Давид Гарбар
ТЕ ГОДЫ - ЭТИ ИМЕНА
Наш первый выпуск цикла “Те годы – эти имена” был посвящен творчеству поэтессы Розы Ауслендер. Это было данью ее таланту, трагической судьбе, данью ей, как женщине, наконец, данью человеку, прожившему последние десятилетия в Дюссельдорфе и похороненному здесь.
Но не меньше, чем Роза Ауслендер, заслуживает быть названным в числе первых ее земляк и современник, ее друг и коллега по судьбе и творчеству, ее и наш соплеменник, один из наиболее известных поэтов послевоенной Европы Поль (Пауль) Целан. Первые послевоенные годы ознаменовались выходом на авансцену поэзии целого ряда великолепных мастеров, писавших на немецком языке. Это и Ингеборг Бахман, и Иоханнес Бобровски, и уже называвшаяся ранее Нобелевский лауреат Нелли Закс, и Мария - Луиза Кашниц, и многие, многие другие. Трудно, да и не нужно расставлять творцов по ступеням иерархических лестниц. Но, по справедливости, нельзя не отдать одного из первых мест в этом ряду Полю Целану. Его появление на поэтическом небосклоне Европы было подобно вспышке ярчайшей звезды. И не только потому, что он прожил относительно недолгую жизнь, и не потому, что он был обладателем многих престижнейших премий своего времени (это, скорее, следствие), и не потому, что он успел познакомить Европу с творчеством таких замечательных поэтов, как О. Мандельштам, М. Цветаева и др., но еще и потому, что его творчество оказало большое влияние на творчество его коллег и современников, потому, что некоторые его стихотворения стали “знамением ХХ века”. И в первую очередь, это относится к его “Фуге смерти”. Именно ее, “Фугу смерти” прочитала в Бундестаге 9 ноября 1988 года - в 50-ю годовщину “Хрустальной ночи” немецкая актриса Ида Эре.
Поль Целан, как и многие его современники - поэты первых послевоенных лет, прожил трудную, трагическую жизнь. Его становление и формирование как человека и личности, пришлось на предвоенные годы и годы фашистской оккупации. И это не могло не сказаться на его творчестве, на его судьбе. Он всегда ощущал себя находящимся в “другом измерении. Он писал: “Читатель может пытаться понять меня только “издалека”, между нами всегда будет стоять преграда, за которую ему не переступить”. Попытаемся “понять” Объем журнальной статьи не позволяет дать литературно-критический разбор творчества поэта и его биографию. Да в этом, собственно говоря, и нет особой необходимости, ибо и то, и другое имеется в многочисленных источниках. Гораздо важнее показать, как и о чем он думал. А это в его стихах. Правда, и тут возникают существенные трудности: Поль Целан писал на немецком и верлибром. Автор настоящей статьи пишет рифмованные стихи. Поэтому и называет свои стихи “переложениями”, ибо пишет их “по мотивам”. С такой формой можно спорить, хотя в истории русской литературы имеются блистательные примеры написания подобных стихов. Именно эти примеры и позволили мне посягнуть на переложения стихов П. Целана.
