Shulman1
Григорий КРАСНЫЙ – АДМОНИ

УРИЯ -- ХЕТТ

Пьеса в 5 действиях

Предисловие и публикация Александра Шульмана

 

              Предисловие 

     Пьеса  Г.Я. Красного-Адмони «Урия-Хетт» впервые представляется на суд читателей. У этой пьесы трудная судьба, как и у её автора* . Она создавалась без всякой надежды на скорую публикацию и у ее создателя не было шансов увидеть ее при жизни на театральной сцене. Автор  знал, что опубликовать пьесу с таким глубоким еврейским колоритом в Советском Союзе нереально - цензура никогда бы не пропустила её. Но он продолжал в течение многих лет напряженно работать над ней.

     Пьеса «Урия-Хетт» была закончена в своей окончательной редакции в конце 60-ых годов прошлого века, незадолго до смерти автора – Григория Яковлевича Красного-Адмони (1881-1970). Она стала как бы творческим завещанием этого известного  ученого и литератора, последнего представителя замечательной  когорты еврейских ученых и писателей, творивших в Петербурге на рубеже 19 и 20 веков.

     В основе сюжета пьесы лежат исторические события, произошедшие в Иерусалиме во времена правления царя Давида. История эта описана в Танахе,  во 2-ой Книге Пророка Самуила. Великолепный царский дворец стал местом, где разыгралась драма, ставшая причиной многих бед, обрушившихся на царя Давида и весь Израиль.

      Однажды, прогуливаясь вечером по дворцу, Давид увидел  на крыше соседнего дома купающуюся женщину. Женщина эта  была красива и звалась Бат-Шева (Вирсавия). Она была  женой военачальника Урии, одного из тридцати храбрых дружинников Давида. Урия по происхождению был чужеземцем, хеттом, некогда добровольно присягнувшим на верность царю Давиду. Урия-Хетт находился в то время далеко от дома – искренне преданный царю Давиду, он сражался со злейшими врагами Израиля - аммонитянами.

     Давид воспылал страстью к Бат-Шеве и, «послал слуг взять её, и она пришла к нему, и он спал с нею». Вскоре  Бат-Шева сообщила царю, что она беременна. Узнав об этом, царь отозвал Урию с фронта, надеясь, что тот встретится с женой и "покроет грех". Однако воин, получивший неожиданный отпуск, не позволил себе ночевать дома, пока его товарищи остаются на поле боя.

     Тогда Давид прибег к хитрости. чтобы избавиться от Урии и сохранить Бат-Шеву за собой. Он приказал послать Урию на самый опасный участок фронта, обрекая его на верную смерть. Урия достойно  принял смерть, избавившую его от позора. Давид взял Бат-Шеву в жены.

     Известия о гибели Урии-Хетта и женитьбе царя Давида на Бат-Шеве вызвали ропот в народе Израиля и Иудеи. Царь Израиля, наделенный всей полнотой исполнительной власти, должен руководствоваться нравственными принципами,  и ни в коем случае не может быть деспотом.

      Цари Израиля держали ответ перед пророками, которые выражали волю Б-жью. Пророк Натан явился к Давиду со строгим порицанием от Б-га. Пророк Натан бестрепетно высказал Давиду, что за этот грех ему не только суждено непрерывно вести войны, но беда коснется его собственной семьи. Пророчество сбылось – у Бат-Шевы умирает сын, зачатый в грехе, на волне смуты царевич Абессалом, наследник царя Давида, подымает мятеж против власти отца...

     История любви царя Давида к Бат-Шеве весьма популярна  в мировой драматургии. Начиная с 16-го века, этот библейский сюжет воплощался в произведениях  Г.Сакса, А. Мейснера, Э. фон Гартмана, Л. Фейхтвангера, А. Гейгера, М. Бетхера и других европейских драматургов.

     Пьеса Г.Я. Красного-Адмони, несомненно, займет свое неповторимое место в этом славном ряду. Впервые в ней на первый план выходит трагическая фигура Урии, обычно остающегося в тени своих блестящих соперников – царя Давида и Бат-Шевы. Центральное место в пьесе занимает нравственная проблема выбора между преданностью Вождю и государству и любовью к женщине, проблема существования незаурядной личности  в тоталитарном окружении,  такая острая проблема, как жизнь чужеземца в инонациональной среде...

     В своей пьесе Г.Я. Красный-Адмони выступает и как яркий драматург, и как блестящий ученый-историк, досконально знающий до мельчайших подробностей Древний Израиль, описываемую эпоху, детали быта и жизни библейских героев. Пьеса многослойна, в ней автор, через перипетии сюжета, дает массу вневременных аллюзий, перебрасывая тем самым незримый мостик из тьмы веков в нашу современность.  Библейские герои предстают перед нами со всеми своими духовными и нравственными исканиями,  столь близкими и понятными нашим современникам... 

      Перед глазами читателей предстает во всем своем многообразии жизнь Израильско-Иудейского  царства, непрерывной чередой проходят  дворцовые интриги и любовные похождения, победы и поражения еврейского войска  под предводительством царя Давида и его военачальников, мужественные израильские воины, мудрые пророки  и коварные царедворцы... 

      Многие годы Красного-Адмони хранилась в нашем домашнем архиве. После приезда в Израиль появилась, наконец, возможность опубликовать творческое наследие Г.Я. Красного-Адмони, однако находилось масса внешних обстоятельств, мешавших заняться работой над рукописями.  Наконец, появилось время для плотной работы над архивом. В ходе этой работы пришлось проанализировать различные редакции текста пьесы, ведь работа над ней шла в течение многих лет, автор постоянно вносил коррективы и дополнения, иной раз значительно менявшие первоначальный творческий замысел. Сохранилось порядка пяти рукописных и печатных вариантов текста пьесы. Публикуемая пьеса основывается на последнем, печатном варианте, в который рукой автора внесен ряд дополнений и исправлений.

     У меня подготовка текста пьесы к публикации вызвала захватывающий интерес к еврейской истории, стала путем к постижению нравственных и гуманистических принципов автора, Г.Я. Красного-Адмони, его  творческого метода и мышления. Движет мной не только исполнение долга памяти, но и искреннее восхищение драматургическим и литературным талантом  Г.Я. Красного-Адмони, наиболее полно реализовавшемся в пьесе «Урия-Хетт». Надеюсь, что будущие читатели ( а, возможно, – и зрители) этой пьесы, разделят со мной эти чувства... 

    Возможно, что впервые представляемая читателю пьеса  Г. Красного-Адмони «Урия-Хетт» заинтересует издателей и сценографов. В этом случае я прошу обратиться ко мне, как наследнику автора пьесы и держателю авторских прав.

Адрес моей электронной почты для связи:  alex-ash@bezeqint.net

Александр Шульман

 

Примечание (*)

 О жизни и судьбе Г.Я. Красного-Адмони я рассказал в статьях:

   1. Александр Шульман.  Неизвестные подробности дела Бродского. "Заметки по еврейской истории",  N° 35, 16 ноября 2003

   2. Александр Шульман.  История моей семьи. "Заметки по еврейской истории",  N° 36, 9 декабря 2003

 


   
    



                                  

                                



                                Действующие   лица:

УРИЯ, израильский военачальник

БАТШЕБА, жена Урии

ДАВИД  , царь Израиля

АБЕССАЛОМ, царевич, сын царя Давида

НАТАН, наби (придворный пророк царя Давида)

АБИЭЛЬ, оруженосец Урии

АМИНАДАБ, разведчик израильского войска, брат Батшебы

РИЦПА, вдова царя Саула

ТЕШУБА, домоправительница Урии

АБИАТАР, жрец

ГОНЕЦ

ПИСЕЦ

РАБЫНЯ

1-ый СТАРИК    

2-ой СТАРИК    

СЛУГА 

СТАРЕЙШИНЫ

1-ый, 2-ой, 3-ий, 4-ый ВОИНЫ израильского войска   


                                       ДЕЙСТВИЕ   ПЕРВОЕ

       (Палатка полководца Урии на равнине перед крепостью Раббат-Аммона, 
столицы царства Аммонитян. Ночь. Палатка освещена светильниками, 
расположенными в трех-четырех местах палатки, но свет достаточный и 
можно ясно различить фигуры, лица людей, предметы, находящиеся в 
палатке.
      Слева от зрителей, у стены палатки – постель Урии – низкая, покрытая 
шкурой. Возле постели небольшая низкая скамейка. Такие же 2-3 скамейки 
стоят у остальных стен палатки, так что середина палатки свободна.
Прямо против зрителей – вход в палатку, края которой подняты и в темноте
ночи видны отдаленные  разбросанные слабые огоньки – это палатки 
израильских военачальников и воинов. Еще до открытия занавеса изредка 
слышны за палаткой отдаленные звуки сторожевых рогов разных тонов, 
прерываемые протяжными перекличками сторожевых постов. Эта 
перекличка и звуки рогов повторяются изредка на протяжении первых двух 
сцен этого действия. Время – начало третьей ночной стражи.
       По открытии занавеса на сцене Урия один, задумчиво ходит по сцене и
останавливается у входа палатки.)

УРИЯ -   Да, крепко спят мои воины, утомленные вчерашним жестоким    
боем  с врагом. Уже солнце склонялось к закату, а сражение все еще 
продолжалось, и кровь людей с обеих сторон обильно лилась,и только 
внезапно упавшая на землю ночь остановила их ярость.И все же дни 
столицы Аммона сочтены и скоро-скоро Аммон почувствует тяжелую руку 
Давида. Только ослепленные и безумцы не видят, что сам его бог Элогим 
воюет за него (отходит в глубь палатки, озабоченно), однако, война с 
народом Аммона все же слишком затянулась. Что-то думает об этом наш 
повелитель? Не вызовет ли это его гнев? (Пауза). Да и Аминодоба нашего 
так долго нет. Не случилось ли что с ним?

         (За сценой слышно движение. Урия прислушивается. Ударяет в 
ладоши. Появляется оруженосец Урии – Абиэль.)

УРИЯ -   Наш Аминодаб не появлялся?

АБИЭЛЬ –   Нет, мой господин.

УРИЯ -   Сколько дней как его нет?

АБИЭЛЬ –   Он, как мне кажется, исчез во время последней вылазки 
  аммонитян. 

УРИЯ -   Это дней 10 назад?

АБИЭЛЬ –   Как будто так, мой господин.

УРИЯ (беспокойно) -   На столь долгое время наш разведчик Аминадаб
никогда не отлучался. Не случилось ли что с ним? А он нам так сейчас 
нужен...

АБИЭЛЬ –   Я случайно слышал его разговор с военачальником Забодом – 
он говорил Забоду, что хотел бы пробраться в самый Раббат- Аммон и там  
разузнать все, что могло бы быть для тебя полезным, мой господин. Не  
выполнил ли Аминадаб это свое намерение?   
    
УРИЯ  -   Пожалуй, на Аминадаба это похоже. У него слово с делом  
никогда не расходятся. По счастью, при всей своей храбрости он все же 
достаточно осторожен. Но если он действительно проник внутрь крепости, 
то подверг себя большой опасности. Если его там узнают, он погиб. О! 
Сыны Аммона его хорошо знают как нашего разведчика, ии даже охотятся 
за ним... (Пауза). Я тебя разбудил, Абиэль. Ты мог еще поспать, ведь до 
конца третьей стражи еще много времени.

АБИЭЛЬ –   Я  уже не спал, мой господин, когда ты меня позвал. Я 
проснулся от какого-то страшного сна. Мне снилось, что поток 
человеческой крови меня заливает и я тону в нем. Это, верно оттого, что я 
впервые вчера увидел так много пролитой человеческой крови. Но я вижу, 
мой господин, что и ты не спал, твоя постель даже не тронута. И это не 
впервые...

УРИЯ (смеется) -   Ну, я успею выспаться, когда закончится  война.

АБИЭЛЬ –   Война еще завтра не закончится, ты можешь заболеть, раз ты 
по ночам не спишь. А, кроме того ... (останавливается)

УРИЯ (смеется) -   Что еще, моя нянька?...

АБИЭЛЬ (обидчиво) –   Я не твоя нянька, мой господин, а твой 
оруженосец,А это значит, что я не только должен носить за тобой оружие, 
но и предупреждать тебя о всякой опасности, грозящей тебе. А вот вчера во 
время сражения я видел тебя в самой гуще врагов, вооруженного одним 
только коротким мечом... Чудо, что ты остался жив – верно враги тебя не 
узнали. (С горечью в голосе) А от услуг твоего оруженосца ты, мой 
господин, видно вовсе отказался... Уж не щадишь ли ты меня, мой  
господин?

УРИЯ (улыбаясь) -   Ну, конечно, щажу, но не тебя, глупый Абиэль, а твои
шестнадцать лет.

АБИЭЛЬ (обиженно) – Не смейся над своим оруженосцем, мой господин. 
Ты посмотри на мои руки. Они сильны, ты их хорошо приучил к мечу, к 
стрельбе из лука, и к метанию камней из пращи в цель и они умоляют тебя 
пустить их в дело на врага. Используй же меня, мой господин... прошу 
тебя...

УРИЯ (смеется) -   Я вижу, ты явно не доволен своим господином, мой Аби-
эль. Это мне нравится, но так и быть, твой господин обещает тебе в 
ближайшем же бою поставить тебя со щитом рядом с собой на колеснице. 
Ты теперь доволен?
       (Абиэль утвердительно кивает головой. Урия с улыбкой смотрит на 
него)
Да, я вижу, тебе очень нравится служба оруженосца, ты не труслив, как 
женщина.

АБИЭЛЬ (с гордостью) –   Я горжусь тем, что я оруженосец, мой господин, 
и всегда помню, что и наш великий царь был некогда тоже оруженосцем, и, 
кажется, в моих годах.

УРИЯ (лукаво) -   Ну, он был, как тебе известно, оруженосцем у царя Саула,
а ты у кого?

АБИЭЛЬ (серьезно) –   А я оруженосец у храброго Урии, который и сам 
мог бы быть важным вельможей у своего народа.

УРИЯ (улыбаясь) -   Мог бы быть...

АБИЭЛЬ (все также серьезно) –   Да, если бы захотел...

УРИЯ (смеясь) -   Кто тебе это сказал?

АБИЭЛЬ (уверенно) –   Все это говорят, и не только в Иерусалиме, но и на 
моей родине – в Бет-Лехеме иудейском: Ведь не даром же тебя, мой 
господин, не Иудея и не Израильтянина, наш великий царь сделал вождем 
наших войск здесь, у стен Раббат – Аммона

УРИЯ (все время, пока Абиэль говорит, Урия смотрит на него ласково и 
тихо смеется) -   Давно ли ты вырос из детской своей рубашки, Абиэль, а 
уже научился льстить. С чьих это слов ты говоришь, Абиэль?

АБИЭЛЬ (гордо) –   Ни с чьих. Это мои собственные слова, мой господин, 
сына Элиаба из Бет-Лехема иудейского... Впрочем... 

УРИЯ -   Впрочем... Почему же ты остановился? Продолжай, Абиэль.

АБИЭЛЬ –   Впрочем, может быть это, действительно, не мои слова, а я 
повторяю  слова моего отца Элиаба, которые он мне сказал, когда 
отправлял меня на службу к тебе в Иерусалим, и которые я запомнил на всю 
жизнь.

УРИЯ -   Что же он тебе сказал?

АБИЭЛЬ –   Иди, мой сын, – сказал мне тогда отец – и верно служи самому
доброму, самому честному и самому храброму из гибборим царя Давида – 
Урии. Служить оруженосцем у такого гиббора –  добавил он – большая 
честь.

УРИЯ -   Вот как!

АБИЭЛЬ –   А я теперь и сам вижу, прослужив у тебя оруженосцем более 
года, мой господин, что отец мой был прав во всем. Так ты, мой господин, и 
моего отца будешь считать льстецом?

УРИЯ (смущенно улыбаясь) -   Да, Абиэль, и ты, и твой отец льстецы. 
Служить мне, слуге нашего великого царя – это простой труд и  никакой 
особой чести в нем нет. Вот служить нашему великому повелителю – это, 
действительно, великая честь и ты это твердо запомни, Абиэль, потому что 
и тебе придется ему служить.

        (Абиэль стоит, опустив голову, видно он недоволен)

УРИЯ (продолжая улыбаться) -   Ты опять недоволен, мой Абиэль? 
Напрасно.Подними голову, Абиэль, и смотри на меня... Вот так... А я тобой 
доволен. Ты послушный и исполнительный оруженосец, и я знаю, что ты 
выполнишь всякое мое приказание, даже если оно будет связано со 
смертельной опасностью для тебя. Неправда ли, Абиэль?

АБИЭЛЬ (точно ожидая) –   О, конечно, мой господин! Я с радостью все 
выполню!... Прикажи мне...

