Garbar1
Элла Грайфер



Шестая трудность пишущего правду




     В своем знаменитом эссе Бертольт Брехт таких трудностей выделяет пять: пишущему правду необходимо мужество, разум, искусство делать правду оружием и выбирать тех, кому можно его доверить, а также хитрость, чтобы распространять ее. В наши дни к этим трудностям добавилась еще одна: в правду никто не верит.

 

Неужели единственный выбор: 
Врать или молчать?...
                     Ю. Ким
...И говорить хоть три минуты – правду!
Хоть три минуты... Пусть потом убьют!
                     Е. Евтушенко

 


     Из такой вот приблизительно предпосылки исходили зачинатели советского диссидентского движения. Политические программы были у них различны, да и были-то они не у всех, борьбой за права человека занялись из них некоторые уже потом, но всех от начала объединяла готовность бороться за права истины. И не задавались они даже вопросом, а существует ли на самом деле эта самая правда. Рассуждения Фарфуркиса:


     «Действительно, что такое ложь? - сказал Фарфуркис. - Ложь - это отрицание или искажение факта. Но что есть факт? Можно ли вообще в условиях нашей невероятно усложнившейся действительность говорить о факте? Факт есть явление или деяние, засвидетельствованное очевидцами? Однако очевидцы могут быть пристрастны, корыстны или просто невежественны... Факт есть деяние или явление, засвидетельствованное в документах? Но документы могут быть подделаны или сфабрикованы... Наконец, факт есть деяние или явление, фиксируемое лично мною. Однако мои чувства могут быть притуплены или даже вовсе обмануты привходящими обстоятельствами. Таким образом оказывается, что факт как таковой есть нечто весьма эфемерное,расплывчатое, недостоверное, и возникает естественная потребность вообще отказаться от такого понятия. Но в этом случае ложь и правда автоматически становятся первопонятиями, неопределимыми через какие бы то ни было более общие категории... Существуют Большая Правда и антипод ее, Большая Ложь.Большая Правда так велика и истинность ее так очевидна всякому нормальному человеку, каким являюсь и я, что опровергать или искажать ее, то есть лгать, становится совершенно бессмысленно. Вот почему я никогда не лгу и, естественно, никогда не лжесвидетельствую.» А. И Б. Стругацкие «Сказка о Тройке»


     авторами были смоделированы как пример опасной безнравственности, против которой бессилен даже позитивный реморализатор Эдика Амперяна. Из нашего коммунистического далека казался Запад раем, в котором, конечно, тоже бывает всякое (воруют, например!), но уж за правду, во всяком случае, не преследуют, а взгляды Фарфуркиса – куда менее популярны, чем у нас.
     А было все, оказывается, не так. То есть, за правду-то у них и в самом деле не сажают, но только потому, что... не верят в нее. (Помните бессмертное замечание К. Льюиса: не из гуманизма ведьм у нас больше не жгут, а оттого, что в колдовство не верят!). Взгляды Фарфуркиса и лично, и публично исповедуют люди вполне порядочные – всерьез и без кавычек. Об этом их неверии, о равнодушии к правде на всех уровнях – от бытового до научного – уже не раз и не два прекрасно писал Эдуард Бормашенко, эту мою работу можно считать в какой-то мере продолжением его размышлений, но в несколько ином аспекте.


     Модерн и постмодерн


    Разум – разумом, но своим разумом не смей сомневаться 
    в разумности утвержденных начальством доводов разума! 
     Проф. Китайгородский «Реникса» 
 	 


     Разумеется, уважаемый профессор камешки закидывал в огород советской идеологии, но «премодерную» ситуацию описал довольно верно, хотя и не совсем точно. Начальство «истину» определяло не само. Оно своею властью всего лишь санкционировало нерефлектируемый приговор общественного мнения. До модерна правда была – одна на всех членов данного общества, культуры, веры. Потому и был еретик врагом народа, что выдвигая истину альтернативную общество раскалывал на куски, вносил разброд и шатание, последствия коего ощущал каждый уже не в идеологии, а на собственной шкуре.
     Переход от премодерна к модерну прекрасно описал в своих лекциях Пинхас Полонский:
    ...представьте себе, что вас приглашают на лекцию, где доказательство того, что иудаизм – это правильная религия. Кто-нибудь пойдет слушать такую лекцию? Конечно же, нет. Если кто-нибудь начинает втолковывать и доказывать вам, что какая-нибудь религия или философия это – правильная религия или философия, то первое ваше желание – это уйти от него подальше. Но если будет лекция или передача "Как и почему я пришел к иудаизму", то многие будут ее смотреть или слушать.
    Совершенно понятно, почему так происходит. Нас действительно, да интересует чужой выбор, ибо мы соотносим его с собой, но и абсолютно не интересует "объективная истина" в философии и религии, ибо мы не верим, что таковая существует.
     http://psylib.ukrweb.net/books/polon02/txt03.htm#4.1
     Не всякая истина уже, значит, одна на всех. Есть нечто, являющееся истиной для некоторой группы людей, а уж присоединяться ли к этой группе или другую поискать – это каждый решает сам. И никакого раскола или разброда в общество это не вносит... до определенного уровня разногласий. Полирелигиозность – пожалуйста, а вот ежели, к примеру, религия, которая человеческих жертвоприношений требует – тут уже, извини-подвинься. Некоторое количество истин переходит на этом этапе в разряд «мнений», но все же в прежнем статусе сохраняется их достаточно. А потому и общество «модерна» может жить и функционировать нормально. Таким примерно был идеал советских диссидентов, только вот не знали они, что на Западе это уже ушло в прошлое.


