Kotik1
Альманах "Еврейская Старина", № 21 от 5 сентября 2004                 http://berkovich-zametki.com/AStarina/Nomer21


Ехезкель Котик
Ехезкель Котик

 

Мои воспоминания

Публикация, предисловие и перевод Майи Улановской

 

(Продолжение. Начало в №№ 17, 18, 19, 20 )

 

Посвящается памяти моей любимой

бабушки Бейле-Раше, тихой и любящей

хранительнице  нашей большой и

шумной семьи…


 

Глава 14
    

Стало получше. - Гости.- Отец с сестрой.- Дед.- Папиросы.- Шум. - Договор с крестьянами. - "Братцы, идёт!" - Черняхово.- Помещичий пёс. - Жена пана Шемета.- Дочь.- Дочь бежит с любовником. - Как пан Шемет сделал себе состояние. - Скандал с дочерью. - Она просится домой.- Тяжёлая сцена у ограды. - Конец Шемета, его семьи и состояния.

     До сих пор не понимаю, как мог я выдержать целый месяц такого ужаса - без сна, среди тяжёло больных, в пустынном волчьем углу.
     Далёкие и немногочисленные соседи боялись приехать ко мне в усадьбу навестить больных, даже мужики сторонились моей усадьбы. Что такое тиф - они, как видно, понимали. Была тишина, кругом стояло тяжёлое, плотное, полное угрозы молчанье.

     Жене и детям стало немного лучше, но потом опять вернулась температура, а самый маленький мне разрывал сердце своими стонами. Но самый маленький скоро умер, и ещё скорее его забрали - чтобы больные не увидели, не узнали…
     И как раз, когда больным стало лучше, начали откликаться на мои телеграммы, и явились первые гости. То есть, как раз тогда, когда они были мне не очень нужны. Приехали втроём - отец и сестра с братом. Но я был такой усталый, что у меня в голове мутилось, и, оставив всё на гостей, я только и делал, что спал.

     Отец сразу уехал, а остальные остались на две недели. Потом приехал в гости дед, и меня до сих пор огорчает, что я ему не угодил специально купленными для него папиросами.
     Дед курил миллеровские папиросы - за десять копеек десять штук. В то время это были почти самые дорогие папиросы, которые курили богачи. Конечно, они были лучше нынешних, ведь табачные листья, стоившие тогда восемьдесят рублей пуд, нынче стоят четыреста. Также и налог тогда был меньше.

     Меня убедил мой лавочник купить сто папирос за рубль - по его словам - самых лучших, гораздо лучше миллеровских. Я себя дал уговорить и купил. Но дед просто отшатнулся, попробовав первую…
     Это меня как-то глубоко и тяжко огорчило. Дед у меня, женатого, - первый раз в гостях, а я ему купил плохие папиросы!…

     Потом все мои гости уехали, и я остался в прежней тишине, в прежнем молчании. Но это мне больше не мешало. Наоборот - покой мне был сладок, приятен, я очень, очень в нём нуждался, и в семь - восемь часов вечера шёл спать и спал со вкусом и без просыпа до восьми-девяти часов утра. Я всё никак не мог прийти в себя.
     Через несколько недель начались полевые работы. Мне надо было купить все семена для посева - хозяин есть хозяин, ничего не поделаешь. Надо пахать, бороновать, вывозить навоз. Но тут у меня была просто нужда во всём. Для того только, чтоб вывезти навоз, требовалась сотня фур, не было ржи для посева.

     Болезнь, весь мой домашний госпиталь вытянули из меня 500-600 рублей. Ловчить и крутиться в денежных делах, как делают в нужде другие евреи - я никогда не пытался. Я даже не знал, как просят кого-то о беспроцентной ссуде. А тут - приходится покупать овёс, ячмень, горох и картофель - а купить не на что…
     К моей тысяче кошелевских казней прибавилась ещё одна. В конце зимы стали телиться коровы, и из-за дороговизны сена скот так подешевел, что на телят совсем не было покупателей. Кому теперь нужны телята? Хоть бери и отдавай почти даром. Пришлось самому заколоть всех телят, и даже хуже - самому и есть. Горе такой еде!

     Постепенно, постепенно прошла зима. Тяжело и лениво ушла, словно против воли, словно сопротивляясь. Но у весны - сила, и зима ушла прочь, как тяжкий сон, после которого облегчённо вздыхают...
     После Песах я снова, как в прошлом году, заключил договор со всеми жителями деревни. Но в этом году я не хотел отдавать деревне большой луг за ту цену, как в прошлом. Я хотел сто двадцать рублей за год вместо ста, и мы никак не приходили к соглашению.

     Мне сообщили, что крестьяне выгоняют по ночам лошадей на луг, и те едят мою траву. И как-то раз я в двенадцать ночи поехал посмотреть, правда ли это. Надо быть на страже - ведь это пахнет большим убытком.
     И придя, встретил полную деревню крестьян, вместе с лошадьми. Пасут себе во всю! Фёдор, тот самый дрянной мужик, о котором я уже писал, увидев меня, заорал во всё горло:

     "Братцы - идёт!"
     Все вскочили на лошадей и быстро скрылись. Я остался стоять, как выпоротый. Только назавтра поехал в Пружаны, за пять вёрст от Кошелева, к мировому судье с иском против всей деревни, двадцати семи хозяев, которые пасут своих лошадей каждую ночь на моём лугу.