УРИЯ (лукаво) -   Даже если я прикажу тебе пронзить меня вот этим мечом?
(протягивает ему свой меч)

АБИЭЛЬ (отшатнувшись в ужасе) –   Что?... Что ты сказал, мой господин?... 
Я тебя не понимаю...

УРИЯ -   Даже если я прикажу тебе пронзить меня вот этим мечом?

АБИЭЛЬ (придя в себя) –   Нет, не исполню!.. Но ты шутишь, мой 
господин. Ты этого никогда не парикажешь своему оруженосцу?!

УРИЯ (уже серьезно) –   Почему же нет? Все возможно. Завтра враг нас 
может разбить, и мне ничего другого не останется, как умереть, чтобы не 
пережить своего позора.

АБИЭЛЬ (горячо, чуть не плача) –   Нет, этого не будет... Мы победим...

УРИЯ –   А если нет?!... Ведь на войне все возможно... Вспомни, 
Абиэль, царя Саула. Разве он, побежденный филистимлянами на горах 
Гильбоа, не приказал своему оруженосцу пронзить его своим мечом, чтобы 
не вернуться к своему народу с позором побежденного?

АБИЭЛЬ (торжествующе) –   Но его оруженосец отказался исполнить его  
приказание! 

УРИЯ –   Ну, и что же? Этого оруженосца надо было наказать за его 
непослушание своему господину. Но он, впрочем, сам себя наказал. Ты, 
конечно, помнишь, что когда царь Саул сам себя пронзил своим мечом, 
чтобы не пережить своего позора, то тут же и его оруженосец пронзил себя 
своим мечом и сраженный пал к ногам своего господина. Значит, он признал 
свою вину в неповиновении своему господину.

АБИЭЛЬ –   И все же я считаю, что оруженосец царя Саула правильно 
поступил, что не послушался тогда своего господина. На его месте я так же 
поступил бы. 

УРИЯ –   А вот, как рассказывают – оруженосец царя Абимелеха пронзил 
его своим мечом , когда тот потребовал это от своего оруженосца, а себя 
оруженосец не убил.
 
АБИЭЛЬ –   Да, но царь Абимелех был злодей, убивший всех своих 
братьев, ни в чем перед ним не провинившихся, только из боязни, чтобы они 
не захватили его престол. Кто знает, может быть, оруженосец этого царя 
даже обрадовался легкой возможности убить такого злодея. Пожалуй, что и 
я, будучи оруженосцем его, охотно выполнил бы его просьбу. Но тебя, мой 
господин?!... Тебя...

       (Абиэль закрывает от ужаса свое лицо руками)

УРИЯ (смеется) -   Успокойся, Абиэль, я ведь в шутку повел с тобой этот 
разговор. Я уверен, что мне никогда не надо будет просить тебя о чем либо 
подобном, а тебе не надо будет раздумывать о том, согласиться или не 
согласиться поразить меня своим мечом. Но так как мы вспомнили сейчас 
несчастного царя Саула, то спой мне песню, сложенную нашим повелителем 
на смерть Саула и его сына Ионатана, которого наш царь любил  как 
родного брата. Ты, конечно, знаешь эту песню?

АБИЭЛЬ –   Конечно, мой господин. У нас весь народ ее поет. Разреши 
мне только взять твой кинор, который я вон там вижу, лежит у  твоего 
изголовья. (Смеясь) –видно, ты им часто пользуешься, мой господин.
        (Абиэль берет кинор, некоторое время перебирает его струны и затем 
поет):

Краса Израиля погибла на высотах –
То пали там в крови могучие гибборим. –
Так не рассказывайте вы об этом в Гате,
И не разглашайте этого в Аскалоно,
Да не возрадуются дщери филистимлян,
Да не возликуют дщери необрезанных.
О, горы Гильбоа! Ни дождь ни, роса пусть на вас не падут
И влаги ни капли пусть на ваши луга не прольется.
Ибо щит там повержен могучих, и щит Саула, не 
умащенный маслом,
Пред кровью убитых, пред туком могучим лук Ионатана
не отступал,
Саулов же меч в ножны возвращался лишь кровью врага
обагренный обильно.
О! Как сильно любили друг друга Саул и Ионатан,
Что даже смерть не могла разлучить их.
Проворней орлов в полете и могучее льва были они.
Так плачьте ж, Израиля дщери, над страшной судьбой
Саула –
Того, кто вас одевал, в одежды пурпурные со златым
украшением.
Да, в битве погибли гибборим, а Ионатан на Гильбоа
высотах.
Скорблю о тебе я, любимый мой брат Ионатан,
Твоя любовь мне была дороже  любви самой нежной
подруги... 
 Так неужто ж погибли гибборим, и оружье их предано
тлену?...  

     (Урия и Абиэль задумались, молчат. Абиэль тихо перебирает струны)

АБИЭЛЬ –   Какая прекрасная песня – не правда ли, мой господин? 

УРИЯ –   Да, Абиэль. И подумать только – чем только ваш бог Элогим
не одарил царя Давида? – и мудростью великой, и даром победоносного 
полководца, и справедливостью в делах государственных, и даже даром 
слагать такие прекрасные песни. Да, счастливый человек ваш повелитель, 
столь осыпанный дарами Элогима, но еще более счастливым должен себя 
считать народ, имеющий такого повелителя.

АБИЭЛЬ (серьезно) –   Я думаю, что такой царь должен быть самым 
справедливым человеком в своем царстве  - справедливым как сам Элогим.

УРИЯ (уверенно) –   Царь Давид и есть самый справедливый царь. А ты 
разве в этом сомневаешься, Абиэль?

АБИЭЛЬ (не сразу) –   Я?... Нет!... Но есть люди, которые несколько 
недовольны нашим царем...

УРИЯ –   У великих людей всегда есть враги. Но это маленькие люди,
которые не могут постичь великого человека, как не могут смотреть на 
солнце – и то, и другое их ослепляет. (Пауза). Но видишь, Абиэль, уже 
наступило утро, а я еще не сообщил о вчерашнем сражении нашему 
повелителю. Наш царь, верно, беспокоится, не получая от нас сообщений о 
победе над врагом. (Пауза). Разбуди, Абиэль, писца и пусть он явится 
немедленно сюда с тем, что нужно для письма.

       (Абиэль уходит. Входит писец с письменными принадлежностями в 
одной руке и зажженной светильней в другой, отчего в палатке становится 
светлее. Писец ложится на цыновку возле постели Урии и раскладывает 
перед собой свои письмен-ные принадлежности.)

ПИСЕЦ         – Я слушаю тебя, мой господин.

УРИЯ (ходит некоторое время задумавшись по палатке, и останавливается у 
ее входа) -   Пиши! Великий царь! Доносит тебе твой раб Урия, 
поставленный тобой, мой повелитель, во главе твоих войск у стен Раббат-
Аммона. Написал?

ПИСЕЦ –   Да, мой господин.

УРИЯ –   Продолжай. Столица Аммона со всех сторон окружена и как 
клещами сжата нашими воинами. Никто не войти, ни выйти из Раббата не 
может. Мы в некоторых местах под прикрытием  щитов уже подошли к 
самым стенам его и перерезали, кажется, все водные жилы, питающие водой 
осажденный город, и народ Аммона, как рассказывают пленные, очень 
страдает от жажды. Написал?

ПИСЕЦ –   Сейчас... Написал!

УРИЯ –   Продолжай!... Но что там происходит в Раббате мы сейчас 
точно не знаем. Жду сообщения о нашего разведчика Аминодаба, тебе 
известного, мой повелитель. – Пока же народ Аммона не сдается и нам 
приходится сражаться лицом к лицу с ним, а с тыла с арамейцами Цобы, 
Рехоба, Тоба и Миахи – союзниками Аммонитян в этой войне. Написал?

ПИСЕЦ (повторяет) –   в этой войне... Написал.

УРИЯ –   Продолжай!... Но твое войско, великий царь, воодушевленное 
твоим великим именем, бесстрашно бьется у стен Раббата и кровь сыновей 
Израиля обильно льется во славу твою, наш повелитель. Однако, я полагаю, 
что в ближайшее время Раббат-Аммон падет и засовы его ворот войско твое 
положит к твоим стопам, наш царь, а гордый народ Аммона подъяремным 
рабом пройдет пред тобою, наш повелитель. Написал?

ПИСЕЦ –   Написал.

УРИЯ (писцу) –   Пиши: Твой раб Урия, мой царь, горит желанием 
оправдать великое доверие твое к нему. Он готов своей кровью и самой 
своей жизнью запечатлеть твою победу над сынами Аммона, мой царь. Все 
написал?

ПИСЕЦ –   Да, мой господин.

УРИЯ –   Тогда дай мне послание и я приложу к нему свою печать.
 (писец передает ему послание и Урия прикладывает к нему свою печать. 
Писцу:) Ты можешь идти, а ко мне пришли гонца.

        (Писец уходит и уносит с собой свои принадлежности, а вслед за ним 
через несколько мгновений входит гонец).

УРИЯ (гонцу) –   Вот послание великому царю. (гонец  принимает из рук 
Урии послание с низким поклоном) Спеши скорее, чтобы еще до полудня 
достигнуть переправы  через Иордан. Вручи это послание лично царю – да 
славится его имя в веках, но не огорчай его сердце своими рассказами о 
здешних кровавых сражениях – у царя нашего и так много забот... Иди!

       (Гонец уходит. Урия остается один)

УРИЯ (садится на свою кровать) –   Какая тишина... Как будто вчера не 
было ) страшного сражения, не было криков и стонов людей, и не лилась 
человеческая кровь. И сейчас, в этой тишине, давно покинувшие меня 
спокойные мысли снова возвращаются ко мне и вместе с ними приходишь 
ко мне и ты, моя Батшеба. Вот я вижу твое лицо – оно улыбается мне, и 
слышу твой голос и он звучит в моих ушах, как звуки моего киннора. 
Батшеба моя, я истосковался по тебе... как я истосковался... Я знаю, что и ты 
рвешься ко мне, моя голубка, что ты думаешь обо мне и ждешь меня. 
Скоро-скоро придет конец нашей разлуке, и мы снова заживем нашей 
радостной, счастливой жизнью. Жди меня, жди меня, моя голубка, моя 
Батшеба. 

        (Устало склоняет голову на руки и закрывает глаза. Входит Абиэль)

АБИЭЛЬ –   Мой господин!... (Урия вздрагивает) – Я разбудил тебя...

УРИЯ –   Я не спал, Абиэль. Я думал с закрытыми глазами. Так лучше 
думается. Что скажешь, Абиэль? 

АБИЭЛЬ –   Я сейчас обрадую тебя, мой господин. Явился Аминадаб и 
хочет тебя видеть.

УРИЯ (обрадованный) –   Наконец-то! Скорее, скорее веди его ко мне! 

        (Абиэль уходит. Входит Аминадаб)

АМИНАДАБ  – Мир тебе, наш вождь Урия! 

УРИЯ (идет ему навстречу) –   И тебе мир, мой Аминадаб (обнимает его) 
Наконец-то ты обьявился, тебя так долго не было, что я уж думал, не 
случилось ли что дурное с тобой.

АМИНАДАБ(смеется) –   Как видишь, я здоров и невредим.

УРИЯ –   Я только сегодня узнал, что ты собирался проникнуть внутрь 
Раббата. И ты, действительно пробрался в эту крепость?

АМИНАДАБ(смеется) –   Какой же я был бы разведчик, если бы не мог 
проникнуть в крепость врага и узнать все то, что тебе надо знать.

УРИЯ –   Ну, так рассказывай, с чем пришел ко мне.

АМИНАДАБ –   Могу сказать, торопись Урий, Раббат ждет подхода к нему 
больших сил арамейцев Нагорай, а тебе, конечно, хорошо известна 
храбрость этих арамейцев.


 УРИЯ –   Сообщение очень тревожное. Ты прав. Надо торопиться. 
Раббат-Аммон должен пасть еще до подхода этих арамейцев.

АМИНАДАБ –   А людей у тебя достаточно для этого?

УРИЯ –   Достаточно?! На войне, сколько бы ни было людей, все будет 
недостаточно.  И помощь мне людская была бы очень полезна, но здесь 
пронесся слух, будто на нашей западной границе появились филистимляне и 
угрожают Иерусалиму – и мы решили, что нам нужно обойтись нашими 
наличными силами. (Пауза). Ну, а внутри Раббата что происходит?  

АМИНАДАБ –   Грызня... грызня между народом и вельможами, которых 
поддерживают жрецы. Народ хочет вам сдаться, потому что он помирает от 
голода и жажды, а в последние месяцы и от чумы, которая внезапно откуда-
то появилась, но военачальники и жрецы удерживают народ от сдачи, 
обещая скорую помощь с востока, и пугая его тем, что вы беспощадны и 
убьете всех аммонитян – даже стариков, женщин и детей, если Раббат 
сдастся. Самым ярым противником сдачи был царь Ханум, который даже 
казнил многих из тех, кто требовал сдачи Раббата вам, но народ восстал 
против него и его убили. Однако, сейчас народ Аммона,хотя и сильно 
страдает от голода, жажды и мора, напуганный рассказами о вашей 
жестокости, как-то затих, но, видно, не надолго.

УРИЯ –   Это твое сообщение, Аминадаб, уже лучше. Конечно, все эти 
рассказы о нашей жестокости – ложь, но видно, народ Аммона нас боится, а 
страх врага – лучший союзник во всякой войне, а у нас в этой войне, к 
сожалению, других союзников нет! (Пауза). Ну, а что еще ты мне можешь 
рассказать о Раббате?

АМИНАДАБ –   Хоть я ненавижу всякую корону, на чьей бы голове она не 
лежала, но все же я расскажу тебе об одной короне, которую я увидел в 
Раббате на голове главного идола аммонитян – Милькиша в его храме. Эта 
корона вся из золота и украшена такими драгоценными каменьями, отблеска 
которых глаза просто слепнут, и охраняется она жрецами и большим числом 
воинов.

УРИЯ (рассеянно) –   Интересно... Постарайся её захватить и потом 
поднесём её царю Давиду как дар от его воинов. 

АМИНАДАБ(резко, зло) –   Уж не для того ли только мы проливаем 
столько крови наших воинов под Раббатом, чтобы доставить 
удовлетворение твоему царю поднесением ему этой короны.

УРИЯ –   Что с тобой, Аминадаб? И несправедливо и злобно. Ведь о 
какой-то короне какого-то идола я только сейчас узнал от тебя же самого, 
следовательно, воевать и проливать кровь наших воинов из-за неё я никак не 
мог. А потом, что значат слова «твоему царю»? Разве царь Давид только 
мой царь? И разве ты не такой же его слуга, как я и некоторые другие?

АМИНАДАБ(запальчиво) –   У меня нет царя и я не царский слуга, а слуга  
народа!
 
УРИЯ (улыбаясь) –   А я как раз сообщил нашему повелителю о твоей 
большой и опасной работе здесь, чтобы он тебя по-царски наградил.

АМИНАДАБ –   Вот как! Напрасно ты для меня стараешься, Урия. Я ни в 
какой царской награде не нуждаюсь, и ее не приму, даже если бы твой царь 
мне ее и предложил. Так запомни, Урия, я слуга народа, а кто служит 
народу, тому награда сама эта служба и та польза, какую он народу своим 
служением приносит.

УРИЯ –   Мы все служим народу, но служим и царю. Это только разная 
служба. И ты, Аминанадаб, поступаешь так же как все мы...

АМИНАДАБ –   А я тебе скажу больше, Урия. Я не только не служу царю
 Давиду, но я не служу и народу Иуды. А если я здесь и несу какую-то 
службу, то только для израильского народа, в состав которого, как тебе 
известно, входит и веньяминово колено, а я веньяминит. Понял?

УРИЯ (возмущенно) –   Стараюсь, но все же никак не могу понять, понять, 
почему у тебя такая ненависть к царю Давиду? Не сошел ли ты с ума, 
Аминадаб?

АМИНАДАБ –   Нет, Урия, я с ума не сошел, а ненавижу я царя Давида 
потому, что вижу, что он опасен для народа. Он хоть и царь, но вор, он 
украл у народа свободу, сделал его своим рабом, сидит на народе верхом и 
погоняет его.

УРИЯ –   Но ведь и другие народы имеют царей, и не таких великих, 
как царь Давид.

АМИНАДАБ –   Да, именно, и это их несчастье. Но это не все понимают. 
Это понимал хорошо пророк Самуил, и как он не хотел нашим народам дать 
царя, как он противился этому!

УРИЯ (смеясь) –   И все же дал!

АМИНАДАБ –   Дал, но с каким горьким для них предупреждением.