     Разница между модерном и постмодерном коротко и точно описана Ханной Арендт:


     «...Где бы в свободном мире ни дискутировались непопулярные факты, можно нередко наблюдать, что чистую констатацию оных терпят лишь поскольку того требует право на свободное выражение мнений. Т.е. наполовину осознанно, а наполовину и вовсе не отдавая себе отчета, правду факта превращают во мнение. С неудобными историческими фактами... обращаются, как если бы то были не факты, но нечто, о чем можно иметь то или иное мнение... На карту ставится, таким образом, сама фактическая действительность, что уже есть первоочередная политическая проблема.»
     (Ханна Арендт «Истина и политика» - перевод мой)
    
    ...Общепринятых истин в обществе больше нет. Есть мнения – групповые или индивидуальные, ни для кого не обязательные. Если и сохраняются какие-то нормы, то только по инерции, а ее надолго не хватит...
     Средневековье знало правду веры, новое время признавало правду факта, а постмодернизм – он правды не знает. Он знает только мнение. Одно из многих не менее и не более весомых и ценных мнений. Соглашаться ли с ними, и с какими именно – личное дело каждого. Но вот утверждение, что это-де мнение – правильно, а то – ошибочно, абсолютно бессодержательно. Критериев правильности в обществе больше нет.
     Первый и очевидный результат этой потери – невозможность осмысленного действия, тем более - взаимодействия.
    
     В царстве тянитолкаев
    
    

Немец, проси маляра
Сократить и понизить налоги.
Впрочем, с другой стороны
Для укрепленья казны
Надо повысить налоги.
            Б. Брехт
То, что вы говорите, неприятно. Зачем же мне слушать вас?
            Е. Шварц


    Будучи в Германии, попала я однажды на лекцию одного модного профессора философии. С высоты своей кафедры он солидно вещал, что никакой истины в мире нет, и быть не может, а я сидела на камчатке и уныло думала, что ему-то, профессору, в одиночестве у письменного стола, и без истины хорошо. Но вот как быть его студентам, которые живут в общежитии? Ежели, к примеру, невозможно сказать с уверенностью, день сейчас или ночь, как разобраться - на лекцию идти, суп разогревать или спать ложиться?
     На самом деле, никто не может точно сказать, когда начнется день или окончится ночь, но... чтобы наладить взаимодействие даже на самом примитивном уровне студенческой общаги, необходимо договориться, когда спать, когда вставать. Совместная деятельность невозможна без согласия относительно целей и методов, без критериев, позволяющих отличить правильный вариант от ошибки. Не беда, если возникнет спор - в нем рождается истина... Но что же делать человеку, воспитанному в убеждении, что истины нет и не может быть?
     А уж чтобы наладить взаимодействие на уровне страны, народа, общества необходимо договориться прежде всего об иерархии ценностей: что важно, что второстепенно, что справедливо, что недопустимо, и вообще, что такое хорошо и что такое плохо.
     Вынесенные в эпиграф брехтовские строки – насмешка над демагогией Гитлера, который всем и все обещал, включая вещи взаимоисключающие. Было дело. Но не то удивительно, что обещал – Гитлер он Гитлер и есть – а вот задумайтесь-ка, почему ему верили?.. Да по той же самой причине, по какой современный израильский избиратель верит, что можно сократить бюджет, не сокращая его расходов. Если нет истины, то и причинно-следственных связей, соответственно, тоже нет.