     Крестьяне тут же получили повестки: явиться в Пружаны на суд. И уже назавтра все ко мне явились, чтобы уладить дело о луге. После долгих разговоров дали мне сто десять рублей плюс двадцать семь косарей. Не знаю, откуда взялось во мне мужество, куда делся страх и ужас перед злой и чуждой массой мужиков? Иные мне позже озабоченно замечали, что игра эта даже опасна: такой, как Фёдор, может в порыве ненависти просто убить на месте. Надо быть осторожным.

     Летние работы прошли на этот раз лучше. Больше было порядка, чем в прошлом году.
     Мне это доставило удовольствие лишь на минуту, и снова я стал тосковать по Хаскале, по книгам, и снова мне стало жалко моей молодости, пропадающей среди мужиков.

     Ну, что с того, что я здесь буду иметь заработок, в этой пустыне? Что дальше? И я останусь невеждой, и дети - грубые, неотёсанные… Тут я потихоньку про себя решил - лучше быть бедняком в городе, чем богачом в пустыне, среди волков...
     Как назло, лето у меня прошло благополучно, и я заметил, что меня это огорчило. До такой степени огорчило, что я пожалел, что отказался от должности меламеда в Варшаве. Караул - хочу в большой город!..

     Я всё обдумал - и перестал заботиться о том, что будет полезно для жизни в Кошелеве. Совсем выбросил Кошелево из головы. Решил поскорее отсюда выбраться.
     Четыре раза в год я ездил в Черняхово к предводителю Шемету и платил ему за съём усадьбы. Возле помещичьего дома, внешне выглядевшего просто, но внутри - богатого и нарядного - лежал очень сердитый пёс. Имея дело к предводителю, человек сначала шёл к еврею-арендатору, а тот уже посылал своего сына провести гостя до дверей "покоев" - так все боялись пса.

     Прибыл я так однажды и зашёл сначала к арендатору, чтоб тот проводил меня к помещику, но не застал никого дома. Я, однако, не хотел лишний раз ездить и, не видя поблизости пса, попытался пройти сам. Но стоило мне подойти ближе к дому, как он откуда-то выбежал и схватил меня за руку своей большой пастью. Нижние окна дома были в этот момент открыты, я вскочил в окно и свалился прямо на стол.

     На мой крик явилась помещица. Помещице - молодой, красивой и живой женщине, понравилась моя ловкость: выхватить руку из пасти пса - было чудом пополам с геройством, и она тут же приказала подать чай с вкусными вещами и долго держала у себя.
     С тех пор жена Шемета, отправляясь на прогулку, заезжала ко мне в усадьбу, и я был у неё в большом фаворе.

     У этой молодой женщины была очень хорошенькая дочка, которую скорей можно было принять за её сестрёнку.
     Как большинства тогдашних помещиков, конец Шемета был печальным. А началом конца была эта дочка. Несмотря на её юность, к ней уже сватались, и очень сильно. К тому времени ездил к ним молодой помещик из Слонимского уезда. Богатым этот молодой помещик не был, зато - был мотом и частично также и добытчиком - получал подряды из Петербурга.

     Дочке Шемета с двенадцати-тринадцати лет он привозил из Петербурга дорогие игрушки. Эти необыкновенные игрушки стоили больших денег, и ими он постепенно привлёк сердце молодой панны.
     В пятнадцатилетнем возрасте и при её необыкновенной красоте, стали к ней свататься большие помещики. Но молодой помещик, которого звали Лизанский, с детства купил своими богатыми и дивно прекрасными игрушками из Петербурга её сердце. Сейчас, когда она стала старше, он ей привёз новый подарок - четырёх маленьких лошадок, стоивших шесть тысяч рублей, и маленькую каретку со сбруей из серебра и золота. Молодая панна очень любила лошадей, и лошадки с кареткой её просто очаровали.

     Старый Шемет такого молодого зятя не хотел. Старику было важно родство, богатство, положение, но молоденькой дочке так понравился последний подарок, что они с Лизанским договорились о похищении, о побеге … Потом, когда дело будет сделано, их никто разлучить не сможет…
     И как-то в пятницу он пришёл к Шемету в гости, остался допоздна и договорился со слугами, из которых каждому дал по сотне, чтобы они молчали, чтобы, когда он похитит ночью юную панну, сделали бы вид, что ничего не знают. И так и было.