УРИЯ (продолжая смеяться) –   Что же? Он их пугал царем, как пугают 
детей каким-то страшилищем?

АМИНАДАБ –   Пожалуй, что так. Когда наши народы – Иуда и Израиль в 
страхе перед победоносными филистимлянами стали требовать себе царя, 
как у других народов, Самуил созвал в Раму Гилеадскую старейшин всех 
колен и рассказал им, что такое царь, и какое несчастье они призывают на 
свою голову.


УРИЯ –   Что же такое он им сказал?

АМИНАДАБ –   Царь – сказал он – отнимет у вас сыновей ваших для своей 
почетной свиты, для конных и пеших своих телохранителей  и для того, 
чтобы они обрабатывали его земли и делали для него оружие и колесницы. 
Он отнимет у вас ваших дочерей и сделает из них пекарниц и поварих для 
приготовления ему сладкой еды. Лучшие поля ваши, сады и сливы он 
присвоит себе, а часть отдаст своим слугам, а с ваших посевов и 
виногорадников он присвоит себе десятину и отдаст её своим слугам и 
евнухам. Рабов ваших и рабынь, ваших сыновей здоровых и ваш скот он 
заставит работать на него, а вас всех он превратит в своих рабов. Вот что 
предсказал пророк Самуил народу, и  –  не правда ли, Урия, -  он был прав, и 
все мы видим сейчас воочию.

УРИЯ (почти торжествующе) –   Ну, и что же? А народ все-таки настоял на 
своём и получил царя. Значит, народу царь был нужен тогда и остался 
нужен ему и теперь. А если в конце концев после неудачного царя Саула во 
главе народа стал такой человек, как Давид, который ведет его от одной 
победы к другой, и которого народ явно любит – то,значит, народ только 
выиграл от того, что получил царя.
 
АМИНАДАБ –   Выиграл?! ... И это после того, что говорил народу о царе 
Самуил?! ... Да, выиграл.. ярмо выиграл!

УРИЯ (лукаво) –   Скажи, Аминадаб, первый царь Израиля, Саул, был, 
кажется, из твоего колена – веньяминит? 

АМИНАДАБ –   Да, а что?

УРИЯ –   Не потому ли ты так ненавидишь царя Давида, что корона 
Саула – веньяминита ныне украшает голову царя Давида – иудея?

АМИНАДАБ (нетерпеливо, резко) –   Корона... корона... Когда ты, наконец, 
перестанешь думать и говорить об этой кровавой игрушке?... Корона! ...

УРИЯ –   Это не игрушка, Аминадаб, это священный знак свободного 
народа, имеющего свою страну, свое царство, свое войско, и, конечно, 
своего царя. И за этот знак народы часто проливают свою кровь. 

АМИНАДАБ –   Народ наш проливал свою кровь за свою свободу и за свою 
страну в войнах со своими врагами и тогда, когда царей у нас не было и не 
было этой кровавой игрушки –короны – и он все же побеждал. Тогда у нас 
во главе народа стояли простые люди – которых называли судьями – они в 
мирное время управляли народом и судили его, а во время становились во 
главе народа, как военачальники и успешно справлялись с врагами. Такой 
судьей была у нас даже женщина, по имени Дебора, которая вместе с 
воином Барком изгнала врага из нашей страны. И в благодарной памяти 
народа она живет как «Мать во Израиле», но не как царица и короны ей на 
голову народ не надевал.

УРИЯ (нетерпеливо) –   Что было у вас в прошлом меня мало интересует. А 
вот, что у вас сейчас – это видно и очень важно. А сейчас у вас овеянный 
громкой славой царь Давид, как победитель Голиафа и филистимлян, кто 
уже стал народным героем, о ком слагаются народом сказания и песни, кто 
железной рукой спаял воедино вечно враждебные друг другу народы Иуды 
и Израиля для их же славы и счастия, кто раздвинул границы вашего 
царства от моря до пределов, о которых вы даже мечтать не могли, кто 
вырвал у филистимлян тайну железа и научил народ Израиля пользоваться 
им для изготовления разных полезных для народа изделий и даже военных 
колесниц, кто, наконец, единственный среди вас может быть назван великим 
человеком, в сравнении с которым все мы только маленькие люди.

АМИНАДАБ(иронически) –   И ты чувствуешь себя счастливым на службе 
у этого «великого» человека?

УРИЯ –   Счастливым? Тот, кто как я, испытывал изменчивость судьбы, тот 
не может считать себя счастливым на всю жизнь.

АМИНАДАБ –   Ну, а сейчас?

УРИЯ –   Сейчас? Сейчас я полагаю, что могу себя считать счастливым 
(смеется) втройне!

АМИНАДАБ(иронически) –   Даже втройне?

УРИЯ (убежденно) –   Да, втройне. Я счастлив, что царь Давид принял 
меня, ханаанского хетта, в члены своих гибборим, и не только приблизил 
меня к самому трону, но,как видишь, поставил меня на такую высоту, что у 
меня иногда (смеется) голова кружится, я счастлив и тем, что служу 
великому царю, который ведет меня твердой рукой к какой-то великой цели, 
видной только ему, и я, как слепой, могу доверчиво идти за ним. Ибо кому 
же и знать и видеть великие цели, как не великому человеку? Но я сейчас 
счастлив и тем, что на своем пути здесь я нашел мою единственную 
великую радость – мою Батшебу и твою большую дружбу, которую, 
верь мне, Аминадаб, я очень ценю. Да я ведь, в сущности, твой должник 
(смеется) – ведь именно в твоем доме я впервые увидел Батшебу, когда она 
однажды пришла к твоей сестре, своей подруге – и в твоем доме тогда 
решилась моя судьба (задумался).

АМИНАДАБ –   Значит, ты сейчас так счастлив, что о будущем не 
задумываешься?

УРИЯ –   Будущее спрятано за темной завесой, и никто не может 
заглянуть за неё. Разве что ваши пророки?...

АМИНАДАБ –   Так вот, слушай меня внимательно, Урия. Я не пророк, но 
 хорошо знаю твоего царя Давида, знаю все его дела и как царя и как 
человека, и могу тебе сказать: бойся этой змеи и, главное, его коварства. 
Немало людей обманулись в нем и пострадали от его коварства. Он 
безжалостен, от него всего можно ожидать. Берегись, Урия, чтобы и ты от 
него не пострадал.

УРИЯ (смеется) –   Ты говоришь, что ты не пророк, а сейчас напророчил 
мне лую кучу страхов. Но я не из пугливых и знаю, что у царя Давида, как и 
у всякого человека, могут быть недостатки, но все они тонут в его великих 
делах и заслугах перед народом Израиля.

АМИНАДАБ (нетерпеливо, раздраженно) –   Когда же ты, наконец, 
поймешь, Урия, что никаких заслуг, да еще великих, у царей нет и быть не 
может, их заслуги – это заслуги народа и только по страшной ошибке или 
рабской приниженности их приписывают царям. Победу над врагом 
одерживает народ, а не царь; царство строит и укрепляет народ, - а не царь; 
богатство его содает народ, а не царь; кормится народ своими трудами, а не 
трудами царя. Так о каких заслугах царя Давида ты говоришь, Урия? Но 
пойми и другое, Урия, царь всегда стоит над народом – и в этом-то и беда 
народа, ибо тот, кто стоит над народом, тот всегда – враг народа. Таким 
врагом народа Израиля и является царь Давид.

УРИЯ (смеется) –   Давид – враг народа... Вот до чего может договориться 
человек, из каждого слова которого так и выпирает завистливый, 
озлобленный веньяминит.

АМИНАДАБ –   Думай обо мне что хочешь, Урия – мне все равно. Ты – 
хетт и никогда не поймешь страданий нашего народа и именно по вине царя 
Давида. Ведь в течение всего его царствования ни один способный носить 
оружие иудей или израильтянин не развязывал ремней своих сандалий и не 
повесил на стену своего меча хоть на время для отдыха от сражений. Люди 
эти уже поседели в боях, и так и не узнали величайшего счастья жизни – 
постоянной кровли над головой и спокойной жизни в своей семье. А 
почему? Потому, что твой царь Давид вселил в них бешенную жажду войны 
и повел и купил их военной добычей. А ведь все это стоит крови и 
большой крови нашим народам. Недаром же пророк Натан, по повелению 
самого Элогима запретил твоему царю Давиду строить храм для Элогима 
только потому, что тот, кто пролил столько крови человеческой, не смеет 
строить храм богу.

УРИЯ –   Да, царь Давид и его воины много воевали и немало пролили 
людской крови, но во имя чего? Во имя свободы народа Израиля и во имя 
его счастия. А ведь без крови великие дела не делаются на земле. И ты и 
пророк Натан,видно, это забыли.

АМИНАДАБ –   Конечно, ты, Урия, как военный человек, всегда 
оправдаешьвойну или умышленно закроешь на нее свои глаза. А о душе 
народной ты подумал, Урия? Ты подумал о том, как растлевающе сказались 
на ней войны твоего царя Давида и к чему этиьвойны привели? Да, эти 
войны принесли богатую добычу, а с нею и роскошь, но все это досталось 
царю Давиду и его людям, а народ как был нищим, так нищим и остался. Но 
он видит, что царь Давид завел себе царский двор, по пышности своей не 
уступающий египетскому, что он потонул в разврате в своей многоженной 
опочивальне, что он окружил себя сотнями телохранителей, на содержание 
которых он тратит народное достояние. Смотри, Урия, как на нем, на твоем 
царе Давиде, отразились вещие слова пророка Самуила о том страшном  зле, 
которое приносят с собой цари народам и странам.

УРИЯ –   И все же ты сам видишь, Аминадаб, как народ любит царя и 
все ему прощает – и его жестокость, и его роскошь. Даже за нищету свою 
они его не попрекают. Ты слышал когда-нибудь, Аминадаб, чтобы  народ 
жаловался на своего царя за свою тяжелую жизнь? 

АМИНАДАБ –   Сейчас, сегодня, народ не кричит, но я хорошо знаю, что 
страшное недовольство против царя Давида зреет в народе и может каждый 
день прорваться наружу с огромной силой. И я открою тебе тайну – а мне ты 
можешь поверить – что это может даже сначала прорваться в самой царской 
семье, где об этом особенно хлопочет никто иной, как сам царевич 
Авессалом, ненавидящий своего отца – царя Давида и рвущийся к его 
престолу, а затем уж прорвется и в самом народе, так как и там все готово 
для этого. Только ты и тебе подобные, слепые и глухие, не видят и не 
слышат, какая буря закипает в стране, недовольной царем Давидом.

УРИЯ –   Так что же, по-твоему, надо делать? 

АМИНАДАБ (решительно) –   Очень просто. Надо убрать такого царя!... 

УРИЯ            – Как убрать?! ... Я тебя не понимаю. 

АМИНАДАБ (столь же решительно) –   Очень просто. Надо лишить его 
трона или...

УРИЯ –   Или... 

АМИНАДАБ –   Убить...

УРИЯ(отшатываясь от Аминадаба) –   Что ты сказал, Аминадаб? 
       (Аминадаб хочет что-то сказать, но его предупреждает Урия) 
Довольно! Молчи! Ты понимаешь, что за то, что ты сейчас сказал, я должен 
тебя или убить, или передать в руки царя.

АМИНАДАБ (презрительно –   Нашел, кого пугать смертью. Я каждый 
день смотрю ей в глаза – ты это хорошо знаешь, мой Урия.

УРИЯ (скорбно) –   Да, я это хорошо знаю, но я также хорошо знаю и то, 
что я, как слуга моего царя, должен делать с таким человеком, как ты, у кого 
слово не расходится с делом.

АМИНАДАБ (смеясь) –   Ты льстишь мне этим признанием, Урия.

УРИЯ (все так же скорбно) –   Не смейся, Аминадаб, и не шути. Если я не 
делаю сейчас то, что повелевает мне мой долг, то только потому,  что ты, 
как я уже сказал тебе, мне близок и дорог как брат.

АМИНАДАБ (с презрением) –   Не понимаю, кто это говорит? 
БесстрашныйУрия-полководец, или глупая женщина, у которой сердце не в 
ладах с разумом. Прошу тебя, забудь про наши личные отношения и мои 
заслуги перед народом Израиля. Ты сейчас говорил со мной как царский 
раб. Прикажи своему оруженосцу вызвать воинов и наложить на меня 
оковы, как на царского злоумышленника и выдать меня царю. 
      (Ударяет несколько раз в ладони, входит Абиэль) 
Слушай повеление своего господина, оруженосец!

УРИЯ (смущенный, растерянно смотрит то на Аминадаба, то на Абиэля) –   
Нет, можешь идти, Абиэль. Я раздумал. Когда ты мне понадобишься, я тебя 
позову. 
      (Оруженосец уходит)  
Ты с ума сошел, Аминадаб. Помни, если мне понадобится разделаться с 
тобой, как с врагом моего царя, я сам, без твоей помощи, сумею это сделать. 

АМИНАДАБ (насмешливо) –   Ну, так в чем дело, Урия, действуй, я 
сопротивляться не стану. Видеть весь этот разврат, это глумление над 
народом и не быть в состоянии что-нибудь для него сделать, сейчас 
немедленно, и тем спасти его от рабства, в котором он задыхается. Нет, уж 
лучше смерть.

УРИЯ –   Не торопись со смертью, Аминадаб. Умереть ты всегда успеешь. 
Ты еще нужен царю и народу Израиля. 

АМИНАДАБ (запальчиво) –   Но царь мне не нужен... А ты за меня не 
 беспокойся, Урия. Я совсем не собираюсь умирать – у меня есть дело, для 
которого я должен жить и буду жить...

УРИЯ –   И живи, Аминадаб, живи хотя бы для того, чтобы в конце 
концов уразуметь, в какое великое время ты живешь и какого великого 
владыку ты имеешь над собой.

АМИНАДАБ (собираясь уходить) –   Довольно! Ты повторяешься, Урия... 
Я знал, что существуют рабские души, но вот я воочию увидел одну такую 
обнаженную рабскую душу – это тебя, Урия...  И какой же это позорный, 
жалкий вид! Жаль, что ты не можешь сам на себя посмотреть со стороны. 
Ну, что же, прощай, Урия, нам больше не о чем говорить.
      (Направляется к выходу. В это время входит оруженосец)

АБИЭЛЬ –   Царский гонец к вождю Урии!

УРИЯ –   Гонец? Впусти его и позови ко мне писца!
 (Аминадабу) А ты подожди, узнаешь, что пишет наш царь.

      (Входит гонец)

ГОНЕЦ (с низким поклоном вручает Урии послание царя) –   От великого 
царя послание вождю Урии.

УРИЯ (благоговейно принимает послание) –   Да здравствует наш повелитель!

      (Урия срывает печать с оболочки царского послания и вынимает из нее 
табличку, которую благоговейно целует. Входит писец со светильней и 
Урия передает ему табличку, которую писец принимает с низким 
поклоном.)

УРИЯ (гонцу) –   Пока можешь удалиться... Отдохни... Я тебя потом позову.
 (Гонец уходит. Писцу) – Читай!

ПИСЕЦ (читает) –   Вождю моих войск у стен Раббат-Аммона – храброму 
Урии мир и привет!

УРИЯ (склоняет голову) –   Да здравствует великий царь!

ПИСЕЦ (читает) –   Ты, Урия, всегда был мне другом и надежной опорой 
мо-его трона. Тебя, вместо Иоаба, поставил я во главе моего воинства у стен 
Раббат-Аммона, чтобы именно тебе, а никому другому, досталась слава 
победы над врагом, и чтобы тем самым ты стал еще ближе к моему трону. 
Но вот известий о победе мы от тебя не получаем, и сыны Аммона 
непокоренными остаются до сего времени. Уже шепчут мне: «победоносная 
рука Урии ему изменила, назначь вместо него другого полководца в войне с 
Аммоном». Но я не слушаю этих шептунов. Ты дорог мне, Урия, как самый 
верный из моих слуг, и хотя много людей толпится у моего трона, но о тебе, 
мой Урия, не забываю и милость моя всегда с тобой. И вот я решил, чтобы 
ты прибыл ко мне в Иерусалим как можно скорее и лично сообщил о наших 
делах у Раббат-Аммона. Передай на несколько дней начальствование над 
войсками кому-нибудь из твоих военачальников по твоему усмотрению, а 
сам прибудь в Иерусалим. Жду моего Урию – я твой царь и друг.
       (Писец передает Урии послание)

УРИЯ (писцу) –   Ты свободен. Пришли мне гонца. 

      (Писец уходит и вслед за ним входит гонец)

УРИЯ (гонцу) –   Возвращайся немедленно в Иерусалим и передай на 
словах нашему повелителю – да славится имя его в веках, что я немедленно 
направляюсь в Иерусалим. Можешь идти.