     Без них же, сами понимаете, проблематичной становится и цель. То есть, конечно, ежели цель – новую машину купить, с новым партнером переспать или в отпуск съездить в Гренландию – это да, это можно. Вот намедни соседка на новую диэту села – и сразу сбросила пару килограмм, значит – и мне попробовать стоит. Признаются лишь цели краткосрочные, достигаемые пусть и значительным усилием, но – быстро, наглядно, весомо, грубо, зримо, а главное – усилием индивидуальным, на крайний случай – семейным или в рамках приятельской компании.
     А вот цели серьезные, требующие длительных и согласованных усилий в масштабе всего общества, у нас уже не котируются. И уж тем более о какой-нибудь приоритетности, очередности и речи быть не может. (Это ж самый короткий анекдот: официальных гомосексуальных браков требовать в стране, где и гетеросексуальные толком заключить невозможно!)
     Кажется, Александр Зиновьев предлагал однажды на спор организовать в любой западноевропейской стране демонстрацию протеста против чего угодно – молодежи, желающей побузить, всегда и везде довольно, а чем бузотерство оправдать... да какая, собственно, разница? Тысячи людей участвуют во всяческих бескорыстных инициативах и гневных демонстрациях, даже не пытаясь представить себе, что же на самом деле они финансируют и против чего протестуют.
     Главное – вовремя потребовать: Хочу мира немедленно! Хочу Машиаха сегодня!.. А что для этого сделать? Как достичь?.. Можно очень громко кричать да при этом еще и прыгать. Можно по-хитрому лоббировать, шантажом и взятками нажимая на сильных мира сего...
     Все постмодерновые избиратели знают наизусть, что политики их вруны, демагоги, нередко и на руку нечисты (это они ему сами друг про друга рассказывают, особенно во время предвыборных кампаний), но если замешается между ними каким-нибудь чудом честный человек и скажет громко не какую-нибудь там сверхъестественную философскую премудрость, а так себе – что король голый, что бесплатных пирожных не бывает, что ради чего-то одного придется поступиться чем-то другим... Или, хуже того: Пожелания ваши, господа избиратели, при всем моем желании, просто неосуществимы...
     Так как вы думаете, пойдут ли за ним? Поверят ли? ...Вот то-то и оно! Чтобы поддержать человека, требующего совместных усилий и жертв, надо как минимум согласиться с ним в том, что эти жертвы – необходимы, чтобы согласиться, надо проверить, а чтобы проверить, нужны критерии... Так что никакого средства оборониться от своих политиков постмодерновый избиратель не знает, на выборы все чаще предпочитает не ходить, понимая, что избирать ему не из чего, да в общем-то и незачем.
     Но, может быть, неуправляемость общества компенсируется за счет достижений индивидуальных? Казалось бы - какая свобода! Каждый без опаски высказывает, что в голову взбредет, и самовыражается, как заблагорассудится его левой пятке. Просто-таки обязан человек свою столь долго подавлявшуюся неповторимую индивидуальность развернуть и обратно свернуть.
     Казалось бы... А на самом-то деле...
    