В правомерности такой позиции меня укрепили высказывания Я. Гордина о смысле переводческой деятельности в предисловии к книге «В ожидании варваров, Мировая поэзия в переводах Иосифа Бродского» («журнал Звезда», Санкт-Петербург, 2001г.), а также высказывание А. А. Вознесенского в его книге “На виртуальном ветру” (Москва, “Вагриус”, 1998г. Серия “Мой 20 век”) относительно его переводов - переложений из Микеланджело: “Мое переложение имело иное направление... Хотелось хоть в какой-то мере воссоздать не букву, а направление силового потока, поле духовной энергии мастера” (стр. 355). И далее: “Понятно, не все в моем переложении является буквальным слепком. Но вспомним Пастернака, лучшего нашего мастера перевода:
Но не меньше, чем Роза Ауслендер, заслуживает быть названным в числе первых ее земляк и современник, ее друг и коллега по судьбе и творчеству, ее и наш соплеменник, один из наиболее известных поэтов послевоенной Европы Поль (Пауль) Целан. Первые послевоенные годы ознаменовались выходом на авансцену поэзии целого ряда великолепных мастеров, писавших на немецком языке. Это и Ингеборг Бахман, и Иоханнес Бобровски, и уже называвшаяся ранее Нобелевский лауреат Нелли Закс, и Мария - Луиза Кашниц, и многие, многие другие. Трудно, да и не нужно расставлять творцов по ступеням иерархических лестниц. Но, по справедливости, нельзя не отдать одного из первых мест в этом ряду Полю Целану. Его появление на поэтическом небосклоне Европы было подобно вспышке ярчайшей звезды. И не только потому, что он прожил относительно недолгую жизнь, и не потому, что он был обладателем многих престижнейших премий своего времени (это, скорее, следствие), и не потому, что он успел познакомить Европу с творчеством таких замечательных поэтов, как О. Мандельштам, М. Цветаева и др., но еще и потому, что его творчество оказало большое влияние на творчество его коллег и современников, потому, что некоторые его стихотворения стали “знамением ХХ века”. И в первую очередь, это относится к его “Фуге смерти”. Именно ее, “Фугу смерти” прочитала в Бундестаге 9 ноября 1988 года - в 50-ю годовщину “Хрустальной ночи” немецкая актриса Ида Эре.
Поль Целан, как и многие его современники - поэты первых послевоенных лет, прожил трудную, трагическую жизнь. Его становление и формирование как человека и личности, пришлось на предвоенные годы и годы фашистской оккупации. И это не могло не сказаться на его творчестве, на его судьбе. Он всегда ощущал себя находящимся в “другом измерении. Он писал: “Читатель может пытаться понять меня только “издалека”, между нами всегда будет стоять преграда, за которую ему не переступить”. Попытаемся “понять” Объем журнальной статьи не позволяет дать литературно-критический разбор творчества поэта и его биографию. Да в этом, собственно говоря, и нет особой необходимости, ибо и то, и другое имеется в многочисленных источниках. Гораздо важнее показать, как и о чем он думал. А это в его стихах. Правда, и тут возникают существенные трудности: Поль Целан писал на немецком и верлибром. Автор настоящей статьи пишет рифмованные стихи. Поэтому и называет свои стихи “переложениями”, ибо пишет их “по мотивам”. С такой формой можно спорить, хотя в истории русской литературы имеются блистательные примеры написания подобных стихов. Именно эти примеры и позволили мне посягнуть на переложения стихов П. Целана.
В правомерности такой позиции меня укрепили высказывания Я. Гордина о смысле переводческой деятельности в предисловии к книге «В ожидании варваров, Мировая поэзия в переводах Иосифа Бродского» («журнал Звезда», Санкт-Петербург, 2001г.), а также высказывание А. А. Вознесенского в его книге “На виртуальном ветру” (Москва, “Вагриус”, 1998г. Серия “Мой 20 век”) относительно его переводов - переложений из Микеланджело: “Мое переложение имело иное направление... Хотелось хоть в какой-то мере воссоздать не букву, а направление силового потока, поле духовной энергии мастера” (стр. 355). И далее: “Понятно, не все в моем переложении является буквальным слепком. Но вспомним Пастернака, лучшего нашего мастера перевода:
Поэзия, не поступайся ширью, Храни живую точность, точность тайн, Не занимайся точками в пунктире И зерен в мере хлеба не считай”. (стр. 360)Все вышесказанное полностью отвечало и моим намерениям при переложении стихов Поля Целана. О том насколько мне удалось реализовать эти намерения судить не мне. Что касается стихотворения “Фуга смерти”, то его перевод на русский язык выполнен А.Х. Шарковой текстологически и интонационно очень близко к авторскому и, вероятно, имеет право так и называться - переводом.