     В два часа ночи, когда все спали, кареты их уже стояли с другой стороны ворот, они вместе выскользнули и уехали в Слоним. Она оставила письмо родителям, приглашая назавтра в десять утра в Слоним прямо к ним на свадьбу…

     Старик встал, как всегда, очень рано и выпил чаю. В десять часов встала Шеметова. Но когда через какое-то время дочь не вышла из спальни, это им показалось странным. Тут они спохватились. Нашли на столе письмо. Шеметова падала в обморок и плакала. Лизанский им как зять не подходил. Ко всему прочему он, как принято было между молодыми помещиками, был сверх головы в долгах. Это для них был ужасный удар. Старый Шемет, прямодушный помещик старой закалки, рассказывал бывало, как он "сделал состояние": отправлял своих крепостных на заработки в Варшаву и в другие места за восемь рублей месяц, а деньги клал в кассу. Например, посылая на работу крестьян в Варшавскую цитадель, он давал одному из них кнут - бить ленивых работников.

     "И для кого я старался, копил деньги? - Сетовал он. - Всё для дитяти, для дитяти"…
     По обычаю он послал Лизанскому письмо, в котором писал, что лишает её наследства, всё оставляя детям своего брата - и ни гроша дочке.
     Лизанскому это не понравилось. Денег у него не было. У окрестных евреев он очень много назанимал и как раз предвкушал, как женится на единственной дочке очень старого и очень богатого Шемета. И все деньги окажутся у неё в руках.

     Естественно, что евреи одалживали ему, как могли щедро. Но, узнав о письме, одалживать перестали, и Лизанский остался без гроша.
     В конце концов, дочка написала отцу письмо, в котором отчаянным тоном просила прощения. Матери она написала отдельно, ожидая, что мать, читая письмо, конечно, расплачется, не посмотрит на старого, сурового отца и приедет к ней мирится: ведь матери всегда уступчивей…
     Единственная дочь, однако, сильно ошиблась. Отец ничего не хотел о ней слышать, и мать была не мягче.

     Мать, в сущности, не так беспокоило то, что дочка вышла замуж за нищего, как то, что она сама лишилась удовольствий. Ей было жаль помпы, шика - что было бы, выйди её дочь замуж за графа. Она бы весь свет перевернула! Она бы хотела, например, поездить с дочерью по большим европейским городам: Варшаве, Берлину, Парижу, Лондону, Вене; сшить там дочери гардероб; и так гулять за границей целый год. Кстати, и себе могла бы наделать дорогих платьев и кокетничать при дочери с молодыми людьми.

     Итак, письмо дочери никакого успеха не имело. Никто с ним не посчитался.
     Оказавшись вскоре в ещё большей нужде и попросту не имея, на что жить, дочка послала второе письмо, в котором писала, что приедет домой, поползёт от ворот на четвереньках до дверей дома и будет целовать ноги отца и матери, чтобы те ей простили её великий грех.

     Получив письмо, Шемет строго приказал слугам, чтобы, когда она приедет, никто не смел открыть ворота и её впустить. А дочери сообщил, что не желает её больше знать, и если она приедет - не пустит её в дом.
     Молоденькая дочка, никогда не знавшая лишений, не могла выдержать нужды и несмотря ни на что, приехала домой - была уверена, что отец её простит.
     По приезде её в усадьбу слуги ей отказались открыть ворота. Она их просила быть милостивыми и пустить её в усадьбу, обращалась со слезами к старому слуге, который её вырастил, носил её младенцем на руках и прежде очень уважал. Но сейчас, плача вместе с ней, он всё же её не впустил, строго сказав: "Нет!".

     Но Шемету передал, что дочь заливается слезами, прося как о милости её впустить. На что Шемет ответил, что если лакей пустит панну, он ему палкой разобьёт голову.
     С отчаяния, что с прислугой ничего не получается, она решила перелезть через забор.
     Стала перелезать в своём длинном платье, несколько раз падала, но с ещё большей горечью и отчаянием снова изо всех сил карабкалась, разрывая платье и царапая руки и ноги о гвозди забора, и влезла на верхушку.

     Но это было только полдела. Спуститься с верхушки на землю у неё, измученной и разбитой, не хватило сил. Это была ужасная сцена, которую только скупой и дикий помещик мог выдержать.
     Не в силах спуститься, она бросилась с высоты на землю….
     И если бы не крестьяне, пришедшие посмотреть, как паненка сползает, окровавленная, с забора, и инстинктивно протянувшие руки, чтобы её подхватить, - она бы упала на землю и разбилась.
     Но и так она сильно ушиблась и от страха лишилась чувств. Поднялся шум, и тут же явилась мать. Дочь привели в чувство и доставили в дом, уложив её там в постель, как и мать, которая впала в полное расстройство.

     Но Шемет сидел себе с папиросой во рту и не двинулся с места. Сказал, что даже если дочь умрёт - он не придёт к ней на похороны. И что он бы даже хотел, чтобы она умерла.
     Когда дочери с матерью стало легче, они решили идти к отцу просить прощения. Пришли, и дочь со страшными воплями упала отцу в ноги. Тут уже и мать заплакала и заявила, что если Шемет не простит дочь, она его тоже покинет. Пусть он останется один. С бандитом она жить не хочет. И долго с ним препиралась, пока он не согласился помириться. Они поднялись с земли, и наступил мир…

     Через некоторое время мать поехала с дочерью в Варшаву и, прежде всего, сделала ей гардероб за десять тысяч рублей. Мужа дочки, однако, в именье не пустили. На это Шемет ни в коем случае не соглашался, и дочь время от времени ездила в Слоним.
     Года через два Шемет умер. Мать сошла с ума и тоже быстро умерла. Дочери досталось большое, уникальное состояние Шемета, которое её муж, по обычаю, вскоре промотал, спустил, расшвырял. Кончили они оба, конечно, плохо, но как - я даже не знаю, хоть могу предположить. И, наверное, не ошибусь.