    
     Всем сестрам – по серьгам
    
 

   

Все в штанах, скроённых одинаково,
При усах, в пальто и в котелках.
Я похож на улице на всякого
И совсем теряюсь на углах...

Как бы мне не обменяться личностью:
Он войдет в меня, а я в него,-
Я охвачен полной безразличностью
И боюсь решительно всего...
                Саша Черный

 


     Невероятно, но – факт: идеал общества свободного самовыражения – всеобщая и полная одинаковость. Любое упоминание различий между народами и культурами – уже расизм. Любой намек на специфичность мужской и женской роли в сексуальных, тем паче, семейных, отношениях – шовинизм и оскорбление меньшинств. Разница в доходах директора банка и уборщицы – социальная несправедливость. Желание свою историю знать лучше, чем чужую – вопиющее нарушение демократии. Прогрессивные педагоги уже на полном серьезе отметки в школах предлагают отменить, чтоб неуспевающих не травмировать (а то, не дай Бог, догадаются, что они не совсем такие!).
     Вы вот, может, думаете, что у трудяги на материальные блага больше прав, чем у алкаша-побирушки? Но у алкаша-то ведь потребности те же, а разобраться – так и поболее (чтобы, значит, на опохмелку). Несправедливо эти его потребности неудовлетворенными оставлять. А стало быть, этого обиженного и обделенного вполне можно понять, если он к вам однажды воровать или даже грабить придет. Как говорил великий основатель соцреализма: «Когда от много берут немножко, это не кража, а просто дележка».
     Уже в первой половине двадцатого века была открыта простая социологическая истина: конвой движется со скоростью самого медленного корабля. Всеобщая уравниловка есть не что иное как равнение на худших, отбивающее у человека всякую охоту к каким-либо усилиям. В самом деле: зачем учиться, если ученый не ценнее безграмотного? Отчего не сачкануть, если все одно все делить на всех? И почему отказывать себе в удовольствии хапнуть, что плохо лежит, если преступник, по сути, ничем не хуже честного человека? В конце концов, даже убийцу можно понять: Его, может, в детстве мама не любила, или папа был алкоголиком, или просто убеждение у него такое, что лично вас Господь Бог сотворил по ошибке и эту ошибку надо исправить, причем немедленно. Имеет же он право на свое мнение, разве не так?
     Каждый имеет право на свою правду, и тот, у кого в правде одни права, будет всегда в более выгодном положении, чем тот, кто еще не позабыл об обязанностях. Так что, по логике вещей, наши гуманисты всегда окажутся на стороне тунеядца против труженника и на стороне преступника против жертвы.
    Последствия такой позиции для жизни общества предсказать не трудно, но теоретики тверды: пусть погибнет Рим, но свершится справедливость. Пусть усиленное перераспределение доходов за пару поколений отобъет у людей всякую охоту работать, пусть демократизация школы увенчается всеобщей и полной малограмотностью, пусть государственный гуманизм к преступнику возродит в обществе систему кровной мести. Зато отныне и вовеки – да процветет свободная и самодовлеющая личность.
     Наконец-то, наконец уже личности никто не мешает самовыражаться, никто не смеет ей ничего навязывать, ни мнений, ни идей, ни правил. Живи – не хочу!.. Только вот, она уже и не хочет...
     От великого счастья совершенного индивидуализма она стреляется, вешается, впадает в депрессию, травит себя наркотиками. Почему? Да потому, что бывают в природе животные одиночки (к примеру, барсуки), а бывают – коллективисты (например, зебры). И человек, как давно уже догадались не только зоологи, относится не к первой, а ко второй категории.
     Недавно в руки мне попался французский учебник по зоопсихологии. Читается – как роман. Основная тема – воздействие коллектива на индивида у всякой твари – от муравья до пингвина – далее везде. Оказывается, воздействие это сказывается далеко не только на поведенческом уровне: тут и анатомия, и физиология, и репродуктивная функция... всего не перечесть. Человек, животное общественное, в общении с себе подобными нуждается как в пище. Одиночное заключение, как известно, пыткой считается не зря. Так вот, в современной психиатрии появился термин beziehungskrank – неспособный завязывать нормальные отношения. Работать может, но не может сотрудничать, сексуально полноценный, но не знает любви.
     Ведь увидеть самого себя, ту самую неповторимую личность, человек может только в глазах другого... Иначе он мается дурью и всеми кризисами двадцати-, тридцати- и т.д. -летних: Дожил до стольких лет, а меня все еще не заметили! Не совершил я ничего, чтобы стать достойным какой ни на есть реакции со стороны окружающего мира! И хорошо еще, если найдется поблизости добрый доктор Франкл, который научит его любить и быть любимым... А если не найдется?
     Тогда имеются следующие возможности:
     Во- первых, Геростратова слава. В детстве всем нам, вероятно, случалось совершать заведомо «наказуемые деяния», лишь бы привлечь внимание старших. Подросток нередко хулиганит, чтобы повысить свой престиж в компании. У взрослых людей, выстроивших более или менее стабильные отношения с окружающими, такие поползновения случаются гораздо реже и подавляются гораздо естественнее, но... В мире постмодерна, мире вечных подростков и одиночества в толпе, то и дело слышишь, что еще один вполне совершеннолетний псих схватился за автомат и открыл огонь в оффисе, в классе, на улице... Чтобы поведать миру, что «живет-де в таком-то городе Петр Иванович Бобчинский».
     Во-вторых, практикуется нечто вроде ухода в параллельное пространство... впрочем, об этом стоит поговорить подробнее.
    
     Сам пан – сам дурень
     

И теперь в захолустье, в трущобе, в дыре,
Отыскав подходящее место,
Совершенно один на пустом пустыре
Он возводит свое королевство.
        М. Щербаков

 


