефим Эткинд показал лишь некоторые приёмы и способы обработки «общественного мнения», но и они убедительно свидетельствуют о том, что «мы рождены, чтоб Кафку сделать былью».
     Справедливость торжествует, когда в «Записках» оказываются обнародованы имена стукачей и гонителей, повинных в физическом и моральном уничтожении талантливых писателей и учёных в 30-50-е годы. Протоколы собраний, ученых советов сохранили имена и тексты выступлений всех, кто громил и клеймил Эткинда. Пусть страна знает своих «героев»! При отсутствии гласности, втайне они душегубствовали спокойно, но знай тот же директор издательства «Советский писатель» Лесючевский, проф. Эльсберг, критик Ю. Андреев, проф. Хватов и иже с ними, что их «художества» станут известны, глядишь, поостереглись бы.
     Книга Эткинда рассказывает о том, как режим душил поэтов и как развилось искусство обходных маневров. Неслучайно в России возникла небывалая культура перевода. Речь идёт не только о переводчиках-профессионалах, вышедших из школы Б.Лифшица или М. Лозинского. В перевод «уходили» большие поэты Пастернак и Ахматова, и не столь великие, но честные Липкин и Тарковский. Уходили не столько ради заработка, сколько ради спасения души.
     Из Гёте, как из гетто, говорят
     Обугленные губы Пастернака ...
Эти строки объясняют ситуацию, на которую указал Эткинд во вступительной статье к книге «Мастера поэтического перевода». Он позволил лишь одну фразу о том, что поэты, «лишённые возможности высказать себя до конца в оригинальном творчестве, разговаривали с читателем языком Гёте, Орбелиани, Шекспира и Гюго». Слова эти вызвали бурю. Вопрос рассматривался на заседании бюро ленинградского обкома в октябре 1968 года. Метались громы и молнии. Уже тогда встал вопрос о лишении Эткинда учёных степеней. Вот чем были заняты партийные руководители области: боролись с автором книг: « Разговор о стихах», «Поэзия и перевод», «Семинарий по французской стилистике», «Русские поэты-переводчики от Тредиаковского до Пушкина». Вот где искал и находил крамолу вездесущий КГБ. Кто на Западе поверит в этот абсурд?! Можно ли вообразить, что могущественная ядерная держава то ведёт битву за урожай, то сражается с диверсантами-филологами? Но в театре абсурда царят свои законы. А потому не стоит удивляться, что государство, управляемое и охраняемое полчищем подобных ратоборцев, рухнуло в одночасье.
     Накануне распада СССР Эткинду вернули ученые звания. Тот же учёный совет ЛГПИ им. Герцена, что лишал его их, пятнадцать лет спустя проголосовал за возвращение. Правда, за лишение голосовали единогласно, теперь же 8 голосовали против, а 8 воздержались. Единогласное голосование понятно: в тоталитарном государстве противопоставить себя линии партии, то бишь КГБ, смерти подобно. Удручает восьмёрка воздержавшихся: свидетельство того, что страх ещё живёт в душах и люди не освободились от рабства. Этой истории посвящён рассказ «После казни», вошедший в «Барселонскую прозу». Его можно рассматривать как послесловие к «Запискам невозвращенца».
     Самуил Лурье верно охарактеризовал «Барселонскую прозу» как автобиографию Большого Страха. Тема рабского сознания является в ней ведущей. Герои рассказанных историй представляют галерею двойников: павших в борьбе или падших. Кто спился, кто спятил. Эткинд уцелел. Он не уклонялся от опасностей, неутомимо работал, добился успеха. Затем произошла катастрофа, и он, считавший себя советским человеком, был объявлен антисоветчиком и выкинут из страны. Человек высокого духа, Эткинд стоял выше мстительности. Он любил свою страну: «Она моя, и другой у меня нет». Но теперь, в эмиграции, его неотступно преследует мучительный вопрос: можно ли оставаться порядочным человеком (а он им был!) в подлом, преступном государстве? Ситуации, о которых рассказывает Эткинд, по определению Лурье, - ситуации над пропастью, где от человека не зависит, кем он станет в следующую секунду – палачом, предателем, лагерной пылью...
     «Барселонская проза» осталась незавершённой. Предваряя книгу, вдова Эльке Либс-Эткинд, замечает: «Как все творческие натуры, он больше любил не результат, а процесс. Дописать собственные воспоминания до конца значило бы для него внутренне закончить жить...» Он ушёл, оставив дверь неприкрытой.

___Реклама___