     (Гонец уходит) 

УРИЯ (смотрит на Аминадаба, улыбается) –   Ну, что скажешь, Аминадаб? 
Надеюсь, ты внимательно выслушал то, что читал писец. Так ты и теперь 
будешь считать царя Давида змеей, коварным злодеем, мстительным  
человеком?

АМИНАДАБ –   Да, и теперь. А ты уже растаял от его послания и 
ожидаешь теперь милостей и милостей от него?  Но есть ещё завтра и после 
завтра, и ещё много дней впереди, в которых тебя ждет удар от него: А я 
тебе говорю сейчас и буду это тебе повторять и повторять: «Урия, жди 
несчастья от твоего царя». 

УРИЯ (смотрит на Аминадаба пристально, точно изучает его) –   Теперь я 
вижу, Аминадаб, что ты действительно сошел с ума. А, впрочем, ты или 
завидуешь мне, или просто навеки ослеп от своей ненависти к нашему царю, 
что все время повторяешь одно и тоже, и все пугаешь меня страхами и 
страхами, но (смеется), мне почему-то не страшно.

АМИНАДАБ –   Очень жаль, Урия, что ты так легкомысленно и думаешь, и 
живешь. Воину это как-будто и не подобает. И горько ошибаешься ты, 
Урия, будто я завидую тебе – царские милости  мне только ненавистны, и я 
за ними  не гонюсь. Но в день твоего несчастья, которое наверное последует 
за этими милостями, я не хотел бы быть возле тебя.

УРИЯ (уверенно) –   Этого дня никогда и не будет... А что до царских  
милостей, то и я за ними не гоняюсь. Я – человек долга и за исполнение 
этого долга я не жду никаких милостей даже от моего царя. Ты слышал, что 
наш царь сообщает мне о шептунах у его трона. Я понимаю, они боятся, что 
моя слава может оттеснить их от царского трона. Глупые люди, они не 
знают, что я и за славой не гоняюсь. И что значит наша слава, в сравнении 
со славой царя Давида. Его слава вечна, а наша слава – слава гибборим, 
охраняющих его и его трон, настолько ничтожна, что бесследно тонет в его 
славе, как камень в морской пучине. А награда за труды, за верность? О, я 
награжден жизнью даже сверх меры и, признаюсь, не по заслугам, - у меня 
есть моя Батшеба, и никакой другой награды мне не нужно.

АМИНАДАБ (почти с состраданием смотрит на Урию) –   И все же... все 
же...

УРИЯ (смеясь) –   Иди ты, сын Эндорской ведьмы! Мы видно никогда друг 
друга не поймем! Иди!... Уж день наступил.

      (Аминадаб уходит. Урия остается один, ходит по палатке и 
останавливается посредине. Повторяет:)
 « Ты дорог мне, Урия, как самый верный из моих слуг, и хотя много людей 
толпятся у моего трона, но я о тебе, мой Урия, не забываю. Я твой царь и 
друг»...

      (За сценой возникает шум. Входит оруженосец.)

АБИЭЛЬ (взволнован) –   Прибыла твоя домоправительница, мой господин, 
она так и рвется к тебе.

УРИЯ –   Тешуба?!... Скорее впусти её.

      (Абиэль не успевает уйти, как в палатку врывается Тешуба и бросается к 
Урии. Абиэль уходит.)


ТЕШУБА (почти кричит) –   Урия, мой господин! Наконец-то я вижу тебя! 
Злодеи не хотели допустить меня к тебе.

УРИЯ (хватает её за руки) –   Тешуба! Зачем ты здесь?! Что случилось? 
Батшеба здорова?...

ТЕШУБА (не слышит его, безумными глазами оглядывает палатку) –   Так, 
так, мой господин... Ты здесь проливаешь свою кровь и защищаешь своего 
царя, а кто защитит твой дом, который превратился в пустыню?...

УРИЯ (взволнованно) –   Опомнись, безумная!... Что ты говоришь?... Что с 
Батшебой?

ТЕШУБА –   Батшеба улетела! Высоко-высоко взлетела твоя Батшеба и 
и... улетела...

УРИЯ (в отчаянье) –   Она умерла?...

ТЕШУБА –   Да, мой господин, для тебя Батшеба умерла.
 
УРИЯ –   Боги! Скажи же, когда?... Как?!...

ТЕШУБА –   Лучше бы она умерла, чем жить и позорить тебя...

УРИЯ (облегченно) –   Значит она жива?!..

ТЕШУБА (со злой иронией) –   Жива, жива твоя Батшеба, но лучше бы она 
умерла, чтобы глаза твои её больше не видали...

УРИЯ –   Ты меня с ума сводишь своими намеками. Ты скажешь, наконец, 
что с Батшебой?

ТЕШУБА –   Ты ещё не понял? Значит боги тебя лишили разума, мой 
господин. У тебя уже нет жены... Она бросила тебя и спит с царем.

УРИЯ –   Что ты говоришь, Тешуба?! Ты обезумела, старая, тебя не понять.

ТЕШУБА (зло) –   Чего тут не понять... Твоя жена у царя... Ты не 
маленький и должен понять, что это означает.
 
УРИЯ –   Нет! Ты говоришь неправду!... Этого не может быть! Моя 
Батшеба...

ТЕШУБА –   Не веришь мне, твоей Тешубе?! Зачем мне было тащиться 
сюда к тебе, в такую даль? Чтобы сказать тебе неправду?

УРИЯ (отвернувшись от Тешубы) –   Давно это произошло?

ТЕШУБА –   Давно... Как только ты отправился на войну.

УРИЯ –   И она?...

ТЕШУБА –   Все время во дворце...

УРИЯ –   Почему ты раньше не сообщила мне об этом... с самого начала?

ТЕШУБА –   Меня не пускали к тебе, мой господин. У дверей твоего дома 
все время стояла стража и выходить разрешали только нашей рабыне. Лишь 
третьего дня стража ушла от наших дверей, и я тотчас же покинула наш дом 
и два дня пробиралась к тебе, мой господин.

УРИЯ –   Она сама ушла из дома или её увели?

ТЕШУБА –   Не знаю... Она как-то сразу исчезла однажды ночью, и с тех 
пор у нас не показывалась

УРИЯ (вдруг взрывается, хватается за голову) –   Нет же! Нет!... Ты лжешь 
мне, старая!... Ты её давно не любишь... Я это знаю... Скажи мне, что всего 
этого нет... что Батшеба моя не покинула меня... Нет! Нет!... 
       (Отвернулся от Тешубы, закрыл лицо руками).

ТЕШУБА (зло, презрительно) –   Ты плачешь? Кто это плачет? Хетт Урия? 
Не может быть! Урия, кого вскормили мои груди молоком молодой 
хеттянки?... Нет, это сон!... И из-за кого? Из-за проклятой развратной 
иудейки?!... Проснись мой господин и ... мой сын!... 
      (Выхватывает меч Урии из ножен) 
Вот твой меч, убей себя, но не смей плакать по этой падали!... А мне... Мне 
старой Тешубе надо вырвать свои глаза, чтобы не видеть этого позора.

УРИЯ (как бы успокоившись) –   Ну, хорошо... Не будем больше об этом 
говорить.

ТЕШУБА (сурово) –   Как не говорить?!... О ней?... Да, не стоит больше 
говорить, но о тебе, хетте Урии, надо говорить и много говорить мне, старой 
дочери хеттского народа, чтобы ты снова вспомнил то, что забыл – что ты 
не иудейский раб, а хетт.

УРИЯ –   Замолчи, Тешуба!...

ТЕШУБА –   Не буду молчать!... Ты видишь теперь, Урия, кому ты 
служишь, за кого ты проливаешь кровь? 

УРИЯ –   Замолчи,... Замолчи, Тешуба!... Слышишь?...

ТЕШУБА –   Слышу, но не буду молчать!... Сердце мое чувствует, что тебя 
здесь погубят. Твой царь – злой, мстительный человек. Он отнял твою жену 
и захочет отнять твою жизнь, чтобы ты, живой, не мешал ему наслаждаться 
ласками этой подлой иудейки. У него много слуг, и они тебя убью по 
первому его приказанию.

УРИЯ –   Довольно, Тешуба, довольно. Оставь меня побыть одному. 
 (Пауза). Да, что я хотел сказать.. Ты верно, устала, Тешуба, и голодна, тебе 
надо отдохнуть.
      (Ударяет в ладоши. Входит Абиэль). 
Помести, Абиэль, мою домоправительницу недалеко от меня и позаботься, 
чтобы она могла хорошо отдохнуть. Посмотри на неё, Абиэль, она 
вскормила меня своими грудями, она была мне второй матерью... Ну, 
идите!... Да, устроив её, вернись ко мне, ты мне понадобишься.

      (Абиэль и Тешуба уходят. Урия остается один. Он ходит по палатке, 
останавливается, обнажает свой меч, смотрит на него и медленно снова 
опускает его в ножны.)

УРИЯ –   Нет, Урия, еще рано. Еще не окончена война, и ещё хоть один раз 
взглянуть на свою Батшебу. Свою ли? Но как быстро исполнилось 
предсказание Аминадаба. Неужели он лучше меня знает царя? – он, который 
так ослеплен своей ненавистью к нему, что завтра может стать егоубийцей?! 
И неужели я мог так ошибиться в моем царе?... Нет, тут что-то не так... Это 
не может быть... Это какой-то страшный сон... Вот я проснусь, сон этот 
рассеется и я увижу возле себя мою Батшебу... Но нет... Это, видно, правда... 
И Тешуба сказала мне правду... Мой повелитель, ты, кого я считал выше, 
лучше всех людей, в чью справедливость я верил, как в справедливость 
самих богов – как жестоко поступил ты со мною, отняв у меня 
единственную мою радость, мою Батшебу!... 
      ( В глубоком отчаянье он опускается на одну из скамеек. Возвращается 
Абиэль, грустный, печальный.)

УРИЯ (Абиэлю) –   Ты слышал, о чем говорила здесь Тешуба?

АБИЭЛЬ (тихо, с опущенной головой) –   Да, мой господин.

УРИЯ –   И все понял?
      
АБИЭЛЬ –   Да, мой господин. Я это знал уже давно.

УРИЯ –   И ты молчал, ничего мне не сказал?!

АБИЭЛЬ –   Это знают, я думаю, все в лагере, но Зобад приказал всем
молчать, что до тебя не дошло это дело...

УРИЯ –   И ты все-таки остаешься моим оруженосцем, несмотря на мой 
позор?

АБИЭЛЬ –   Конечно, мой господин.

УРИЯ (протягивает ему свой обнаженный меч) –   Так вспомни, мой 
оруженосец, наш утренний разговор и пронзи меня, Абиэль! С таким 
позором и  несчастьем, какие свалились на Урию, Урия жить больше не 
может и ... не хочет...

АБИЭЛЬ (качает головой) –   Нет!... Нет, мой господин. Великий Урия 
должен жить и пусть отсохнет рука оруженосца Абиэля, если он поднимет 
ее, вооруженную мечом, на своего господина, даже по его приказанию.

УРИЯ –   Значит, ты щадишь меня, Абиэль.

АБИЭЛЬ (печально улыбаясь) –   Да, щажу тебя, твою жизнь и то великое 
дело, которое ты делаешь, господин мой, и которое никто без тебя не 
сделает. (Пауза). Хотя я ещё и молод и многого в жизни не понимаю, но мне 
кажется, что твое несчастье тебя, гиббора, почти совсем лишило силы и 
спокойствия.

УРИЯ –   Да, мое спокойствие нарушено так, что оно уже никогда не 
восстановится, а дело мое?!... Его доделают другие.

АБИЭЛЬ –   Нет!... Нет, мой господин... Прости меня за мою дерзость, 
но ты сейчас дурному поучаешь своего оруженосца. И мой отец, и ты, мой 
господин, всегда мне говорили, что дело – прежде всего, а сейчас – я вижу – 
ты так растерялся от своего несчастья, что отказываешься от своего важного  
дела. Хорошо ли, что все это видит и слышит твой оруженосец?..

УРИЯ (печально улыбаясь) –   Вот как заговорил мой оруженосец?! Ну, что 
же?... Говори, говори, мой Абиэль... Я слушаю тебя...

АБИЭЛЬ –   Ты в своем горе, мой господин, забыл о том, кто ты. Кто 
должен быть сильнее своего несчастья и мужественно его перенести?  
Великий гиббор Урия!.. Кто так удачно начал осаду Раббат-Аммона и 
сейчас держит в страхе все арамейские племена восточной пустыни и самый  
народ Аммона? Гиббор Урия! Кто победоносно должен закончить войну с 
Аммоном, с извечным врагом Израиля? Конечно тот, кто её победоносно 
начал – гиббор Урия! Значит, гиббор Урия не должен стать рабом своего 
несчастья и забыть о том деле, которое он делает.

УРИЯ (взволнованно обнимает Абиэля) –   Так... так... мой мальчик. Учи, 
учи своего господина, потерявшего голову. Ты прав, Абиэль, я  слишком 
поддался своему горю и забыл про свои обязанности. Ты возвращаешь меня 
к  ним, и оруженосец оказывается мудрее своего господина. Благодарю тебя 
за это, мой дорогой, мой любимый Абиэль (обнимает его). А теперь, 
Абиэль,  беги и скажи вознице, чтобы он снарядил мою колесницу. Я еду в 
Иерусалим к царю. Он зовет меня! Царь зовет своего друга Урию (горько 
смеется) и Урия  на крыльях счастья летит к своему царю.

      (Абиэль уходит. Урия остается один)

УРИЯ –   Да, я потерял голову. Я не знаю, что со мной....Земля будто 
уходит из под моих ног, и я лечу в пропасть. Но что мне делать?... Другому 
я вонзил бы в сердце свой меч за похищение моей Батшебы, но этот другой 
–  царь Давид. Да, царь Давид! Что значу я перед ним?... Он – это великие 
замыслы, огромные цели. Он – это царства, это народы, это – победы, это –  
дела государственной важности... Да, за любовь такого великого человека 
можно пожертвовать любовью такого маленького человека, как Урия. Так, 
видно, и поступила Батшеба, и так поступила бы на её месте и всякая другая 
женщина. Так почему же я так страдаю?... Разве мало других женщин, среди 
которых Урия мог бы найти себе другую жену?... Но нет!... Не забыть мне 
моей Батшебы, и никогда не примириться мне с её потерей... И все же 
устранись, Урия! Помни, на чьем пути ты стоишь!? Кто ты и кто он?! И я  
устранюсь. Но прежде земля покроет мои глаза, я должен буду пройти через 
три казни – через казнь встречи с царем, через казнь встречи с Батшебой и 
через казнь встречи со смертью. И какая из этих казней будет самая 
страшная – я не знаю. И, думаю, что никто мне этого не скажет, но я должен 
пойти им навстречу – и я пойду.
      (Сидит в отчаянье, опустив голову)

                                      З  А  Н  А  В  Е  С






                                       ДЕЙСТВИЕ   ВТОРОЕ

      (Комната в доме Урии. Тешуба сидит на полу и вяжет циновку. Рабыня 
убирает комнату.)

ТЕШУБА (печально подпевает) –   
Ястреб в небе птичку когтит, 
Волк с добычей по лесу бежит, - 
Кто птичку спасет от когтей ястребиных? 
Кто вырвет добычу из пасти звериной?


РАБЫНЯ –   Как скучно стало у нас без нашей госпожи. Она была 
 всегда такая веселая(задумалась), но и сердитая, если не по ее 
 (продолжает убирать комнату). Почему ты все время, моя старая госпожа, 
напеваешь эту печальную песню? Спой что-нибудь веселое, чтобы душу 
отвести, а то у нас все стало так печально.

ТЕШУБА (сурово) –   Не до веселья, когда в доме смерть.

РАБЫНЯ –   Смерть? Но ведь у нас никто не умер... Разве наш хозяин?!..

ТЕШУБА (резко) –   Умерла твоя госпожа...

РАБЫНЯ (испуганно) –   Госпожа Батшеба! Не надо так шутить, старая 
госпожа, так можно и вправду накликать смерть на нашу госпожу. 

ТЕШУБА –   И ты будешь плакать по ней! Видно, мало ты натерпелась 
от неё?!...

РАБЫНЯ –   Все госпожи избивают своих рабынь... даже похуже нашей. 
Вот наш господин – самый добрый человек...

ТЕШУБА –   Он хетт, а не иудей...

РАБЫНЯ –   А разве все иудеи плохие люди?... Вот наши соседи...

ТЕШУБА (недовольно) –   Много ты понимаешь... (пауза). Что говорят о 
нас соседи?