     Если, как правильно заметила Ханна Арендт, с фактами постмодерн обращается как с мнениями, то справедливо и обратное: с мнениями дозволено обращаться как с фактами. Вообразил вот себе, к примеру, какой-нибудь Перес, «Новый Ближний Восток». Такой мирный, довольный, красивенький – ни в сказке сказать, ни пером описать! Вообразил, значит, и призывает: Собирайся, честной народ, будем тут вместе жить! Ему народ в ответ: Да где ж тут у тебя жить-то? Этого ж твоего Нового Востока на самом деле нет. Какая может быть жизнь в воздушном замке? На это Перес – обижается: Не доверяют, не поняли, не оценили! Он ведь хотел как лучше... Ну и что ж, что не существует! А вы сделайте вид...
     Сколько сношено калькуляторов, сколько пролито чернил на захватывающие рассказы обо всем, что можно было бы сделать для бедных слаборазвитых, остановивши гонку вооружений... А как ее остановишь, коли виной всему дух соперничества и те же слаборазвитые между собою конкурируют не менее ожесточенно, чем сверхдержавы? На этот вопрос ответа нет, да никто и не задается таким вопросом.
     Если мир наличный нас не устраивает, первый импульс – не искать способы его в желательном направлении изменить, а просто выдумать, что-нибудь поприятнее, и крепко-накрепко в него поверить. Вот верит, к примеру, Д.С. Хмельницкий в «настоящую демократию»... ну, такую, вроде волшебной палочки. И проблемы-то в ней все решаются сами собою, и пускают всех без ограничений в любую страну, где пожить хочется, и тут же дают ему работу, и пособия, и все права. А поди-ка, скажи ему, что такой демократии в природе не существует – до потолка взовьется: Все вы, мол, тут расисты и мракобесы, где вам понять!.. Есть такая демократия, всенепременно есть! Да как же может ее не быть, когда я ее, голубушку, мысленным взором вот сейчас как живую вижу!
     Если дозволено выдумывать целый мир, то уж себя, родимого, выдумать – сам Бог велел. Майкл Джексон всеми возможными и невозможными способами отбеливает свою несчастную физиономию – только что известкой ее не мажет. Зачем? Неужели при его-то знаменитости кто-нибудь когда-нибудь насчет его расовой принадлежности ошибется? Да нет, конечно. Это у него просто имедж такой: захочу белым быть, так вот же и стану белым! Тот же Хмельницкий русским себя объявил, нимало о том не беспокоясь, согласятся ли русские его принять в соплеменники, тем более, что давно уже не живет он в России.
     Ну ладно, про этих-то можно еще подумать, что просто от преследований и дискриминации хотят прибиться к тем, кто посильнее. Но что вы скажете, например, о Дане Интернейшенал? Петь дамским голосом оно, конечно, может, а вот детей рожать у него шансов примерно столько же, сколько у Хмельницкого в русский народ вписаться... Не важно! Реальность же в расчет не берем...
     В создании своего фантастического, замкнутого мирка весьма содействуют современному человеку всяческие масс-медиа. Мир, правда, тогда выходит не совсем такой, как самому угодно, а скорее такой, как кому-то выгодно, но объект манипуляции нимало этим не обеспокоен. Не менее важным результатом является и привычка быть пассивным наблюдателем, неспособным ни на какое действие, в лучшем случае – на мечты.
     Положим, смотрю я телевизор и точно вижу, где и что они наврали, но заменить эту ложь на правду все равно не могу . Да если бы даже и смогла картинку в телевизоре поменять, чтобы она соответствовала реальной ситуации, сама ситуация от этого лучше не станет. Она, ситуация – где-то там, а я вот она, тут, в кресле сижу. Так что я могу сделать? Протестовать? А перед кем? Кто и как там на самом деле может что-нибудь изменить?.. Ну, положим, найду я того, от кого это зависит, но если не шевелился он до сих пор, значит, есть на то причины. Да кто я, в конце концов, такая, чтоб ему давать указания?.. А не лучше ли будет выкинуть поскорее все неприятности из головы и переключиться на очередную мыльную оперу?
     Уход в иллюзорный, выдуманный мир избавляет от необходимости принятия решений и совершения действий в мире непридуманном. От всех болезней предлагается одна панацея – внутреннее самосовершенствование. Чем лучше, чище, добрее мы будем становиться, тем прекраснее будет, естественно, и выдуманная нами картинка. И жить бы нам в ней да поживать, кабы не случались во «внешнем мире» разные неприятные разности. Вот, например...
    
     ...Если завтра война     

    

Вперед, друзья!
Я встану грудью за вашей спиной 
И буду защищать вас, пока не надоест!
         Московский фольклор

 


    
     Война – действие коллективное, да к тому же еще непременно организованное. Это на демонстрацию там какую-нибудь или на погром достаточно сбежаться толпе под действием эмоционального порыва. На войне про такое и думать не моги – разобъют. А потому подчиняться приходится иной раз какому-нибудь сержанту Иванову, от великой интеллектуальности отдающему приказ копать канаву от забора до обеда. Чтобы на это согласиться, надо, как минимум, быть уверенным в правоте нашего общего дела.
     Война – дело не скорое. Стратеги и тактики должны разрабатывать планы (die erste Kolonne marschiert, die zweite Kolonne marschiert...), а планы эти бывают долгосрочными, да и конечная цель не вдруг видна (оно и хорошо – чтоб враг не догадался). К тому же, исполнение этих планов требует немало усилий и жертв... А помните, как во время войны в Ираке какие-то аналитики пророчествовали, что широкая американская общественность, едва число потерь за сотню перевалит, перестанет поддерживать войну... Не важно, были ли они в данном случае правы, а важно, что настоящей победы не может быть без решимости «мы за ценой не постоим». Постановка вопроса о «допустимом количестве и сроках» - уже поражение.
     А главное – никакой нет возможности учесть вину и заслуги, права и интересы отдельной личности. Убивают того противника, что под руку подвернулся, потому что иначе он раньше подсуетится и сам тебя убъет.
     Не то чтобы я особенно одобряла это занятие, напротив, думаю, что имеет смысл избегать его, где только можно, но беда-то в том, что можно-то не везде. Однако, при отсутствии понятия истины от реальности можно абстрагироваться и решить: Раз война - занятие нехорошее, так мы воевать и не будем!
    