Глава 15



     Селецкий "губернатор". - Меламед. - Я получаю "хорошего" меламеда. - Он совсем не знает древнееврейского языка.- Антополь. - Второй меламед.- Первый не хочет уезжать. - Экзамен.- Шлоймеле. - Чтение Гемары нараспев меня радует. - Я стал заниматься. - Страх перед Дополнениями. - Об учении вообще. - Конторщик. - Как надо учиться. - Моя любовь к Шлоймеле. - Малечский раввин. - Лето в поле. - Шлоймеле набирается сил. - Осень - Шлоймеле уезжает.- Моя тоска по Шлоймеле.

     Второй год был дождливым, и опять было много сена. На зиму я уже не взял коров, как в прошлом году, но мне повезло - я выручил на этот раз по десять копеек за пуд сена, получив от всего дела большой доход. На Суккот я поехал в Селец к "губернатору". Не бойтесь, никакой это был не губернатор, а простой еврей, которого так звали за его мудрость, влияние и широту. Приехал я к нему для того, чтобы он мне достал, как говорят в Литве, какого-нибудь хорошего меламеда, хорошо знающего Танах и грамматику древнееврейского языка. Я с самого начала хотел поставить обучение детей, как полагается.

     "Губернатор" послал в бет-ха-мидраш своего зятя, чтобы найти там вместе со мной такого меламеда. Пришли мы туда во время послеобеденной молитвы. Как это бывает в маленьком местечке, где в глаза не видят никаких гостей, в особенности, чтобы с гостем пришёл зять "губернатора", все почтительно встали, со всех сторон нас осмотрели и навострили уши, чтоб услышать, что гостю тут нужно.
     Среди собравшихся я заметил прекрасных молодых людей с блестящими глазами, которые, как видно, как в былые времена, были глубоко поглощены занятиями.

     Я рассказал, что ищу меламеда, знающего Танах и грамматику. Пожилой даян 1 тоже находившийся среди собравшихся, отозвался: есть у него для меня такой меламед, какой мне нужен.
     "Вон тот молодой человек, - показал даян на одного из собравшихся, - может быть у тебя меламедом. Возьмите, возьмите его - способный, очень способный молодой человек …"

     Я посмотрел на молодого человека, и он мне с первого взгляда не понравился: страшно высокий, ширококостный, с большими грубыми руками - настоящий извозчик…
     Но раз даян его рекомендует - а ведь я определённо сказал даяну, что ищу меламеда, хорошо знающего Танах и грамматику - значит, так оно и есть.
     Тут же я всё обсудил с молодым человеком и мы договорились на сорок рублей за срок на всём готовом. И попросил даяна с меламедом пойти вместе к "губернатору" и выпить в честь "гешефта".

     У "губернатора" в шинке я попросил подать хорошей водки с печеньем и дал даяну три рубля за посредничество. Даян сказал, что никаких денег он не хочет, но, имея корову, хотел бы, чтобы я, с той же подводой, которую сразу после Суккот пошлю за меламедом, как мы перед этим договорились, прислал бы для коровы мякину…
     "Кушать-то корове надо", - усмехнулся он.

     Я согласился прислать мякину, хоть это и обойдётся в пятёрку - да уж ладно, пусть перепадёт еврею.
     После Суккот нагрузил я телегу мякиной и на рассвете послал в Селец к "губернатору" с письмом о том, чтобы меламед приехал этой же телегой в Кошелево.
     Меламед тут же приехал, и вечером дома, во время его занятий с моими детьми, я имел возможность присутствовать на его дебюте. Но у меня от этого дебюта потемнело в глазах. "Меламед" просто не знал Торы. Он держал большую книгу Торы вместе с немецким Пятикнижием 2 . И учил оттуда…

     Я, однако, сдержался, стоял у стола и слушал, как он учит с мальчиком главу о потопе. Но, видя, что я стою у стола, меламед смутился: смотрит в немецкое Пятикнижие, что-то бормочет и листает страницы. Перелистал машинально две страницы и учит дальше, не заметив, что пострадал смысл. Это уж меня сильно раздосадовало.
     На пробу я взял и поискал как раз в "Берешит", выбрал из стиха 5-го главы 2-й и дал ему, чтобы он мне растолковал стих, который начинается словами: "А человека не было, чтобы обрабатывать землю". И он мне растолковал так: "человек … глаз 3 …", и т.д.