РАБЫНЯ (словоохотливо) –   Что соседи? Ты спроси, что о нас говорят в 
городе! Весь город просто гудит о нашей госпоже. На рынках и на улицах ее 
уже называют царицей, и уже, кажется, забыли, что она жена нашего 
господина Урии... И все женщины завидуют ей. Говорят, что она во дворце 
первая царица, а все остальные жены прислуживают ей, а царь ни днем ни 
ночью не отпускает ее от себя. Все с ней, - все с ней... Так ее любит.

ТЕШУБА презрительно) –   Первая царица... Подумаешь?... Каждую новую  
 наложницу царь на несколько недель или месяцев – пока она не надоест – 
делает первой царицей, а потом бросает ее для новой жены или наложницы. 
Там у царя их много - и жен и наложниц.

РАБЫНЯ –   Наша госпожа такая красавица, что никогда не согласится 
быть не первой царицей. А гордая какая! Помнишь, старая госпожа, что она 
тебе ответила, когда ты ей как-то сказала, что она должна гордиться тем, что 
она жена нашего господина Урии – «Я горжусь только тем, - сказала она, - 
что я внучка самого мудрого человека в нашем царстве – первого царского 
советника Ахитофаля, а Урия должен гордиться мной.»

ТЕШУБА с ненавистью) –   Проклятая, она уже тогда не любила нашего 
доброго, храброго Урию. Видишь, как легко эта тварь бросила нашего 
Урию, чтобы погреться в лучах царского величия. Ты говоришь «гордая», 
вот гордости-то у иудеек и нет, они все жадные и готовы броситься на 
первую приманку, особенно когда поманит царь. Это не хеттская жещина, 
которая свою честь и доброе имя ставит выше самой жизни. (Пауза). 
Приходила она сюда, когда меня не было здесь?

РАБЫНЯ –   Да, приходила один раз. Уже были сумерки, а в доме у нас 
было так печально. Я хотела зажечь светильник, но она сказала «не надо».

ТЕШУБА –   Она с тобой разговаривала?

РАБЫНЯ (качает головой) –   Нет.

ТЕШУБА –   Что же она здесь делала?

РАБЫНЯ –   Когда она вошла, то стала у дверей, мрачно оглядела комнату, 
потом прошла в эту (показывает пальцем на другую комнату), постояла у 
кровати, на которой она спала с нашим господином, и вышла. Кажется, у 
неё на глазах были слезы. Я упала тогда перед ней на колени и заплакала. 
 «Вернись к нам, госпожа, -  молила я ее – что будет с нашим господином, 
если он не найдет тебя здесь? Ведь он тебя так любит...». Но она только 
качала головой и ни слова не сказала.

ТЕШУБА –   И все?!

РАБЫНЯ –   Только уходя спросила, где ты...

ТЕШУБА –   Что же ты ей сказала?

РАБЫНЯ –   Сказала, что не знаю. А на самом деле, можно мне спросить у 
тебя, моя старая госпожа, где ты была все эти шесть дней, что я тебя не 
видела?

ТЕШУБА (не глядя на рабыню) –   Скиталась по горам..., по лесам, разве их 
мало в этой стране?

РАБЫНЯ (взволнованно) –   Скиталась?! Значит, наш господин так и не 
знает, что здесь у нас произошло?

ТЕШУБА (зло) –   Видно не знает, раз меч его не торчит в сердце вора, 
 укравшего у него жену.

РАБЫНЯ (испуганно) –   Кого ты назвала вором, моя старая госпожа? Ведь 
это сам царь!...

ТЕШУБА (раздраженно) –   Ну, и что же что царь? Царь... царь... Ты ведь 
не не иудейка, а рассуждаешь как они. Это здесь царь может совершить 
всякое злодейство, и народ будет молчать. У нас, у хеттов, и царь за 
злодейство свое может ответить своей головой. Но иудеи – рабы, и (с 
горечью) и Урия заразился от них их рабским духом, если он ещё не убил 
своего обидчика.

РАБЫНЯ (всё так же испуганно) –   Подумай, что ты говоришь, моя старая 
 госпожа? ... 

ТЕШУБА –   Я говорю то, что ты слышишь.

       (Тихо отворяется дверь, входит Батшеба. Тешуба её не замечает, 
продолжая  заунывно петь про себя.)

РАБЫНЯ (испуганно) –   Наша госпожа пришла!

БАТШЕБА (оглядываясь, к Тешубе) –   Ты уже вернулась, Тешуба?

ТЕШУБА (с деланной ласковостью) –   Да, как видишь, я уже вернулась 
домой. И ты, моя госпожа, тоже, как вижу, вернулась домой. Как это 
хорошо! (К рабыне) Что же ты стоишь? Ты разве не видишь, что наша 
госпожа вернулась. Какая радость! Зови гостей, устроим пир, ха-ха-ха...

БАТШЕБА –   Ты всё такая же злая и дерзкая, как была?! Я не  
 вернунулась к вам, а просто пришла проведать вас... посмотреть дом, где я 
жила...

ТЕШУБА (гневно) –   Вот как...  Но мы никого не просили нас навещать... 
И нам не до гостей...

БАТШЕБА –   Я не гостья.

ТЕШУБА –   Тем более. Разве ты не видишь, что я сижу на полу? Это  я по 
вашему обычаю справляю траур...

БАТШЕБА (недоуменно оглядываясь) –   Траур? – По ком?...

ТЕШУБА (серьезно) –   По нашей госпоже.

БАТШЕБА (сердито) –   Тьфу, на твою голову, сумасшедшая.

ТЕШУБА –   А ты, женщина, веди себя как следует, если ты пришла 
в чужой дом. Не то мы можем показать тебе дорогу...

БАТШЕБА –   Держи свой язык на привязи, Тешуба. Смотри, чтоб его у 
тебя не отрезали.

ТЕШУБА (явно издеваясь) –   Не ты ли его отрежешь?

БАТШЕБА –   Зачем я? Найдутся другие, которые отрежут тебе твой 
язык, а если ты будешь продолжать так подло со мной разговаривать, то за 
одно и голову тебе отрежут.

ТЕШУБА (встает, угрожающе) –   А как ты думаешь, позволит ли мой 
господин кому-нибудь обидеть его Тешубу, а особенно отрезать ей язык и 
голову? Ты... (с презрением) – понимаешь, что говоришь?!...

БАТШЕБА (нагло) –   «Его Тешубу»... Подумаешь, какая важная птица 
«его Тешуба». Если захотят тебя наказать, то его и не спросят, и даже... это  
сделают на его глазах, и он будет молчать.

ТЕШУБА –   Врешь, проклятая иудейка, и пальцем никто не посмеет 
меня тронуть. Мой Урия, моё дитя, всегда меня защитит. А тебе я вот что 
скажу: немедленно вон, уходи отсюда, иначе я и рабыня с позором выгоним 
тебя из нашего дома.

БАТШЕБА (нагло)   – Ты хочешь выгнать свою царицу?... Ха-ха-ха! Ну,  
скажи сама, в своем ли ты уме?!

ТЕШУБА (смеется) –   Ты царица?!... Ты проспала несколько ночей с царем 
и думаешь, что это делает всякую девку царицей?!... Что-то неслышно, 
чтобы народ признавал тебя царицей... и не так скоро это делается...

БАТШЕБА (значительно) –   Услышишь... Увидишь... Но если я захочу, то 
завтра же  вернусь сюда и снова стану твоей госпожей, а ты – моей рабыней.

ТЕШУБА (зло) –   Не вернешься... Нет!.. Урия не впустит тебя, 
опозоренную, в свой дом.

БАТШЕБА (нагло смеется) –   Впустит... И ещё как!... О, Урия будет рад 
моему возвращению, он ноги мои будет целовать от счастья, что я 
вернулась...

ТЕШУБА (печально) –   Боюсь, что ты права, иудейка. Урия уже забыл, что 
он хетт... он стал иудеем и может действительно обрадоваться твоему 
возвращению.

БАТШЕБА (резко) –   При чем тут Урия хетт... иудей?!...

ТЕШУБА –   О, иудеи не разборчивы в таких делах. Они охотно принимают 
обратно в свой дом своих беглых, попорченных жен. (Печально) Пожалуй, и 
Урия так поступит. А хетт взял бы меч и вонзил бы его сначала в  сердце 
изменницы жены, а потом в сердце того, с кем она изменила... Но Урия уже 
не хетт, и честь хетта в нем угасла.

БАТШЕБА (презрительно) –   Много ты понимаешь в чести, рабыня. Не 
тебе говорить о чести.

ТЕШУБА –   Может я и мало понимаю в чести, но что понимает в чести 
женщина, которая при живом муже бежала к другому, с ним спит и еще 
гордится этим позором.

БАТШЕБА –   Говори, говори несчастная... Я могла бы сейчас  приказать 
убить тебя и труп твой бросить собакам, но ты вскормила Урию и ты его 
домоправительница, так только это спасает тебя от казни. Но запомни, 
Тешуба, будет день, а в другом месте, – скажу тебе прямо – в царском   
дворце, будешь валяться у меня в ногах и просить пощады за сегодняшние 
твои подлые речи. И тогда я подумаю, пощадить ли тебя, или послать тебя 
на казнь.

ТЕШУБА –   Кончай, проклятая, свои угрозы, которые меня не пугают, 
и  уходи отсюда прочь! И немедленно, иначе я вытолкаю тебя отсюда, как 
последнюю шлюху, ворвавшуюся в честный дом!...

БАТШЕБА (угрожающе) –   Я ухожу... но ты запомни... запомни...

       (Направляется к выходу, но за сценой вдруг возникает шум, слышны 
крики «Рицпа!»... «Рицпа!» и все это внезапно прерывается 
душераздирающим  криком- стоном «а!..а!..а!..»)

РИЦПА (за сценой с криком) –   Пустите меня! Пустите меня к новой 
царице!... Пустите!...  

      (Распахивается дверь и в комнату врывается Рицпа в лохмотьях, с 
безумным взглядом. За ней толпа. Глухой людской ропот.)

РИЦПА (дико оглядывается) –   Где здесь царица?... Новая царица!... 
Пустите меня к ней!... Говорят, она здесь... Во дворец к ней не пускают... К 
ней хочу я... Она спасет моих детей... моих несчастных сыновей...

      (Все отступают в глубь сцены, на авансцене Рицпа с Батшебой. Рицпа 
дико оглядывается, глаза её останавливаются на Батшебе. Она падает перед 
ней на колени.)

РИЦПА (рыдая) –   Ты новая царица... Выслушай меня!... Вступись за меня, 
за моих сыновей!... Умоли... умоли царя!...

      (Батшеба пугливо озирается, отступает. Рицпа ползет за ней на коленях.)

РИЦПА –   Я у ног твоих, царица, с мольбой. И я была царицей и царь Саул 
целовал мне ноги... но корона упала с моей головы... И пусть... Она мне не 
нужна... Я ненавижу её... Из-за неё я и страдаю. Но детей моих... сыновей 
моих верни мне царица! (Пытается обнять ноги Батшебы) .  

БАТШЕБА (вырывается из рук Рицпы) –   Уберите эту сумасшедшую. Чего 
она хочет от меня?

РИЦПА (не слушая её, всё на коленях, ломая руки) –   Мне сказали, что 
здесь ты выслушаешь меня... Гонят отовсюду Рицпу... Почему?... Почему?... 
Я ведь только ищу и прошу за своих детей... Спаси их мне, царица! Верни 
их мне! 

БАТШЕБА (оглядывается, ища выхода, но толпа загораживает ей выход)   
– Что вы стоите здесь?... Дайте мне выйти... Я не хочу разговаривать с этой  
сумасшедшей... Я не понимаю, чего она хочет...

1-ый СТАРИК –   Разве ты не знаешь про постигшее несчастье... А ещё 
царица... Не знаешь того, что знают все люди Иудеи и Израиля. Она тебя  
умоляет вернуть ей двух её сыновей,  а они давно убиты по приказанию 
царя (в толпе ропот возмущения), - но она, потеряв от горя разум, считает их 
живыми, и все время умоляет всех отдать ей её сыновей.

БАТШЕБА (гневно) –   Ты врешь, старик!... Царь справедлив и никогда без 
вины никого не казнит... А меня это не касается... Пустите меня!... Дайте 
мне, наконец, уйти!... Я не желаю разговаривать с вами.

РИЦПА (продолжает стоять на коленях, держится руками за голову и 
расскачивается из стороны в сторону, как от невыносимой боли)  –   
О!..О!..О...

1-ый СТАРИК –   Но я тебе ещё не все рассказал, царица, об этой 
несчастной. В течение многих дней висели на виселице её дети, и птицы 
клевали их тела. И она, Рицпа, и днем и ночью не отходила от трупов своих 
детей и длинной веткой отгоняла от них птиц и зверей, и там потеряла свой 
разум. И в безумии своем ей кажется, что дети её живы, но что их не 
пускают к ней, и что держит их у себя царь. Пойми же её, царица, и пожалей 
её, несчастную.

      (Батшеба молчит, в толпе ропот)

РИЦПА –   Слышишь, моя царица, плач моих детей... Они зовут меня... но 
царь не пускает их ко мне и меня к ним... Дети мои... Дети мои... Сжалься 
царица над ними... и надо мной... Умоли царя вернуть их мне. О!... О-О-О!...

БАТШЕБА (резко, сурово) –   Ты слышишь!... Твои дети давно уже 
умерли... Их нельзя уже спасти... И сам царь не может тебе помочь.

РИЦПА (подымаясь с колен) –    Нет! Нет!... Что ты говоришь, царица... 
Они живы... живы!... но царь держит их взаперти... у себя, я знаю, он боится, 
что они потребуют у него свою... свою... как это? свою корону... Но пусть он 
не боится... нам не нужна его корона... Мы уйдем в пустыню... далеко-
далеко от всех людей... Уйдем... уйдем (последние её слова переходят в 
бормотание. Она снова опускается на пол и как бы впадает в забытье)

 2-ой СТАРИК –   Не проси её, несчастная Рицпа. Это верно, что твои дети 
погибли. Они уже давно в земле... твои дети...

ГОЛОС ИЗ ТОЛПЫ –   Вот как царь Давид расправляется с теми, кто 
имеет такое же право на трон, как он сам!...

БАТШЕБА (смотрит в толпу, выискивая человека, который это сказал, но 
не найдя его, нетерпеливо) –   Уберите, наконец, эту безумную... Мне надо 
уйти!... 

ТЕШУБА (злорадно) –   А, не хочешь слушать правду. Конечно, такая 
правда колет, и очень больно. Но ты понимаешь теперь, за что царь Давид 
погубил детей Рицпы? Чтобы они не добивались трона, на котором он сидит 
и сидит не справедливо. Ну, что ты скажешь о справедливости твоего царя?

БАТШЕБА (гордо) –   То, что царь знает, что делает, и никто не смеет его 
судить.

ТЕШУБА –   Но ты слышишь, народ его уже судит?!...

БАТШЕБА (презрительно) –   Какой народ? Вот этот?  (показывает на 
толпу). Но разве это народ? Это сброд, а не народ, а такому народу царь 
может быстро закрыть рот и повесить на него замок.

2-ой СТАРИК(иронически)    – А ты не слыхала, царица, о том, что у нас 
сбросили одного царя за то, что он творил зло народу. И это сделал вот 
такой сброд.
 
БАТШЕБА (гневно) –   Кто ты такой, что смеешь так дерзко и 
непочтительно говорить о царях? 

2-ой СТАРИК(смеется) –   А я один из этого сброда, царица. Вглядись в 
меня хорошо, царица, и запомни меня. Ты меня увидишь тогда, когда мы 
будем гнать с трона нашего теперешнего царя.

БАТШЕБА (разгневанная, Тешубе) –   Прогони этого негодного человека, 
Тешуба, и прикажи убраться отсюда и этому сброду.

ТЕШУБА –   Они мне не мешают. 

БАТШЕБА –   Но они мне мешают уйти отсюда... 

ТЕШУБА –   Тогда сама и прогони их. Ведь ты царица. 

БАТШЕБА –   Я бы это давно сделала и без твоего совета, если бы я не 
была заперта здесь этим сбродом. Ты разве не слыхала, что этот старик 
поносил сейчас царя Давида и угрожает вместе с этим сбродом лишить царя 
Давида престола?!.. Или ты заодно с этим сбродом?

ТЕШУБА (злорадно) –   Ты говоришь: «поносят царя»... Значит, они его, 
видно, хорошо знают... Нет, я с ними не заодно, да я их и вовсе не знаю, но я 
их хорошо понимаю. Только у тебя не стынет кровь от злодеяния, 
совершенного твоим царем с детьми Рицпы.

      (При имени «Рицпа» последняя вздрагивает и пробуждается от своего 
забытья,  поднимается с криком.)