    - А если нападут?
    - А вот и не надо, чтобы нападали!
    - А они думают, что надо.
    - А надо их переубедить.
    - А если не получается? У них – своя правда.
    - Так надо пойти на уступки!
    - Пробовали – так они еще требуют.
    - Так надо уступить еще.
    - А они – все требуют.
    - Как это – все?
    - А вот так – совсем все.
    - Этого не может быть, потому что этого не может быть никогда!
    - Но это правда.
    - Правды не бывает! Бывает мнение. У вас оно такое, а у нас другое. Мы миролюбивые и мыслим позитивно. На позитивно мыслящего никто никогда не нападет, а негативное мышление повышает виктимность. Ннападают на тех, в ком чувствуют скрытую агрессию. Мы – мирные, никакого бронепоезда на запасном пути у нас нет, вот, извольте убедиться!
    - Но если так, почему же убили Махатму Ганди?
    - Ах, так вы согласны с его убийцами? Вы думаете, что это правильно и надо так поступать?
    - Я думаю, что моего согласия они не спрашивали. Они не первые так поступают – и не последние. Так что же делать, если все-таки нападут?
    - Так это же неправильно! Надо, чтобы не нападали!...
    
    ...И все, и замкнулся круг. Другого ответа от них не ждите. Реальность – не аргумент, так что не может быть аргументом и логика, оперирующая фактами, т.е. той же реальностью. Еще во время Второй Мировой Джордж Оруэлл заметил, что высококультурные интеллектуалы не способны защищать Родину. Даже не из-за трусости, а так просто... стимула нет.
    


     Мы наш, мы новый мир построим

 

Никогда, ни за что,
Нет, товарищ Сталин!
Мы пойдем другим путем!
Мы молчать не станем!
          Ю. Ким


    Столь полный уход в мечты и трогательная верность фантазиям свойственны в нашем мире многим. Многим, но все-таки не всем. Кто-то слишком сильно шкурой своей дорожит, кто-то от природы общительный, а у кого-то просто не хватает воображения. И вот – вылезает эдакая смешная недотыкомка из диогеновой бочки и днем с фонарем отправляется другого человека искать. Занятие не только трудное, но и очень опасное.
     Ведь строить отношения с другими их никто никогда не учил. Стало быть, самой подходящей формой общения окажется, в лучшем случае, рок-тусовка, где все объединены общей эмоцией, а в худшем – погромная толпа, объединившаяся против кого-то. Восприятие у них – некритическое, так что нетрудно им будет поверить, что этот самый кто-то и есть воплощение мирового зла, а вождь и учитель – воплощение добра и мудрости.
     Случается, что, на счастье, подворачивается им сверхтрадиционалистское крыло какой-нибудь из «классических» религий – тут они обретают покой, друзей, непререкаемого гуру, а избыток агрессии выводят прилежными аскетическими упражнениями. Хуже, если набредут на тоталитарную секту, где их цинично эксплуатируют, а порой и просто калечат. Самая большая беда – политический радикализм, что правого, что левого толка.
     Эта, последняя, опасность особенно актуальна для «высоколобых», ибо манит иллюзией «действия» - превращения дурного и отталкивающего реального мира в подобие мира идеальных фантазий. Для непризнанных гениев и невостребованных просветителей соблазн мессианства практически неодолим. Обратите внимание: массовый уход интеллигенции в революцию и терроризм наблюдался в России в пореформенный период, когда многие выпускники университетов остались без работы (об этом прекрасно писал Н. Лесков), а в Европе – после демократизации высшего образования, когда дипломов стали выдавать заведомо больше, чем было соответствующих рабочих мест.
     Поиски смысла и истины, постижение реальности – сфера профессиональных интересов интеллектуала. Об опасности, угрожающей в «безыстинном» мире науке, Бормашенко сказал достаточно. Попробуем теперь заняться искусством.
    
     Дума о пяти унитазах
       
Свободны ли вы от вашего буржуазного читателя, господин писатель?
   В.И. Ленин «Партийная организация и партийная литература»

 