     "А, да ты знаток!" - я с трудом сдержал смех. Мне захотелось спросить его из главы 14, где говорится о том, как Авраам захватил всех пятерых царей, воевавших с Содомом. К Аврааму вышел царь Содома и Малки-Цедек, царь Шалема. И этот последний, Малки-Цедек, благословил его, говоря: "Благословен Авраам Богом Всевышним".
     Я его спрашиваю, не может ли он ответить на вопрос, кто такой был этот Барух 4 - не из лучших ли друзей Авраама или Лота?
     Опустив глаза, он еле слышно, сквозь зубы цедит:
     "Из лучших друзей Авраама".
     Ну, тут я уже закрыл Тору. Что с ним было говорить дальше?
     Сильно я досадовал на даяна, всучившего "грубому ешувнику" невежду под видом меламеда. Хорош даян - нечего сказать. Мне оставалось ехать в Антополь - местечко, известное своими учёными и богачами.

     Приехал я в Антополь вечером и тут же, как полагается, отправился в бет-ха-мидраш. Там сидят молодые люди и занимаются. Я им рассказываю, для чего приехал, и о неприятности с тем меламедом.
     "Меламед, - говорю, - оказался, не знающий древнееврейского…"

     Все засмеялись.

     Я заметил у стола молодого человека с рукой и лиловым платком на раскрытой Гемаре - против чертей, чтоб те не могли тем временем по ней учиться. И после того, как я всё рассказал, этот молодой человек попросил меня пройти на женскую половину, чтобы поделиться со мной секретом. И там, с глазу на глаз, сказал, что он - из Каменца, что зовут его Шлоймо и что он зять брисского даяна и известен как илуй.

     Но собственно секрет заключался в том, что он - единственный сын и должен явиться на призыв. Но, боясь, что не попадёт в число льготников, он призыва избегает. Здесь, в Антополе, он занимается с богатым молодым человеком и берёт семь злотых в неделю, включая субботы. Он может даже получить место меламеда в деревне у богатого ешувника по восемьдесят рублей за срок и на всём готовом, но не хочет ехать ни в какую деревню к ешувнику.

     Зная мою семью, он был бы рад у меня поселиться. В деревне ведь безопаснее.
     "Только я должен у вас спросить, - наклонился он ко мне с особой серьёзностью, - имеется ли у вас в доме Талмуд?"
     "Имеется".
     "Спокойно ли у вас?"
     "Спокойно".
     "Если так, - сказал он, очень довольный, - я с большим удовольствием к вам поеду". И у молодого человека просветлело лицо - очень симпатичное лицо. В каждом его движении был виден способный к занятиям человек, и я тоже был очень рад. Во-первых, у меня будет хороший меламед, во-вторых, будет, с кем проводить время в долгие зимние вечера в нашей большой пустыне. Я пожал ему руку, мы договорились и вернулись в бет-ха-мидраш.

     В бет-ха-мидраше уже шла послеобеденная молитва. От слов и от мелодии разливалась грусть, и я невольно вспоминал мои добрые, сладостные, беззаботные детские годы.
     После вечерней молитвы я вернулся в корчму. Шлоймо был уже там с вещами (так ему нетерпелось) и с несколькими молодыми людьми, пришедшими меня проводить.
     Я запряг лошадь, сел в бричку и взял вожжи в руку. Вожжи очень импонировали моему меламеду. Он их у меня забрал и стал сам "править" лошадью. Ему это явно доставляло большое удовольствие. Он был взволнован, как ребёнок - в первый раз держал в руке вожжи…

     Молодые люди нас довольно далеко проводили, очень нам завидуя - вернее, завидуя быстрой езде, перемене мест, что так сладостно в молодости.
     В Кошелево мы приехали поздно ночью.
     Но там ещё сидел первый "меламед", и мне ещё надо было разобраться с ним, что было нелёгким делом.
     Я уложил Шлоймеле как единственного сына спать, а сам сел писать письмо "губернатору".
     В письме я его хорошо отчитал за "подарок", которым он меня удостоил. Просто разбил сердце. Как можно такое делать? Всё равно, что убить человека.

     Написав письмо, я тоже отправился спать с мыслью, что завтра должен быть конец.
     Назавтра с утра я велел запрячь лошадь, чтобы послать "подарок" назад в Селец "губернатору" вместе с письмом…
     "Меламед", однако, ехать не желал и со слезами на глазах взывал к милосердию, просил позволить ему обучать моих детей.
     "Как же это я так уеду?" - спрашивал он.
     "Как же это я вас оставлю?" - спрашивал я.
     Но говори так, говори сяк - без пользы. Переговорить его невозможно.

     Я видел, что ничего тут не могу придумать, и предложил ему поехать с моим письмом в Малеч к раввину. Что тот решит, то я и исполню.
     Дурак на это согласился. Он был уверен, что я просто против него настроен. Я приписал несколько слов для малечского раввина - таки о подлинных вещах - и он уехал, питая большие надежды.
     У тогдашних раввинов было много времени, и малечский раввин всесторонне обследовал мой древнееврейский (письмо было написано на святом языке). И поскольку мой язык ему понравился, и даже очень, он обратился собственно к делу.