РИЦПА –   Детей моих отдай! Слышишь меня ты, царица?!... Отдай! 
Или я вырву у тебя глаза, как твой муж, проклятая, вырвал у меня  сердце – 
моих детей. Отдай их!... Отдай их мне!... (бросается на Батшебу)

БАТШЕБА (от страха жмется к стене, руками отстраняется от Рицпы) –   
Уберите  её прочь!... Позовите кто-нибудь сюда дворцовую стражу! Или 
всем вам  будет смерть!...

1-ый СТАРИК (подходит к Рицпе, берет её за руку)     – Идем, Рицпа... 
идем несчастная. Я тебя поведу к твоим детям... Слышишь, мы пойдем к 
твоим  детям... Идем... идем... они ждут тебя...

РИЦПА (постепенно успокаивается, дает себя увести, на лице радостная 
улыбка) –   Скорее, скорее идем к моим детям... Они уже так давно ждут 
меня... Веди, веди меня к ним, добрый человек... А её (показывает на 
Батшебу) мы не возьмем с собой, правда?!...

1-ый СТАРИК –   Конечно не возьмем, бедная ты моя... Она злая, пусть она 
остается здесь... А мы пойдем, пойдем....

      (Старик и Рицпа уходят. За ними уходит и толпа. Остаются Батшеба, 
Тешуба и рабыня.)

БАТШЕБА (разъяренная) –   Хорошо же ты приняла свою царицу, Тешуба. 
И я понимаю, это ты устроила все то, что здесь произошло. Ну, что же! И 
ты, и тот старик, что ругал и издевался над нашим царем – я его хорошо 
запомнила  – головами своими поплатитесь, и даже Урия тебя не спасет. 
Впрочем, тебя, старую, убивать – только топор тупить. Я прикажу просто 
изгнать тебя в твою нищую страну Хатти, чтобы ты там просто сдохла с 
голоду. Я знаю, ты давно ненавидишь мой народ и меня, вот тебя 
и выбросят отсюда.

      (Тешуба громко смеется)

БАТШЕБА (направляется к дверям, останавливается и обращается к 
рабыне) –   Прощай, моя рабыня. Ты не Тешуба, ты меня любила, хотя я и 
была строга к тебе... Но ты мне всегда нравилась. Может, пойдешь служить 
ко мне во дворец? Я тебя сделаю моей первой рабыней.

РАБЫНЯ –   А как же наш господин Урия?

БАТШЕБА (смеется невесело) –   И ты влюблена в Урию?... У него 
останется Тешуба.

РАБЫНЯ –   Тешуба уже старенькая, госпожа моя.

БАТШЕБА –   Твой господин Урия купит себе другую рабыню, молодую, а 
тебя охотно отдаст мне, если я его об этом попрошу.

РАБЫНЯ (тихо, умоляюще) –   Позволь мне, госпожа, остаться здесь.

БАТШЕБА (недовольная) –   Ну, как хочешь. Неволить тебя не стану. 
(Подходит к дверям, останавливается. К Тешубе) – Прощай, Тешуба, мы 
может быть уж больше никогда неувидимся. Возможно, я погорячилась... 
Но и ты  виновата ... Очень уж ты меня ненавидишь... И сколько 
оскорблений наслушалась я сегодня от тебя... За это надо было бы тебя 
уничтожить, убить. Но разве можно оставить Урию без Тешубы?... Ты 
вскормила его... ты его вторая мать, и ты должна жить... Жить для него... А 
он? Он скоро утешится без меня. Разве мало красивых девушек в 
Иерусалиме, которых прельстит слава и красота Урии? И которые красивее 
меня? Так не проклинай же меня, Тешуба... Не ненавидь так меня... Быть 
может, самая несчастная из всех нас –  это я, Батшеба, сегодняшняя царица 
Израиля...

ТЕШУБА (враждебно, непримиримо) –   Напрасно ты, Батшеба, называешь 
себя царицей Израиля, отказываешься меня казнить или изгнать из этой 
страны. Сделай это – прошу тебя, пока еще не вернулся мой господин... мой 
сын Урия – он тогда легче перенесет мою смерть или мое отсутствие и 
забудет меня. Но тебя... тебя он, к несчастью, никогда не забудет. 
(Смотрит на Батшебу с ненавистью). Красивая ты, Батшеба, очень красивая, 
и никто здесь в Иерусалиме, да и во всем царстве  не сравняется с тобой по 
красоте, но красота твоя странная... ядовитая, несущая людям не счастье, не 
радость, а смерть. И этой красотой ты внесла смерть и в наш дом. Из-за тебя 
погибнет господин наш Урия... Уйди же, уйди от нас, проклятая... 
ненавистная!... Уйди!...

      (Батшеба стремительно оставляет комнату. Тешуба и рабыня горько 
плачут)

                               З  А  Н  А  В  Е  С





                                ДЕЙСТВИЕ   ТРЕТЬЕ

      (Зал в царском дворце. Слева от зрителей дверь в комнату, где 
помещается оракул. В момент открытия занавеса  в этой комнате находится 
жрец Абиатар, вопрошающий оракула и оттуда переговаривающийся с 
царем Давидом. Справа дверь во внутренние комнаты дворца. На стене 
против зрителей развешаны мечи – длинные и короткие, широкие и узкие. 
Тут же стоит стул, который можно принять за трон.Давид нетерпеливо 
ходит по залу. Он задумчив. Останавливается у левой двери.)

ДАВИД (громко) –   Ну, что ты там видишь, Абиатар? Что-то слишком 
долго не вещает нам сегодня наш оракул... Все ли благополучно в моем 
царстве, Абиатар?...

АБИАТАР (из комнаты оракула) –   Не торопи оракула, мой царь. Твое 
нетерпение ему безразлично. А в свое время он ответит на твой вопрос.

      ( Давид продолжает ходить по залу.)

АБИАТАР (оттуда же) –   Вот сейчас талисманы колен израилевых 
начинают светить божественным светом... вот уже сияют,... все ровным 
светом. (Пауза) Но нет... Талисманы колена... да колена Иуды и Веньямина 
начинают тускнеть... все больше и больше тускнеют. Вот эти талисманы 
погасли...

ДАВИД (взволнованно) –   Что же это означает, Абиатар?

АБИАТАР (выходит из комнаты оракула ) –   Это означает, что в этих 
коленах не все благополучно.

ДАВИД –   А талисманы остальных колен?

АБИАТАР –   Сияли ровным светом.

ДАВИД(недоверчиво) –   Ты в этом уверен, Абиатар?

АБИАТАР –   Оракул нас никогда не обманывал – ведь его знаменья – это 
знаменья самого элогима.

ДАВИД (подозрительно) –   А что это значит: « не все благополучно»? 
Измена? Заговор?...

АБИАТАР (уклончиво ) –   Возможно.

ДАВИД –   Значит, колена Иуды и Веньямина угрожают моему 
спокойному существованию. Что им надо?

АБИАТАР –   Об этом оракул ничего не сказал. Мне кажется, что оракул 
предупреждает тебя, мой царь, будь бдителен.

ДАВИД –   Ну, колено Иуды меня не беспокоит – оно у меня под боком. 
Но колено Веньяминово? Неужели, эта змеиная куча действительно 
зашевелилась. Видно, оно всё ещё жаждет вернуть себе Саулову корону.

АБИАТАР –   И это тебя очень беспокоит, мой царь?

ДАВИД –   Не очень, но всё же...

АБИАТАР –   Разве ты не обезопасил себя от этого колена, мой повелитель?  
Мне и всем всегда казалось, что семена Сауловы так раздавлены, что они  
никогда уже не смогут прорасти?!...

ДАВИД –   Однако, ты видишь, Абиатар, оракул указывает на Веньяминово 
колено. Следовательно, именно там притаилась измена или заговор...

АБИАТАР –   Но если все дети царя Саула уничтожены (Давид недовольно
взглядывает на Абиатара и тотчас же отворачивает голову), то кого же тебе  
бояться, мой царь? Не Мефибошета же – калеки, богом обиженного, сына 
твоего друга Ионатана тебе бояться  - тем более, что он все время проживает 
при тебе, и ты можешь следить за каждым его шагом?!...

ДАВИД –   Нет, Мефибошет мне не страшен – он строить козни против 
меня не станет. Кроме того, он унаследовал от моего незабвенного Ионатана 
спокойный и добрый нрав своего отца.

АБИАТАР –   Не безумная же Рицпа может тебя тревожить, мой  
повелитель, хотя ...  (останавливается)

ДАВИД –   Продолжай... почему ты остановился?

АБИАТАР –   Хотя её вопли на улицах Иерусалима не могут не взволновать 
народ и.... восстановить его против тебя, мой царь. (Многозначительно) Не 
лучше бы было заставить её замолчать? 

ДАВИД (не глядя на Абиатара) –   А как?

АБИАТАР (уклончиво ) –   Ну, удалив её куда-нибудь подальше отсюда.

ДАВИД –   Ты думаешь? Нет, пустое... Пусть она живет в Иерусалиме, 
пусть даже кричит и плачет на его улицах. Ведь она мать своих детей, и горе 
её действительно велико.

АБИАТАР (сдержанно) –   Но разве ты не знаешь, мой повелитель, что в 
Иерусалиме немало людей, которые именно тебя считают виновником 
гибели детей Рицпы?

ДАВИД (презрительно) –   Ну, это верно отдельные люди. А народ?... Народ 
знает, что в гибели детей Рицпы я неповинен – их убили гибоанитяне в 
отмщение за убийство царем Саулом – отцом детей Рицпы, многих ни в чем 
не повинных их братьев гибеонитян. Я даже предлагал им золото за отказ от 
убийства летей, но они отвергли золото и требовали кровь за кровь. Что же я 
мог поделать?

АБИАТАР –   А то, что если бы царь Давид, слову которого беспрекословно
повинуются десятки, сотни тысяч людей, повелел не тронуть этих детей, то 
и гибеонитяне их не тронули бы и согласились бы свою месть залить и 
потушить золотым дождем.

ДАВИД –   О, нет!... Тут и мое повеление, каким грозным оно ни было, 
не помогло бы.

АБИАТАР –   А почему?

ДАВИД –   А потому, что – как возвестил тогда оракул – наступивший в 
то время страшный голод в нашей стране постиг нас именно из-за 
преступлений царя Саула в отношении гибеонитян; прекратиться же голод 
мог бы – по велению того же оракула – только тогда, когда требование 
гибеонитян было бы выполнено. Ну, скажи сам, что мог сделать царь Давид 
после такого пояснения оракула? Отвергнуть его?... Но в это время народ от 
голода помирал, и не внемли я вещанию оракула, народ восстал  бы, и 
неисчислимые бедствия постигли бы наше царство. И я подчинился 
требованию гибеонитян... Я твердо убежден, что всякий другой на моем   
месте поступил бы так.

АБИАТАР –   Прости меня, мой повелитель, и не сочти это дерзостью с 
моей стороны... А тот жрец, который тогда передавал тебе все эти вещания 
оракула, был честный человек?

ДАВИД –   А что?

АБИАТАР –   А то что в народе говорят, что этот жрец извратил вещания 
оракула, чтобы снять с тебя ответственность за гибель детей Рицпы.

ДАВИД (гневно) –   И ты этому веришь?

АБИАТАР (уклончиво) –   Жрецы бывают разные...

ДАВИД (грозно наступая на Абиатара) –   Значит, ты не веришь своему 
царю, если он говорит тебе, что он был бессилен помешать гибеонитянам 
убить детей Рицпы?!...

АБИАТАР –   Не гневайся на своего раба Абиатара, мой повелитель. Ты 
знаешь меня не со вчерашнего дня, и знаешь, как мне дорог ты, и дорого 
спокойствие нашего народа. Поэтому я хотел бы, чтобы на тебя не легла 
даже тень подозрения в том, что ты, наш повелитель, причастен к убийству 
детей Рицпы. Я хочу, чтобы ты, великий царь Давид, был велик и чист в 
глазах твоего народа не только сегодня, но и в веках.

ДАВИД (уже успокоившись) –   Благодарю тебя за это, Абиатар. Но я уже 
сказал тебе, что я спокоен за свой народ. Он мне верит. Но если есть среди 
него люди, которые все же считают меня виновником гибели детей Рицпы – 
и тем смущают мой народ, то что же? Наступит время для расчета с этими 
людьми, а пока пусть эта Рицпа будет моей страшной ходячей угрозой для 
этих людей. Её вопли крепче всяких цепей свяжут моих врагов. Поэтому 
пусть Рицпа гуляет на свободе, хотя бы даже здесь, в Иерусалиме. Мне она 
не страшна... (Пауза) Больше тебе нечего мне сказать, Абиатар?

АБИАТАР –   Нет, мой царь.

ДАВИД –   Тогда ты свободен, Абиатар, и можешь удалиться.

       (Абиатар кланяется и уходит. Давид остается один, в глубокой 
задумчивости.Входит дворцовый слуга.)

СЛУГА –   Явился наби Натан и желает тебя видеть, мой владыка.
   
ДАВИД (нахмуренный) –   Зови наби.

      (Слуга уходит и входит наби Натан. Давид идет ему навстречу.)

ДАВИД –   Мир тебе, мой наби. Я рад тебя видеть.

НАТАН (холодно) –   И тебе мир, мой царь. (Пристально вглядывается в 
лицо Давида). Ты, видно, чем-то недоволен, мой царь, и лицо твое 
предвещает бурю. Если это не государственная тайна, расскажи мне, что 
обеспокоило тебя. 

ДАВИД –   Сейчас ушел от меня мой жрец при оракуле Абиатар – ты его 
знаешь, наби, и он наговорил мне столько неприятных вещей, что можно 
подумать, что царствование царя Давида – сплошное несчастье для нашего 
народа.

НАТАН (с нескрываемой иронией) –   И ты с этим, конечно, не согласился, 
мой царь?!... 

ДАВИД (резко) –   А по-твоему, я должен был согласиться? Нет, я, конечно, 
не согласился, и ты, мой наби, лучше, чем кто либо другой должен знать, 
почему. Правда, не ты помазал меня на царство над Иудеей и Израилем, а 
сам великий наби Самуил, но на твоих глазах, наби Натан, прошли такие 
годы моего царствования, которые дают мне право сказать (гордо), что царь 
Давид – счастье и гордость народа Израиля. Разве это не так? 
     (Давид ждет ответа Натана, но тот, отвернувшись от него, молчит)
Ты молчишь?... Ты не согласен со мной?!...

НАТАН (тихо, но сурово) –   Отрицать великие заслуги царя Давида перед 
народами Иуды и Израиля может только слепец или безумец – а наби Натан 
к ним не принадлежит, но что за царем Давидом водятся грехи – это скажет 
всякий честный человек, не льстец.

ДАВИД –   А кто без греха, мой наби?

НАТАН –   Вот это правильный вопрос... Нет человека без греха, но есть 
грехи и грехи. Маленький человек совершает маленький грех, и ему его не 
прощают. А большой человек может совершить большой грех, и даже 
большие грехи – и он останется безнаказанным, потому что он «большой 
человек». Ну, а о царях и говорить нечего.

ДАВИД (смеется неискренно) –   Неужто мне и с тобой, мой наби, придется 
поссориться? У царя Давида сегодня определенно неудачный день – ему 
приходится выслушивать от своих подданных неприятные речи. Вероятно, и 
ты, мой наби, пришел ко мне с чем-то неприятным. Уж от  одного твоего 
приветствия, когда ты вошел, повеяло на меня холодным ветром со снежной 
вершины Хермона. Так расскажи мне, мой наби, зачем пришел ко мне.

НАТАН (серьезно, сурово) –   Я пришел к тебе сейчас за твоим 
человеческим правосудием, мой царь.

ДАВИД (недоуменно) –   За человеческим правосудием?... А какое ещё 
другое может быть правосудие?

НАТАН –   А о божественном правосудии ты забыл, мой царь?

ДАВИД –   Да, как видишь, забыл. Верно, из-за неприятностей 
сегодняшнего дня. Но тогда, почему же ты, наби, обращаешься к такому 
несовершенному правосудию, как человеческое, когда именно ты, мой наби, 
можешь обратиться прямо к божественному правосудию.

НАТАН –   Ты, конечно, прав, мой царь, но  божественное правосудие, к 
сожалению, редко осуществляется немедленно, а мне нужно быстрое его 
осуществление, немедленное.
 
ДАВИД –   Хм... Ну, что ж, тебе это виднее, мой наби. Но разве нет судей в 
Иерусалиме, что ты пришел за правосудием сразу ко мне, к  царю... Верно, 
дело твоё большой государственой важности?

НАТАН –   Как сказать? Может быть тебе, мой царь, оно покажется 
маловажным, даже незначительным, но ведь решение царя даже по 
маловажному делу будет всегда звучать для народа громко,внушительно, а 
иногда даже грозно.