     Было их не больше, не меньше, а именно пять. И стояли они друг на друге – до самого потолка высокого выставочного зала славного града Арада. А перед ними стояла я и думала крепкую думу.
     Еще и года не прошло со дня моего отъезда с родной доисторической, и изобилие пропадающей втуне качественной сантехники наводило на мысль о зажравшейся буржуазии и напоминало драматическую историю, услышанную некогда от знакомой. Про то, как зимой, в окрестностях Томска, удалось-таки ей, после долгих поисков, разжиться унитазом, как волокла она свою добычу из последних сил вдоль ледяного шоссе, голосуя и надеясь на чудо, как прихватил ее среди дороги вместо машины радикулит, и ничего уж ей больше не оставалось, кроме как усесться на свое сокровище...
     Не думаю, что именно такие мысли рассчитывал вызвать своим творением автор указанного произведения... Но пока я раздумывала, услышала за спиной беседу на русском языке: «Да не ищите вы, - уверенно объясняла девушка, видимо сотрудница музея, интеллигентного вида пожилой даме. – Того смысла, к которому мы там привыкли, в современном искусстве просто нет. Тут важно просто вызвать какую-то внутреннюю реакцию, ассоциацию... все равно, какую...»
     Действительно, в искусстве несовременном было иначе. В те примитивные времена художник прежде всего стремился поделиться со мной своими ассоциациями, обогатить мой опыт своим и, если повезет, хоть немножко пройти со мной рядом по жизни. Он мог мне рассказать о прекрасном или трагическом, смешном или ужасном, мог утешить меня или обидеть. Иной раз возникала реакция отторжения, столкновение, спор, но личная встреча подразумевалась всегда, а если не состоялась – что ж, значит у нас не совпадает «длина волны».
     Короче, если прежде целью было знакомство с другим человеком, то нынче мне предлагалось вариться в собственном соку... Художник самовыражался свободно, без оглядки на будущего зрителя. Непонятно, правда, зачем он в таком случае вообще зрителю нужен - ведь те же унитазы, увиденные в магазине сантехники, ассоциации у меня бы вызвали те же самые...
     Если самовыражение гения никому, кроме него самого, непонятно, то... зачем он его вообще выражал? Сам-то он, внутри себя, и без того себя понимает, а чтобы быть понятным другому, не худо бы прежде приискать с ним общий язык – не важно, ассоциативный, эмоциональный или звуковой, а важно, чтобы общий.
     Но автор унитазного шедевра заведомо на это не претендует. Не прельщает его перспектива стать мне другом или хотя бы врагом, ибо с детства внушали ему, что это неэтично, неприлично и негигиенично. У каждого ведь имеется своя, обсуждению не подлежащая, субъективная истина. Так что вместо встречи двух (или более) личностей разыгрывается «Спор греческих философов об изящном»: каждый самовыражается изысканным монологом, от реплики к реплике, совершенно игнорируя все, что между тем успел сказать «собеседник», и с достоинством удаляется на фоне Акрополя.
     Взаимодействие автора с читателем, слушателем и зрителем, требует минимального взаимопонимания. В рассматриваемом обществе оно возможно лишь на уровне утверждений, что «мерседес» стоит дороже «фольксвагена», что подробности дамской анатомии на рекламной картинке способствуют повышению сбыта... в общем – уходя, гасите свет, сила вся в кефире...
     На таком уровне нетленки, сами понимаете, не создашь. А посему, создаваемой нетленкой интересуется, главным образом, автор, да еще какой-нибудь профессиональный читатель амфибрахия, вроде Райх-Раницкого. Его еще недавно Мартин Вальзер порицал за негуманное обращение с критикуемыми, что вполне объяснимо: от эдакого чтива и озвереть недолго.
    
     Конкурс на лучшую истину

    
    

Я всю свою звонкую силу поэта
Тебе отдаю, атакующий класс!
              В. Маяковский
Не рвать в лесу тебе малину,
А из окна глядеть в тоске
И смерти ждать неумолимой
В своем пустом особняке.
       А. Городницкий

 


     Вот тут-то лучшие из лучших, талантливые, умные, искатели правды, неспособные мириться с разобщенностью и бессмысленностью, осознают, что они в тупике. В безыстинном мире нет места ни мыслителю, ни художнику, и идут они, солнцем палимые туда, где, вроде бы, светит какая-никакая правда и общность. Потому что выбора нет: либо сто лет одиночества, либо, как невесело пошутил Фейхтвангер: «Общественная подлость выше личной пользы».
     С конца 19-го века кинулись вдруг утонченные интеллектуалы реформировать и идеализировать религию: Маритен, Блуа и Пеги во Франции, Честертон, Толкиен и Льюис в Британии, могучая кучка Православного Ренессанса в России, наши Бубер и Розенцвейг... Не меньшие величины оказались в движениях недемократических, традиционалистского, фашистского, а то и прямо тоталитарного толка, тут и примеров приводить не надо, без труда каждый припомнит сам.
     Если церковное, религиозное сознание было носителем общепринятых истин в прошлом, то тоталитаризм претендовал на будущее: построить общество с какими-то понятиями о правде и справедливости... не важно, насколько они на самом деле справедливы (такими мелочами постмодернизм, как помним, не интересуется), важно, что хотя бы общеприняты. Одного этого оказалось достаточно, чтобы на некоторое время обеспечить искусство весьма добротное, но время это оказалось недолгим.


     Дело в том, что во всех без исключения тоталитарных (и в некоторых авторитарных) идеологиях присутствует момент, который я назвала бы «синдром Мюнхгаузена», а именно – намерение самого себя за волосы вытащить из болота. Энтузиасты «воспитания нового человека» забыли (а может, никогда не слыхали) мудрые строки Некрасова: Где логика? Отцы – злодеи,/ Низкопоклонники, лакеи, / А в детях видя подлецов / И негодуют и дивятся,/ Как будто от таких отцов / Герои где-нибудь родятся...