     После долгих размышлений раввин решил, что меламеда следует публично выслушать в шуле и определить, знает ли он Тору. Меламед также был этим доволен… В маленьких местечках нет секретов, и моё письмо стало там известно. На экзамен к меламеду пришли все евреи местечка.
     Этот дурак, меламед, явился в шул, чтобы его выслушали. Ему и в голову не пришло, что он там потерпит позорный провал. До экзамена, однако, дело не дошло. Уже при входе в шул молодёжь местечка покрыла его грязью и криками:

     "Кошелевский меламед!… Кошелевский меламед!" В таком начале уже заключался конец. Кто бы его теперь стал экзаменовать?
     Он - назад к раввину, чтобы тот ему дал письмо ко мне. Понятно, что не было у него никакого стыда.
     Молодой человек явился ко мне с письмом. Раввин писал: "По закону он заслужил от Вас лишь оплеуху - невежда не должен браться за обучение детей Торе. Но если пожелаете дать ему денег - дайте, сколько душе угодно". Ладно - сунул я малому десятку и покончил с этим смешным делом.

     Смешное дело не разбило мне на этот раз сердца, поскольку окончилось тем, что я приобрёл Шлоймеле - очень симпатичного молодого человека и знатока Ученья, просто оживившего меня в этой пустыне.
     Для занятий и сна я ему предоставил комнату, "большую, как поле". И день, и ночь лился его голос, дивно размягчая наши сердца, и помню, что я ему завидовал: какая радость - уметь и хотеть заниматься! Сам он тоже был очень доволен: тихая, просторная комната, хорошее отношение и вдоволь еды.

     Еда - немаловажное обстоятельство. Раньше он ел так мало!
     Кроме удовольствия от его занятий, от сладостного, нараспев, чтения Гемары, которое я слышал у себя в комнате, он мне также часто напоминал мои добрые, весёлые юные годы, когда я сам день и ночь занимался, "собирал монетки" и строил дворцы иного мира…

     Где всё это теперь, что было так сладостно, так хорошо, что я иной раз плакал от сладости и горячей веры. Был у меня мой великий Бог, прекрасный иной мир и цель жизни: я буду раввином, буду праведником, день и ночь буду жить в присутствии Бога. Всё для меня будет надёжно и светло - надо только вырасти.
     Да - надо только вырасти.
     Но - опять-таки: где всё это теперь?
     Теперь я - обременённый заботами еврей, отец семейства с Кошелевым в придачу, должен молотить урожай, ссыпать зерно в амбар - и мужичить, мужичить, мужичить…

     Но Шлоймеле пробудил во мне желанье заниматься, опять вернуться к тем дорогим молодым годам. И я решил покончить поскорей со своей работой, освободиться и взяться за Гемару.
     Решив это, я тут же заказал побольше молотилок, заплатил подороже и пригнал побольше работников. Для хозяина это был не очень практичный шаг… Но я ведь хотел заниматься.
     Шлоймеле, опять же, меня как бы отчитывал - почему я не занимаюсь. Он ещё совсем не понял, что такое ярмо и что значит "зарабатывать на жизнь".

     "Как же так, - удивлялся он, - вы ведь должны быть очень способны к ученью. В Каменце у вас есть имя. Я что-то не вижу, чтобы вы брали в руки Гемару!..
     Иди теперь и объясняй ему, что хозяина всё это не касается, что для хозяина куда важней повысить цены на зерно, дешевле нанять подённых рабочих, выставить коров на навоз, и т.п.

     Для меня был вопрос - где учиться. Учиться самому у себя дома - скучно. Учиться с ним - страшно… Я уже 8-9 лет не держал в руках Гемары и, занимаясь с ним в одной комнате, могу сильно осрамиться… Вот, где неразрешимый вопрос - я, конечно, уже всё забыл.
     Вопросы эти меня довольно сильно беспокоили. Потом я решил, что должен где-то достать небольшого формата Талмуд и самого себя потихоньку дома проэкзаменовать. Для экзамена взять те самые трактаты, которые учит он. Так буду знать, как идёт у меня дело, и самому себе выдам аттестат…

     Шлоймеле учил шестнадцать часов в сутки. Учил без Дополнений и без выкрутас - просто и прямо. Шёл от листа к листу, как хороший полковник на поле боя, и через несколько недель прошёл Недарим, Назир, Сота, Гиттин, и остановился на трактате Киддушин 5 .
     Получив, что мне нужно - небольшого формата Талмуд - я потихоньку пробрался к себе в комнату и стал себя с большим страхом экзаменовать…

     Внимательно прошёл один лист, второй - идёт, как то, что я еврей! Осмелев, двигаюсь дальше, и чем дальше - тем лучше. Ещё дальше - ещё лучше. А если так - я уже почувствовал в себе уверенность, свернул с прямой дороги и обратился к трудным Дополнениям.
     Эти дополнения я когда-то любил, хоть большой простотой и ясностью они не отличались. В них содержатся трудные, тёмные тайны Гемары. Но удовольствие - извлекать эти тайны оттуда, раскрывать их, прояснять, распутывать, как плотный большой клубок.