ДАВИД –   Нет, ты не прав, мой наби. Нельзя обременять царя 
маловажными делами – это только будет во вред важным делам, которых и 
без того много у царя. Но пусть сегодня всё будет по-твоему, наби. Итак, 
кто-нибудь провинился?

НАТАН –   Да, мой царь.

ДАВИД –   Где же виновный? Где обиженный? Кроме тебя, наби, я никого 
не вижу.

НАТАН –   Прости меня, мой царь, но пока разреши мне изложить тебе это 
дело в их отсутствие, ибо их присутствие сейчас, по моему мнению, может 
только затемнить дело. Они начнут шуметь, ссориться, как это часто бывает 
на суде, а я хочу, мой повелитель, чтобы никто и ничто не помешало тебе 
спокойно, в тишине, воспринять это дело. Но и виноватый и обиженный в 
свое время, конечно, явятся на твой суд, мой царь 

ДАВИД –   Ну, хорошо, пусть и это будет по твоему желанию, мой наби. 
Но должен сказать, странный это будет суд в отсутствии тех, кого судят. Да, 
а вот что скажи мне – а уполномочил ли тебя обиженный явиться ко мне с 
его жалобой и просить моего суда? Может быть он вовсе не хочет 
жаловаться или уже успел помириться со своим обидчиком, и весь мой суд 
будет ни к чему?

НАТАН (уверенно и многозначительно) –   Нет, мой царь, примирения 
между ними не состоялось, и, как я понимаю, никогда не состоится разве 
если этого потребует суд, то есть ты, мой царь. А что до уполномочия, о 
котором ты  сейчас упомянул, то наби, как тебе известно, мой царь, ни в 
каких уполномочиях не нуждается для того, чтобы поднять свой голос 
против злодеяния, чтобы заклеймить злодея и его злодеяния и требовать от 
судей его наказания.

ДАВИД (с сомнением) –   Всегда и во всех делах?

НАТАН (твердо) –   Всегда и во всех делах, ибо это есть обязанность 
каждого наби, и её возложил на нас сам Элогим. Правда, наказать злодея 
наби не может, а может только Судья, а в этом деле, с которым я пришел к 
тебе, только ты, мой повелитель.
    
ДАВИД –   Ну, что же? И в этом ты убедил своего царя, мой наби. Но раз 
ты просишь моего суда при столь странных обстоятельствах, когда 
отсутствуют и обиженный и обидчик, то пусть тебя услышат и наши 
старейшины, и не только услышат, но пусть вместе со мной участвуют в 
вынесении решения по этому делу. Кстати, они должны были сегодня 
явиться во дворец для обсуждения со мной текущих государственных дел. 
     ( Ударяет в ладоши, входит дворцовый слуга.) 
Старейшины явились?

СЛУГА –   Да, мой повелитель.

ДАВИД –   Скажи им, чтобы они все явились сюда. Я жду их здесь 
 ( слуга уходит.) Ты не возражаешь, наби?

НАТАН –   Оно и лучше.

       (Входят старейшины.)

ДАВИД –   Старейшины! Наш прославленный наби Натан пришел ко мне 
с просьбой решить одно небольшое дело. Конечно, странно, что по 
небольшому и даже, кажется, не государственному делу он хочет получить 
решение самого царя, как еслибы в Иерусалиме не было других судей. Но я 
согласился на просьбу наби.Согласны ли и вы выслушать и решить со мной 
это дело? 

СТАРЕЙШИНЫ –   Согласны!... Согласны!... Да здравствует наш царь!

ДАВИД –   Но вы должны знать, старейшины, что перед нами пока нет ни 
обиженного, ни обидчика. Наби говорит, что они явятся потом, но 
выслушать его жалобу он просит сейчас. Видно, для этого у него есть какая-
то важная причина. Я согласился на это из уважения к нашему наби. 
Согласны ли и вы, старейшины, выслушать наби в отсутствии обидчика и 
обиженного? 

1-ый СТАРЕЙШИНА –   Я думаю, что наш наби лучше всех нас знает, 
какой грех по нашему моисееву закону судить людей в их отсутствии. Я 
должен сознаться, мой повелитель, что если бы не твое присутствие на этом 
странном суде, я никогда не согласился бы принимать участие в нем. Но 
может быть, лучше отложить слушание этого дела до того времени, когда 
явятся и обидчик, и обиженный?

ДАВИД –   Поскольку нам предлагают только выслушать жалобу, но 
решения не выносить до явки сторон, то я думаю, что мы никакого 
нарушения моисеева закона не совершим, а вместе с тем исполним просьбу 
нашего наби. Вы согласны со мной, старейшины?

СТАРЕЙШИНЫ –   Согласны! Не возражаем!

ДАВИД –   Тогда, наби, мы слушаем тебя.

НАТАН (сурово) –   Случилось это здесь, в Иерусалиме, и даже недалеко от 
твоего дворца,мой повелитель.

ДАВИД (смеясь) –   Значит, дело действительно небольшое, раз оно 
 случилось недалеко от меня, и я ничего о нем не знаю. А давно ли?

НАТАН –   Нет, недавно. Так вот, послушай, мой царь, и вы, старейшины. 
Живут рядом два человека – один богатей, у которого много всякого добра и 
большие стада крупного и мелкого скота, а другой – совершенный бедняк, 
не имеющий ничего, кроме одной овечки. Но крепко любит бедняк эту 
овечку. Она ест и пьет с ним, спит на его груди и заменяет ему все радости 
жизни. Ты слушаешь меня, мой царь?...

ДАВИД –   Слушаю тебя,... внимательно слушаю.

НАТАН –   И вот однажды во двор богатея пришёл странник, и чтобы 
накормить его, богач приказал своим слугам украсть у бедняка его овечку, 
зарезать её и её мясом накормить странника. Слуги исполнили приказание 
своего господина и овечка была зарезана. (Пауза) Бедняк впал в отчаянье, он 
не ест и не пьет, плачет и всё зовет свою овечку. Он близок к безумию и 
может себя убить. Что скажешь ты об этом, мой повелитель?

ДАВИД –   Ещё до прихода виновного?

НАТАН –   Да, мой повелитель!

ДАВИД –   Что же?! Если всё то, что ты рассказал, правда, то это твоё 
небольшое дело становится страшным делом, и богатей твой совершил 
страшное злодеяние,...

НАТАН (прерывая царя) –   Великая правда в твоих устах, мой царь.

ДАВИД (продолжая) –   И только бессердечный человек мог такое 
злодеяние совершить. Так если у этого человека нет сердца, то пусть у него 
не будет и головы...

НАТАН (торжествующе) –   Ты сказал, мой царь.

ДАВИД –   Да, виновный достоин смерти и, кроме того, он должен, по 
нашему закону, уплатить бедняку четвертную стоимость зарезанного 
ягненка. А что думаете вы, старейшины?

СТАРЕЙШИНЫ –   То же, что и ты, наш царь! Правильно! Правильно! Смерть злодею!

ДАВИД(полный гнева) –   Кто же он, этот злодей?... Немедленно доставить 
его сюда! Я хочу, чтобы кара настигла его немедленно, если он  не сумеет 
оправдаться передо мной и старейшинами.

НАТАН(грозно) –   Царь, внемли! Ты сейчас вынес приговор самому себе! 
Злодей этот – ты!

ДАВИД (смущенный, еле сдерживаясь) –   Как?! Я, царь Давид, этот 
злодей? И ты осмелился мне это сказать в лицо,... в присутствии этих 
старейшин?! О, ты уж слишком дерзок, наби,...  Но ведь и у наби Натана 
только одна голова... Ты это забыл, наби Натан.

НАТАН (смело) –   Наби ничего не забывают, но и никого и ничего не 
боятся, кроме Элогима. 

ДАВИД(иронически) –   Ты – смелый человек, наби, ты – храбрый человек, 
би, что и говорить!?... Но и смелость, и храбрость часто не спасают от 
смерти. (Пауза) Так, значит, я тот злодей, что забрал у бедняка его 
единственную овечку и тем лишил его единственной радости в жизни... 
Так... так... Я понимаю, мой наби, что то, что ты нам сейчас рассказал – это 
лишь притча, за которой скрывается какая-то другая, настоящая правда. 
Ведь это  так, мой наби? Но тогда зачем тебе понадобилась притча? 
И разве подданный притчами разговаривает со своим царем? А прямо-го 
языка у тебя, мой наби, для своего повелителя не нашлось?

НАТАН –   А чем не хороша притча? Тебе, мой царь, как умному человеку, 
притча особенно должна бы нравится. Оттого, как человек воспримет 
притчу и откликнется на неё, ты лучше узнаешь этого человека, лучше 
прочитаешь его настоящую правдивую мысль, прежде, чем он облечет её в 
лживую речь. Да, мой царь, я, конечно, мог бы обойтись и без притчи, чтобы 
обличить тебя в твоем злодеянии. Но ведь правда и в самом деле ни в каких 
притчах не нуждается – она сильна именно своей прямотой, и иносказания 
ей, пожалуй, только вредят. Но я через мою притчу хотел услышать прямой 
крик твоей души, твоей совести, крик самой справедливости.

ДАВИД (иронически) –   И ты его услышал?

НАТАН (горячо) –   О, да! Мой царь! Я его услышал!... Ведь это ты, а никто 
другой, крикнул: «то, что сделал богатей – страшное злодеяние». И ведь это 
ты добавил: «виновный достоин смерти»... Так узнай же, мой царь, богатей 
– это ты, бедняк – это твой полководец Урия-хетт, а овечка, украденная 
тобой у Урии – это жена его Батшеба...

ДАВИД (теперь уже со злой иронией) –   Хитро же ты это придумал, мой 
наби, что и говорить!... Теперь всё ясно!... Итак, старейшины, раз вы тоже 
судьи в этом деле, и уже точно знаете, что злодей – это я – царь Давид, то  
подтвердите мне свое решение, и я... ему подчинюсь.

       (Старейшины молчат, потупив взоры.)

НАТАН (гневно) –   Напрасно, мой царь,ты издеваешься над нами, своими 
слугами. Конечно, никто тебя к смерти не осудит за содеянное тобой зло, и 
сам ты себя за это, конечно, тоже не казнишь.
 
ДАВИД (прерывает его, с той же злой иронией) –   Почему же нет!? Раз 
имеется решение, вынесенное нашим высшим судом –  старейшинами, да 
ещё подтвержденное самим царем, то как бы ни была сурова кара, она 
должна быть исполнена. Так, кажется, повелевает наш закон?

НАТАН –   Так, мой повелитель, именно так. Но ведь судьи по тому же 
закону могут проявить и милосердие к виновному, если он раскается и 
загладит совершенное им зло.
     (Давид делает нетерпеливый жест, Натан делает вид, что не замечает его) 
Судьи уверены, что ты, наш царь, по присущей тебе справедливости, уже 
расскаялся, и поэтому ограничиваются тем, что (повысив голос) повелевают 
тебе немедленно вернуть Урии его жену Батшебу, которую, как нам 
известно, ты держишь в своем дворце.

ДАВИД (с явной издевкой) –   «Могут проявить милосердие»... 
«повелевают»... Вот как разговаривают подданные царя Давида со своим 
царем!Так... так... И больше ничего вы от виновного царя Давида не 
потребуете?... 

НАТАН –   Нет... И только одно хочу ещё напомнить тебе, мой повелитель, 
что ты, отняв Батшебу у Урии, нарушил наш древний священный закон: «не 
пожелай жены ближнего своего».

ДАВИД –   И всё? (Все молчат) Всё?... (К старейшинам). Но я ещё не 
слышал ващего, старейшины, окончательного решения по этому делу! 
(Старейшины продолжают молчать) Значит, вы согласны с наби Натаном?

1-ый СТАРЕЙШИНА –   Я думаю, что прав наби Натан, но мы ещё не 
услышали твоих оправданий, наш царь.

ДАВИД (почти разъяренный) –   Моих оправданий!... Чтобы царь 
оправдывался перед своими слугами?... Мне надо всех вас прогнать с моих 
глаз за вашу дерзость, но я не зняю, что меня удерживает от этого... Не моё 
ли долготерпение?

1-ый СТАРЕЙШИНА –   Может быть, ты нам откроешь в этом деле такую 
правду, которой мы не знаем, но которая может снять с тебя всякую вину, 
хотя...

ДАВИД –   «Такую правду»?! Значит, могут быть две правды в этом деле –
моя правда и ваша правда?

1-ый СТАРЕЙШИНА –   Прости меня, мой царь, ты прервал меня и я не 
успел докончить мою мысль. А я хотел сказать, что может быть ты нам 
откроешь нечто такое, чего мы не знаем, но что могло тебя оправдать, хотя 
по закону и по нашему разумению то, что ты совершил, мой повелитель, 
таково, что никакие оправдания с твоей стороны, мой царь, здесь не могут 
быть.

ДАВИД –   Нет,старейшина, ты не прав. Да, бывают такие дела, в которых, 
действительно, могут быть две правды. За кражу, например, куска хлеба, 
закон карает вора – это одна правда, правда закона. Но вот голодный 
человек, умирая от голода, украл кусок хлеба и съел его, чтобы не умереть 
от голода. Конечно, он нарушил правду закона, но он осуществил свою 
правду, правду голодного человека – правду самой жизни. Скажите, какой 
справедливый, человечный судья осмелится осудить этого голодного 
человека за его правду?

 НАТАН (гневно) –   Не ты ли этот голодный человек, мой царь? Ты, 
кажется, готов, мой справедливый повелитель,попрать и божий закон –  «не 
укради»!...

ДАВИД (резко)    – Да, я этот голодный человек, и в этом деле, в котором, я 
вам сейчас позволил меня судить, есть моя правда, которая расходится с 
вашей, и правда эта – моя любовь к Батшебе, любовь, которой вам, 
лишенным этого чувства, не понять, но которая может быть сильна, как 
смерть, и, как смерть, навеки завладеть человеком.

НАТАН (грозно) –   Царь, не возводи преступную похоть в закон и 
добродетель – не для этого народ избрал тебя в свои цари. И народ уже 
тебя судит и будет судить тебя в веках, как преступника, который возмутил  
его совесть, и оскорбил его чувство справедливости и закона. Да и  сейчас,  
если бы ты слыхал, что в народе говорят о тебе, мой царь, и по поводу 
Рицпы и по поводу Батшебы, о неурядицах в твоей собственной семье и о 
многом другом – ты задумался бы о том, праведно ли ты живешь, наш царь, 
и не грозит ли опасностью всё это твоему царствованию, твоему трону. Так 
не нагромождай ещё и это несчастье на свою царственную голову, мой 
повелитель.

ДАВИД (с деланным спокойствием) –   И все же я остаюсь при том, о чем я 
уже вам сказал, наби и старейшины. Да, я действительно нарушил закон – 
«не пожелай жены ближнего своего», да, я действительно виновен перед 
Урией, у которого я отнял, быть может, самое дорогое в его жизни – его 
жену, но я готов во всякое время говорить с ним об этом, если он этого 
потребует, и если нужно будет мне для этого унизить своё царское 
достоинство, я его унижу, но... (он останавливается) я от Батшевы не 
откажусь никогда и ни за что, если только она не откажется от меня. (тихо 
и как бы подавленный такой возможностью). Насильно я её при себе 
держать не буду.  

НАТАН –   Вы слышите, старейшины, что говорит наш царь?... Вы видите, 
как ослепила его похоть и до чего она его довела?!... Он, царь, открыто 
перед всем народом попирает наш священный закон, в соблюдении 
которого он должен был бы служить примером для этого народа. И, похоже, 
он вовсе не считает это беззаконием.

ДАВИД (нетерпеливо) –   Ты повторяешься, мой наби... Я уже это слышал 
из твоих уст. А вот на что ответь мне: ты в своей притче что-то болтал о 
том, что обиженный бедняк в отчаянье, что он требует правосудия, и что 
поэтому-то вы и судите меня. Но я Урии здесь не вижу, жалоб его не слышу, 
и не слышу также никаких его требований ко мне.

НАТАН –   Он лично, может быть, ещё и не знает о своем позоре – ведь он 
на войне.

ДАВИД (насмешливо) –   Но допустим, что он узнает, и все же никаких 
требований ко мне не предъявит и примирится с тем, что произошло. К чему 
же тогда весь этот суд и все ваши вопли?!... Не слишком ли рано вы 
вздумали судить меня, вашего царя?

НАТАН –   А о народе ты забыл, мой царь? Что Урия?! Урия, может быть, 
тебя и простит, по каким-либо своим соображениям, быть может он даже 
гордится и радуется, что сам царь спит с его женой, и даже, возможно, ждет 
за это награду... Но народ не простит, уже сурово осудил твоё поведение в 
этом деле. Ты знаешь, что в народе говорят об этом позорном деянии с 
Батшебой?!...