     Чтобы Человека Постмодерного сплотить и поднять на борьбу, ему не теорию представить надо (он знает, что теорий много можно нарисовать), не цель поставить (долгоиграющие цели ему не годятся), а нужен ему только и исключительно враг, который завсегда во всем виноват, непогрешимый вождь, который всегда знает как надо, и уверенность, что сам он занят делом нужным, осмысленным, и жизнь проходит не зря.
     Поскольку жизнь свою Человеку Тоталитарному надлежит положить на осуществление Утопии, а она, гадина, воплощаться никак не желает, у непогрешимого вождя не остается никаких вариантов, кроме как объяснять это происками врагов. А поскольку в результате радостной всенародной расправы первоначальный враг вскорости оказывается полностью уничтожен, запас врагов следует своевременно пополнять. Так что в конце концов никто уже не понимает, кого берут и за что, логики нет, правда обесценивается, всякое сотрудничество глушит и разобщает людей растущий шкурный страх.
     Нечего и говорить, что именно интеллектуалы, самые верные слуги и идеологи тоталитаризма, в жертву молоху приносятся первыми: литература и искусство уходят в подполье, в науке правят бал Трофим-Денисычи, всеобщее и полное уничтожение предотвращает только своевременный экономический крах...
     Но господа ученые на ошибках не учатся. Поклеймили Хайдеггера, пожурили Горького и вперед – на поиски новых кумиров. Нынче в моде Третий Мир, некая помесь Манделы с Арафатом. Понятно, что евреям уже опять не повезло: Мало того, что волею судеб приходятся они настоящими, непридуманными врагами светоносному народному герою, так еще и, пытаясь оправдаться, настаивают на том, что реальность старше мастью, чем любые иллюзии. А уж такого святотатства даже стопроцентному арийцу спустить нельзя!


    
     А для евреев это хорошо?..     

 

Я из повиновения вышел.
За флажки – жажда жизни сильней!
Только сзади я радостно слышал
Изумленные крики людей.»
               В. Высоцкий

 


    
     На первый взгляд – вопрос наивный. Стоит ли тут евреев в какую-то особую группу выделять? Весь этот путь проделали они вместе со всей западной цивилизацией, еврейские интеллектуалы громче всех коммунизму в трубы трубили, а израильские избиратели ведут себя ничуть не умнее американских. Однако, уже в книге «Дварим» отмечено: избрание – не по заслугам. Особое положение евреев не ими выбрано, и – видит Бог – дай им волю, так выбрали бы совсем другое.
     Не по своей воле поставлены евреи сегодня перед выбором: принять реальность или умереть. Уже под окном гремят взрывы, уже на двери малюют свастику. Но принять реальность и адекватно на нее среагировать – значит поставить себя вне постмодерного сообщества и его идеологии. На понимание надеяться нечего: кто и ГУЛАГом не соблазнился, и Холокост проглотил – Израилем уж точно не поперхнется. У них – своя судьба, а наша...
     Да, конечно, привыкли мы считать себя равноправными участниками в создании европейской культуры... Но нынче антисемитизм в салонах Европы уже не неприличие. Да, конечно, прав Воронель, «повязан» Израиль в международном сотрудничестве ученых... но есть уже университеты «judenfrei», и число их будет, по-видимому, расти. Да, конечно, еще расшаркиваются демократические правительства перед еврейскими общинами, ласкают их чиновников и финансируют их музеи... Но что скажут они, когда в результате подписанного ими ныне уничтожения Израиля волна бесприютных и беспаспортных беженцев хлынет в их страну?
     Да, конечно, еще тешат себя свободомыслящие наши соплеменники правом «самоопределения» - в рамках данной цивилизации каждый-де сам себе господин. Не захочу, мол, быть евреем – абхазом себя объявлю и дело с концом! А к Израилю ихнему и вовсе никакого отношения не имею! Но цивилизация эта нас уже выталкивает, отвергает всех скопом, не спрашивая мнения каждого.
     Ну так, хорошо это или плохо?
     Прежде всего – это ужасно обидно и тяжело. На какие только труды и жертвы не шли, чтобы вписаться в чертову эту цивилизацию... и вот за подвиги награда... Наверняка обернется еще эта история для нас большой кровью, сотнями и тысячами человеческих трагедий.
     И все же, если задуматься, если вспомнить о той самой презренной реальности и низкой логике, то... Нетрудно понять, что дни достопочтенной Западной Цивилизации сочтены. С такими установками на земле делать нечего. И, может быть, все же – наименьшее зло быть сброшенным с паровоза, который мчится под откос?..
     Может быть, это все-таки шанс?..
    


   


    
         
___Реклама___