     Ну, решил я - на Дополнениях моя тележка остановится. Но как я был поражён, убедившись, что тележка моя бежит по запутанным Дополнениям легко, как по зеркально-гладкому снежному пути. Идёт дело!
     В одном только месте она сильно застряла, как прикованная. Я толкаю, толкаю - ни с места. Что делать? Морщу лоб - и так, и сяк, атакую изо всех сил Дополнения. Ничего не выходит. Вижу, что все мои усилия напрасны. И тут я вдруг решил - чего мне стесняться? Сказано: "И не стыдливому учиться" 6 . Я встал, зашёл к Шлоймеле и попросил:
     "Объясни мне, пожалуйста, дорогой меламед, то-то и то-то".
     Он посмотрел, о чём я спрашиваю, и начал мне объяснять. Но я вижу, что он хочет здесь дело больше запутать, чем прояснить. Попросту мудрит и запутывает.

     Среди литовских знатоков был такой метод: сначала учить весь Талмуд поверхностно. Затем, став уже в нём знатоком, учить глубже, основательнее, и вместо мудрствования и усложнения искать в каждом вопросе истинный смысл. Мой Шлоймеле, очевидно, находился в тот момент на уровне знатока, ещё до того, чтобы перейти к уровню большей сложности.
     Сейчас он старался закрутить мне голову допущениями и пильпулем 7 Я, однако, не отставал, и три часа подряд мы сражались над Дополнениями. Когда стало ясно, что его ответ не соответствует заданному мной вопросу, он почти сдался.
     "Ой, Шлоймеле, брат ты мой", - похлопал я его весело по плечу.

     "Нет, подожди ещё", - отозвался он весело.
     Доволен я был по двум причинам: во-первых, я теперь не должен его стесняться, а во-вторых, мне таки придётся поработать: всё же он очень много знал и удивительно был сведущ в Талмуде.
     Эти самые Дополнения, через которые мы оба не могли пробраться, меня очень привлекли, и мне захотелось съездить насчёт них к малечскому раввину - коль скоро речь идёт о знании - лениться не следует.

     И на утро я таки отправился в Малеч к раввину. Раввин разрешил мою проблему, но также не совсем ясно - то есть разрешил наполовину, и я уехал домой довольный также наполовину.
     Мало, кто учится основательно. Раввин прошёл Талмуд поверхностно, поспешно.
     По дороге от Малечского раввина домой проехал я мимо лесной конторы. Конторщиком был польский еврей, хасид, выдавший недавно замуж дочь за способного ешиботника. Я остановил лошадь и заскочил к молодому человеку, которого застал за ученьем. И вижу, что он тоже находится в самом начале трактата Кидушин. Но если кто-то находится вначале, то не стоит моих усилий с ним дискутировать. И я уехал.

     Через несколько недель, по пути к малечскому раввину, я снова заехал к молодому человеку - может, я всё-таки с ним побеседую на ту же тему.
     Но я увидел, что за прошедшие несколько недель он продвинулся в учении не больше, чем на четыре листа Гемары, и подумал, что он учил что-то другое, и когда спросил его об этом, он ответил:
     "Нет, я учил только трактат Кидушин".
     "Что значит, - удивился я, - вы учите один лист Гемары в неделю?"
     Он ответил:
     "Я сижу и размышляю над трудным вопросом. Подхожу к трудному через лёгкое".
     Я ещё больше удивился.

     "Что значит - вы сидите и размышляете над трудными вопросами? Вы можете так сидеть годами - а ученье пропадёт? Сначала следует пройти весь Талмуд, а потом углубиться в вопросы".
     "У нас в Польше учатся так…", - ответил он совершенно спокойно.
     Я пожал плечами и уехал.
     Тоже мне ученье. Безусловно, это плохой и непрактичный путь. Я в конец разочаровался в польском ешиботнике. Польский ешиботник тащится медленно и без толку. Зато литваки слишком быстро пробегают в этот первый раз Талмуд.
     Вместо спешки - больше бы внимания, глубины, - вышло бы больше толку.
     Сын моего дяди Липе к пятнадцати годам так знал шестьсот листов Гемары, что много раз изумлял величайших знатоков. Его собственный тесть, например, проверял его таким образом: втыкал иголку в Гемару и спрашивал, на какой проблеме стоит кончик. Внимательно посмотрев, наморщив лоб и подумав, мальчик попадал прямо в цель.

     Он был страшно прилежен, занимался по восемнадцать часов в сутки. Память имел сверхъестественную, потрясающую. И всё-таки понимал он Гемару поверхностно, неосновательно, несмотря на то, что знал её всю наизусть. И когда женился, пришлось ему ехать к белостокскому раввину реб Липеле - просить у него совета, как теперь учиться. Талмуд он знал, но недостаточно глубоко понимал, и реб Липеле ему посоветовал, как приобрести знание путём углубления, постижения смысла.