Давид Гарбар.
Первая публикация переложений и перевода в газете «Круг» 11/49, ноябрь 2000 г.Прибой (Brandung) О время,- пылью сеющее в дюнах, Сквозь пальцы просевающее дни,- Скажи, могу ль остаться вечно юным? Что значат для меня манящие огни? Скажи мне, что доступно человеку? Вторую жизнь он может ли прожить? Что передаст он будущему веку? И сколько в космосе ему кружить? Вопросы набегают, как прибой: Где та страна, что раньше была нашей? Кто я наедине с самим собой? И почему наш век так страшен? Вопросы набегают, как прибой..., Прибой приносит мне вопросов новых рой....Тот, кто считает бренные часы. ("Der uns die Stunden zahlte") Тот, кто считает бренные часы,- Не знает он ни отдыха, ни сна. Зима минует, лето, осень и весна, А он считает бренные часы. Он без вражды считает, нас любя,- Тот, кто считает бренные часы. Все сделанное положил он на весы. Но слушает и слышит лишь себя.“Расчесывает волосы, как мышь...” (“Sie kammt ihr Haar wie maus...”) Расчесывает волосы, как мышь. Обломок мира на её груди. И Слово знает. Но смеется лишь, Поскольку знает, что там впереди. И смешивая тихий смех с вином, Что должен выпить, коли хочешь жить, Она спокойно смотрит в каждый дом И заставляет нас то снадобье испить.“ Я сплю с открытыми глазами... “ (“ So schlafe, und mein Aug...”) Я сплю с открытыми глазами. Дождь наполняет кружку до краев. Мы пьём его. А ночь играет с нами. Воспоминанья входят к нам под кров. Я вижу цвета снега белизну. Потерян - найден, всполохи огня. Порывы ветра, волосы, весну... Что для нее часы, то годы для меня.“ Ты изменилась, я не узнаю...” (“So bist du denn geworden...”) Ты изменилась, я не узнаю Тебя такой, какой ты стала. Я думать о тебе не устаю. И сердце по тебе стучать не перестало. Ты в той стране, где сонмища теней В колодцах памяти взывают к свету. Ты вся в колодце памяти моей. К воде я наклоняюсь: Где ты?! - Нету. В колодце памяти ты предо мной стоишь. Ты мнишься мне сквозь блики и мерцанья. Я знаю - прошлого не воскресишь... . Но я стремлюсь к тебе в томленьи упованья.Кувшины (божьи) Корчма - 1 вариант (Die Kruge) Клаусу Деннису Наш мир - корчма. За длинными столами Кувшины божьи Время пьют. Счет множится. Незримыми крылами Над ними тени - там и тут... . Счет множится. Играют Боги с нами. И скоро Счет к оплате подадут.Кувшины (божьи) Корчма - II вариант (Die Kruge) Клаусу Деннису В корчме у Бога за Столом времен Кувшины божьи пьют, наивно полагая: Жизнь бесконечна, словно Стол времен. Слепым и зрячим в кружки наливая, С улыбкой на пирующих взирает Он, Готовый Счет к оплате приуготовляя.На уровне моря (Auf hoher See) Я в рюмке утопил Корабль - Париж. В той рюмке, что я пью с мечтою о тебе. Так долго пью, что почернело сердце. А Париж Плывет в слезах по собственной Судьбе. Так долго пью я, что туман Мечты Укрыл меня от мира, в коем я Парю на веточке любви. А ветка - ты. И я дрожу как лист. И пью. За нас. И за тебя.“Я здесь один... “. (“Ich bin allein,... “) Я здесь один. И мертвые цветы Несу в стакане, полном черни спелой. За окнами я слышу речь сестры, Которая со мной лишь в сне несмелом. Я весь в прошедшем времени стою. Живицу накопил для поздней птицы, Летящей с льдинкой в клюве в жизнь мою, Чтоб в пекле лета дать напиться.