     Благодаря реб Липеле молодой человек достиг своей цели.
     И я таким образом понемногу втянулся в учение под влиянием моего дорогого Шлоймеле.
     К Малечскому раввину я уже ездил всю зиму по два раза в неделю. Я хорошо поработал. Но в то же время пришёл к печальному выводу, что никакой я не знаток, и никакой не маскиль. Ни то, ни другое. Стою посреди дороги - не там и не сям. Понятно, что со стороны кажется, что я Бог весть какой знаток. И это заблуждение иногда мне глубоко ранит сердце.

     И как всегда у меня бывает - ничего нельзя поделать.
     Но, так или иначе - зима доставила мне немало удовольствия. Я был доволен. Доход у меня, как обычно, был побочным делом, побочной мыслью. И моему мозгу было лучше витать в высших сферах Гемары.
     Этот Шлоймеле сильно прикипел мне к сердцу. Очень милый юноша, очень честный, очень работящий, очень тихий и - тихо и незаметно влияющий на другого человека. И до сих пор я иногда по нему скучаю.
     Помню, как на Песах я так над ним подшутил, что мне до сих пор стыдно. Мы сидели на седере. Наварили и напекли всего вдоволь. Для первых дней я зарезал трёх больших телят, не считая индюка, которого выходила жена.

     Мой Шлойме, слава Богу, плотно покушал. Его долю афикомана 8 я сильно преувеличил, и когда надо было его есть, я увидел, что Шлойме это не по силам...
     Но, будучи очень правоверным, он постарался съесть. Видя, что он вот-вот одолеет этот большой кусок мацы, я ему незаметно пододвинул ещё и ещё кусочек - то есть, весь его афикоман. Шлоймеле ел, ел, пока не побледнел и не выбежал на террасу, где его вырвало…
     Не знаю, как поживает сегодня мой милый, мой хороший Шлоймеле. Но где бы он ни находился, он должен меня простить. Бог свидетель, что тогда я от любви и от удовольствия слишком много выпил…Еврей быстро пьянеет.

     Кончилась зима, начались полевые работы. Солнце, лес, свежий воздух оторвали даже Шлоймеле от Гемары. Оба мы больше не занимались. Шли в поле, чтобы освежиться на солнце, ездили верхом, совсем, как помещики. Кстати, в деле верховой езды он не очень блистал. Он, бедняга, очень боялся лошадей… Хоть они его и привлекали - как всех слабых влечёт здоровье и сила.
     Так прошло всё лето. Шлоймеле теперь бывал больше в поле, чем с Гемарой. Солнце согрело его застывшую кровь, он весь переродился. Он увидел, что солнце, воздух, лес и работа в поле - это тоже важные вещи.

     И благодаря Шлоймеле, я совсем не заметил, как пролетело лето. И вот уже осень, пахнет месяцем элуль 9 . Листья желтеют, листья падают.
     И как раз перед новым годом Шлоймеле, к моей великой сердечной боли, уехал домой. Его вызвали на военную комиссию. Отец его переделал призыв на этот год. После его отъезда на меня напала ужасная тоска, и я долго не мог успокоиться. За этого юношу у меня обливалось сердце кровью. Как-то вскоре после его отъезда прочёл я в газете "Ха-Мелиц", которую я выписывал, корреспонденцию из Гродно о том, что каменецкого илуя Шлойме отдали в солдаты, что он - на постое в Гродно. И весь Гродно для него старается. Новость произвела на меня тяжёлое впечатление. Но тут же я успокоился: Шлоймеле действительно освободили - настолько гродненская община его ценила и жалела.

(продолжение следует)




     Примечания

    1. Судья в религиозном суде
     2. Немецкий перевод Пятикнижия еврейскими буквами, сделанный М.Мендельсоном (1773-1783), снабжённый комментариями в духе Просвещения и вызывавший нарекания ортодоксальных кругов.
     3. Ошибка меламеда основана на сходном звучании ("аин") в библейском стихе слова "нет" и слова "глаз".
     4. Значение собственного имени Барух - "благословенный", т.е., в отрывке не было речи ни о каком Барухе, а о благословении.
     5. Т.е., обеты, отшельничество, неверная жена, разводы … браки.
     6. (Поучения отцов, 2,5), т.е., тот, кто стесняется спросить о том, чего не знает, не продвинется в занятиях.
     7. Пильпуль - один из логических методов исследования законов Торы, Талмуда и раввинистической литературы. Понятие происходит от слова "пильпель" - перец - намёк на остроту и отточенность дискуссий, сопровождавшихся своеобразной диалектикой, остроумным и тонким анализом различных галахических положений и проблем. В разные исторические периоды метод пользовался то большей популярностью среди знатоков (напр., с середины XV в. до середины XVI), то меньшей - с начала XIX. Возникнув из стремления к изощрению ума учеников и с целью приучить их к независимому мышлению, постепенно выродился в бесплодную схоластику, вызывая нарекания многих религиозных авторитетов.
     8. Кусок мацы, который в начале пасхальной трапезы кладут под подушку, на которую опирается хозяин дома, и который съедают в конце седера.
     9. Последний месяц еврейского календаря - с середины августа до середины сентября
        
    
   


   


    
         
___Реклама___