Мандорла (Mandorla) (Миндальный орех - символ сокрытости истины на языке средневековой мистики) Что в глубине хранишь ты, о Орех? Ничто. Ничто скрывается в твоей бездонной глубине. Король - Ничто. Спасенье в нем и грех. Что суждено в той глубине увидеть мне? В чем горечь наша, иудейский род? Что видит взор в безмолвии глубин? Что обречен увидеть мой народ? Что сделать должен иудея сын? Ответь, орех бездонный!“ Пересчитай миндаль ...” (“ Zahle die Mandeln... “) Пересчитай миндаль, и горечь снов твоих Мне предъяви, как счет к оплате. Перечитай всю гамму слов моих, Где вся ты,- в трауре и злате. В словах тех имя обретаешь ты, - Единственное истинное имя. Я собирал в словах желанья и мечты, Чтоб сделать их твоими и моими.Псалом (Psalm) Никто не вылепит с тобою нас из глины. Никто не станет сохранять наш прах. Никто. Никто, в чьи божии кувшины, Бутоны алые опущены в Ничто. Ничто мы были, есть и будем,- В бутонах роз, в цветах - Ничто. И сердце - пестик обращая к людям, Поет в венце из слов псалом Никто. Переложения Д. Гарбара.Фуга смерти (Todesfuge) Чёрное молоко рассвета, — мы пьём его вечерами, мы пьём его днём и по утрам, мы пьём его ночами, мы пьём и пьём. Мы роем могилу в ветрах, где лежать не тесно. Некто в доме живёт. Он играет с Дьяволом. Он пишет. Когда смеркается, он пишет в Германию. Твои золотые волосы, Маргарита. Он описывает это. Он выходит из дома, и в блеске звёзд подзывает свистом своих кобелей. Он подзывает своих евреев и заставляет их копать могилу в Земле. Он приказывает нам играть музыку только для танцев. Чёрное молоко рассвета, — мы пьём тебя ночами, мы пьём тебя по утрам и днём, мы пьём тебя вечерами, мы пьём и пьём. Некто в доме живёт. Он играет с Дьяволом. Он пишет. Когда нисходит мрак, он пишет в Германию. Твои золотые волосы, Маргарита. Твои испепелённые волосы, Суламифь. Мы роем могилу в ветрах, где лежать не тесно. Он велит глубже вонзаться в землю, — вы как угодно пойте и играйте. Он хватается за кобуру. Он угрожает. У него глаза голубые. Втыкайте глубже лопаты, продолжайте играть музыку для танцев. Чёрное молоко рассвета, — мы пьём тебя ночами, мы пьём тебя днём и по утрам, мы пьём тебя вечерами. Мы пьём и пьём. Некто в доме живёт. Твои золотые волосы, Маргарита. Твои испепелённые волосы Суламифь. Он играет с Дьяволом. Он призывает играть так, чтобы смерть показалась слаще. Смерть — мастер из Германии. Он призывает скрипки играть ниже: тогда вознесётесь вы как дым в воздух, тогда получите вы могилу в облаках, где лежать не тесно. Чёрное молоко рассвета, мы пьём тебя ночами, мы пьём тебя днём. Смерть — это мастер из германской земли. Мы пьём тебя вечерами и по утрам, мы пьём и пьём. Смерть — голубоглазый мастер из Германии. Он встретит тебя свинцовой пулей, он встретит тебя наверняка. Некто в доме живёт. Твои золотые волосы, Маргарита. Он травит нас своими псами. Он дарит нам могилу в воздухе. Он играет с Дьяволом и видит в мечтах: смерть — это мастер из Германии. Твои золотые волосы, Маргарита. Твои испепелённые волосы, Суламифь. Перевод А. Шарковой