ДАВИД (сердито) –   Не знаю, и не хочу знать... Хотя, впрочем, и народу не 
до того,чтобы из-за этого волноваться. И все твои страхи и угрозы, мой 
наби, просто ни к чему.

НАТАН –   А в этом ты уверен, мой царь?

ДАВИД –   Да, уверен. Я, конечно, могу допустить, что народ не одобряет 
моего поступка с Батшебой, но ни о каких волнениях он не помышляет. В 
этом я теперь твердо убежден. Но вот в чем я не убежден – поймете ли вы 
 когда-нибудь, что и царь и раб могут быть охвачены такой любовью к  
женщине, что царь может отказаться от трона во имя такой любви, а раб 
может пойти на самое тяжкое преступление и на самые страшные муки из-за 
такой любви.

НАТАН –   Какие пустые речи в твоих устах, мой царь, - пустые, но вместе 
с тем и постыдные.Ведь ты хочешь, мой царь, чтобы я и старейшины 
оправдали разрушение нашей семьи, основы нашего царства – во имя какой-
то любви мужчины к женщине? Но ведь это зло опасно именно тем, что оно 
соблазнительно, что оно дурманит человека и влечет его на путь 
преступления. Старейшины, подтвердите это нашему повелителю. 

2-ой СТАРЕЙШИНА –   Я думаю, что наш царь – да благословит его 
Элогим, уже и сам без нашей помощи понял опасность содеянного, хотя и 
старается его оправдать. Но мы упустили одно очень важное 
обстоятельство, которое может, я думаю, разрешить всё это дело по 
справедливости. Вы помните, наби и старейшины, что наш повелитель, да 
возвеличится его имя, сказал, что он откажется от Батшебы, если она 
откажется от него. А мы разве знаем, что думает сама Батшеба и как она 
относится к своей новой судьбе?

СТАРЕЙШИНЫ –   Верно!.. Верная мысль!... Надо спросить Батшебу!

2-ой СТАРЕЙШИНА –   Может быть, она по своей собственной воле 
пошлак нашему повелителю, довольна своей новой судьбой и Урию не 
любит. Какая же радость будет Урии, если он насильно вернет к себе 
нелюбящую жену. Наконец, и сам Урия может не захотеть возвращения 
жены, которая ему изменила. Поэтому нужно вызвать сюда Батшебу и 
выслушать её. Я думаю, что таким путем мы сумеем более справедливо 
разрешить это трудное дело.

ДАВИД (почти обрадованно) –   Правильно ты сказал, старейшина, из уст 
самой Батшебы мы услышим её волю. Надеюсь, что и остальные 
старейшины согласны с твоим предложением.

СТАРЕЙШИНЫ –   Согласны!... Не возражаем!...

ДАВИД (ударяет в ладоши, появляется дворцовый слуга) –   Скажи царице 
Батшебе, чтобы она немедленно явилась сюда. Я её жду.

СЛУГА –   Слушаю, мой повелитель! (Уходит)

НАТАН –   И ты думаешь, мой царь, что если Батшеба скажет, что она 
согласна остаться с тобой – наш спор будет окончен, и я соглашусь, чтобы 
она действительно осталась с тобой?

ДАВИД –   А как же иначе, мой наби?!... Если она пожелает уйти от меня,
то я соглашусь её отпустить. Почему же ты будешь требовать от меня её 
отпустить,если она пожелает остаться со мной?

НАТАН –   Я заранее отвергаю её отказ вернуться к Урии, ибо её устами 
будет говорить безбожие, нечистая страсть, женская слабость. Она уже, 
наверное, развращена блеском твоего царского дворца и губительным 
раболепием, царящим там, у тебя, мой царь. А самое главное – останется 
нарушенным и безнаказанным наш священный закон – «не пожелай жены 
ближнего твоего».

ДАВИД (не слушая наби) –   Вот и царица пришла. Выслушаем её.

       (Входит Батшеба, гордая и высокомерная. Направляется к царю и 
никого, кроме него, как бы не замечает. Царь идет ей навстречу,  берет её за 
руку и с нежностью смотрит на неё. Ни наби, ни старейшины её не приветствуют. Тяжелое молчание.)

БАТШЕБА –   Я пришла по твоему приказанию, мой повелитель.

ДАВИД (с нежностью) –   Я просил, а не приказал тебе придти сюда.

БАТШЕБА   – Я счастлива слышать это из твоих уст, мой повелитель. А 
зачем я тебе понадобилась, мой повелитель?

ДАВИД –   Вот ты сейчас узнаешь, дорогая. Ты видишь этих людей? Это 
наш славный наби, а это наши старейшины, которые управляют вместе со 
мной нашим царством. Они хотят задать тебе несколько вопросов по делу, 
которое их очень занимает и даже... волнует.

БАТШЕБА –    И это дело касается меня?

ДАВИД –   Да, моя Батшеба.

БАТШЕБА (почти капризно) –   И я должна непременно отвечать на их 
вопросы? А если я не хочу...

НАТАН (не удержавшись) –   Какая, однако, ты строптивая женщина!... Ты 
ещё не услыхала наших вопросов, а уже брыкаешься, как кобылица.

БАТШЕБА (к Давиду) –   Повели, мой повелитель, этому старику 
разговаривать со мной не как с рабыней, а...

НАТАН (иронически) –   ... а как с царицей?...

ДАВИД (примирительно, к наби) –   Не надо придираться к словам, мой 
наби...  (К Батшебе), а тебе, моя Батшеба, сердиться. Я обещал этим людям, 
что ты будешь отвечать на вопросы, которые они тебе будут задавать. Так 
ты исполни это, моя Батшеба.

БАТШЕБА   – Я подчиняюсь твоей воле, мой повелитель. 
 (К старейшинам) Ну, что же?.. . Спрашивайте...

НАТАН –   Женщина, ты, я вижу, не только строптива, но и дерзка. Но 
ничего тебе не поможет, даже сам царь, и ты должна будешь ответить на 
наши вопросы, хотя бы они тебе и не нравились. Мне, наби, и этим 
старейшинам, избранникам народа Израиля, обязаны отвечать все – и 
вельможи, и даже сам царь, а ты, насколько мне известно, только жена 
гиббора Урии.

БАТШЕБА (дерзко и заносчиво) –   Если бы я была женою Урии, я была бы 
в его доме, а не во дворце, вы же меня видите в царском дворце   – значит...

НАТАН –   Вот это-то нам и непонятно, женщина, –  почему ты, жена 
гиббора Урии, не расторгнувшая брака с ним, обретаешься здесь во 
дворце, а не в доме Урии, твоего мужа?

       (Батшеба вместо ответа решительно подходит к Давиду, склоняется 
перед ним, целует край его одежды и становится возле него, словно ждет его 
объятья. Всё это она проделывает молча.)

НАТАН (грозно) –   Я не понимаю, женщина, что должно означать это твоё 
поведение. Мы ждем твоего ответа, женщина, словами, а не действиями,от 
которых с негодованием отвращаются наши взоры.

БАТШЕБА (с издевательским смехом) –   Ха-ха-ха! Разве то, что я 
проделала сейчас перед вами, не яснее всяких слов?...

ДАВИД (не удержавшись, с восторгом) –   О, как ты прекрасна в своей 
гордости, моя Батшеба. Мой трон может гордиться такой царицей!

НАТАН –   Не гордость, а дерзость и наглость в устах этой женщины. 
 (К Батшебе) Меня и старейшин не интересует то, что ты сейчас проделала 
перед нами и к чему так одобрительно отнесся царь, ибо то, что ты 
проделала, проделала бы всякая потаскуха, а тебя, как слышали наши уши – 
лучше бы они в это время оглохли – тебя, к нашему позору, называют 
царицей Израиля. Ты разговаривай с нами словами, слышишь, женщина?!... 
Почему ты оказалась во дворце, а не в доме своего мужа?

БАТШЕБА (гордо) –   Я – рабыня моего владыки и ушла к нему.

НАТАН –   По своей воле?

БАТШЕБА (усмехаясь) –   Никто веревкой меня сюда не тащил..

НАТАН –   Значит, ты изменила своему ужу?

БАТШЕБА –   Ты сказал, наби.

НАТАН –   Может, Урия тебя обижал, и ты поэтому ушла от него?

БАТШЕБА –   Нет, Урия добрый человек.

НАТАН –   Тогда нам не понятно, почему ты ушла от доброго Урии, 
который, как всем известно, очень любил тебя?

       (Батшеба молчит)

НАТАН –   Ты молчишь, женщина? Почему?...  (Батшеба продолжает 
молчать) Может быть потому, что ты поняла свою вину, женщина?

БАТШЕБА (нетерпеливо) –   Я уже сказала, наби, что я рабыня моего 
повелителя, и ушла к нему, когда он меня позвал.

НАТАН –   Но ведь ты не простая рабыня, ты внучка первого царского 
советника Ахитофеля, ты жена полководца, гиббора – ты могла бы 
ослушаться призыва царя и даже сам царь тебе ничего не мог бы сделать. 

БАТШЕБА –   Я считала для себя призыв царя законом, которому я должна 
повиноваться.

НАТАН –   А ты знаешь, чем по нашему священному закону грозит такой 
уход жены от мужа без его согласия?

БАТШЕБА –   Чем бы он мне не грозил, мой царь отклонит от меня меч 
этого закона.

НАТАН –   Но Элогим не отклонит! И сам царь подчинен закону! 

       (Батшеба молчит)

НАТАН –   Ты любишь царя и ненавидишь Урию? 

БАТШЕБА (тихо) –   Это знает моё сердце... Спроси его!... 

НАТАН (смущен) –   Не играй пустыми словами, женщина. 

БАТШЕБА (почти издеваясь) –   А разве ты не знаешь, наби, что о таких 
вещах спрашивают не женщину, а её сердце. Ты, видно, никогда не любил 
женщину?

НАТАН (сурово) –   Женщина! Я вижу, что ты хочешь своими пустыми и 
никчемными советами увести нас в свой позорный мир. Я не слышу голоса 
твоего сердца, но зато я вижу, как в его мраке копошатся и клубятся 
страшные змеи вожделения и гордости.

БАТШЕБА (уже просто глумясь) –   Неужели ты, наби,в этом мраке моего 
сердца не увидел и ярких звезд мой любви?

НАТАН (сурово) –   Ты издеваешься над нами, женщина!... О каких это 
звездах любви ты вдруг заговорила?... Ты мелешь вздор, женщина!

БАТШЕБА (продолжая глумиться) –   Напрасно ты гневаешься, наби, на 
меня. Разве ты незнаешь, что чем глубже мрак ночи, тем ярче звезды на 
небосклоне?... А раз ты увидел ночь в моем сердце, то должен был увидеть в 
нем и яркие звезды моей любви. Ты же спрашивал меня, люблю ли я моего 
повелителя, ненавижу ли я Урию – вот и прочитай об этом по звездам в 
моем сердце, и они тебе ответят на твои вопросы. Но ты, наби, к сожалению, 
даже не звездочет. А то, что ты не сердцевед – ты и сам сейчас признался – 
и это крайне удивительно. Ведь говорят, что все наби сердцеведы и могут 
читать в человеческом сердце, как в открытой книге.

НАТАН (с ненавистью смотрит на Батшебу) –   Воистину нет предела твоей 
дерзости и наглости, женщина, но и дерзость и наглость ещё никогда 
неспасали людей от закона – кто бы эти люди ни были. А ты знаешь,чем 
карает женщину наш закон за прелюбодеяние?

БАТШЕБА (резко) –   Не знаю и не хочу знать. У меня есть на всю мою 
жизнь один единственный закон –   мой повелитель.

        (Батшеба опускается на колени перед Давидом   )

НАТАН –   Постыдная женщина! Ты будешь насмерть забросана народом 
камнями за твоё прелюбодеяние, и первый камень в тебя брошу я, наби 
Натан.

БАТШЕБА (глядя на Давида снизу вверх) –   Мой повелитель! И ты отдашь 
меня на смерть этим людям?

ДАВИД (иронически) –   Наби, оставь свои угрозы. Ты разве не видишь, что 
всё это напрасно?

НАТАН –   Ты торопишься, мой царь – дальнейших слов может и не быть. 
Зато будут дальнейшие дела, которые будут значительно сильнее всяких 
слов.

ДАВИД –   Это угроза?

НАТАН –   Понимай мои слова, мой повелитель, как хочешь. Ослепленный 
своей похотью,ты не видишь, какой соблазн и разврат ты своей преступной 
любовью разводишь в нашем народе и в своей собственной семье. Но скоро-
скоро ты пожнешь то, что ты посеял.

ДАВИД –   Пустое, наби. Ты этими страхами меня не запугаешь. Да я их 
уже слышал из твоих уст, мой наби. И если у тебя нет ничего другого, что 
было бы мне приятно услышать из твоих уст, то мы на этом можем 
покончить наш разговор. Не правда ли?

НАТАН –   Нет, ничем приятным для твоего слуха, я тебя, мой царь, 
обрадовать не могу. Оставляя сейчас тебя, мой царь, я хочу тебе последний 
раз напомнить, что ты – царь, владыка народа Израиля, что на тебя 
обращены взоры этого народа, и что ты поэтому не смеешь являть им собою 
пример преступной безбожной жизни...

ДАВИД (тихо и скорбно) –   Я это хорошо помню и без твоего 
напоминания, наби, я знаю, что совершил преступление, полюбив Батшебу 
и отняв её у честного и всей душой преданного мне Урии. И всё же я от 
Батшебы не откажусь, если она, как я уже сказал, не откажется от меня. О, я 
хорошо знаю и то, какую дорогую цену я плачу за эту любовь – любовью и 
уважением моего народа, уважением твоим, наби, и наших старейшин. Но я 
готов заплатить и короной и троном, короной и троном, - и всё это я готов 
отдать за жемчужину, которую я однажды нашел на путях моей 
скитальческой жизни –  за мою Батшебу. И эту Батшебу вы хотите сейчас 
отнять у меня – мою единственную награду за мои страдания в прошлом и 
за мой тяжкий царский труд в настоящем, - нет, Батшебу я вам не отдам!
(Обращается к Батшебе)  Батшеба! Слышишь, моя царица! Они хотят отнять 
тебя у меня!... Они хотят вернуть тебя к Урии!... Ты пойдешь с ними? Ты 
покинешь меня?

БАТШЕБА –   Нет, мой повелитель!... Нет, мой царь!... Мой муж!... Мой 
муж! С тобой до могилы!... (Падает в его объятья)  

ДАВИД –   Вы слышали, что сказала сейчас царица Батшеба. Она 
остается со мной и к Урии не вернется... А с Урией я сам буду говорить.... а 
теперь уходите!... Вы свободны! Но не вздумайте волновать народ этим 
делом. За ослушание я строго накажу виновных, кто бы они не были. 
Идите!...

        (Все медленно уходят. Остаются Давид и Батшеба. )

ДАВИД (взволнованно) –   Батшеба, ты слышала всё, что здесь говорили... 
Ещё не поздно... Ты ещё можешь вернуться к Урии. Я знаю, он тебя 
примет... А со мной не считайся... Я буду очень страдать, если я буду 
чувствовать, что ты находишься возле меня против своей воли... Проверь 
себя, моя дорогая... Ещё не поздно...

БАТШЕБА –   Но ты слышал, мой муж, мой разговор с наби и 
старейшинанами. Ты слышал сейчас крик моего сердца?! 

ДАВИД (с нежностью) –   Слышал, моя Батшеба... моя жена... Но именно 
этот твой разговор с ними вызывает у меня какое-то беспокойство... Не 
шутила ли ты? Мне безразлично, что о нас будут говорить в народе, среди 
моих  приближенных, но ты, ты подумай ещё раз о себе... об Урии... взвесь 
ещё раз всё... Ещё не поздно...  Всё в твоей воле... Решай!...

БАТШЕБА (почти с двусмысленной улыбкой) –   Уже... поздно... мой 
царь...

ДАВИД (встревоженно) –   Поздно!?... Я не понимаю...

БАТШЕБА –   Я беременна... от тебя, мой царь, ... мой муж...

ДАВИД (в восторге) –   Повтори, моя жена, что ты сказала... Ты 
беременна?... От меня?... Это правда?...

БАТШЕБА –   Да, это правда, мой Давид...Ты отец моего будущего 
ребенка...

ДАВИД (уже почти исступленно) –   Так сына, сына мне дай, моя жена... 
дитя великой любви нашей дай мне. Наследника моего престола!... О дай, 
дай мне сына!... (страстно обнимает Батшебу) 

                                        З  А  Н  А  В  Е  С




                                         ДЕЙСТВИЕ   ЧЕТВЕРТОЕ

       (Тот же зал, что и третьем  действии. При открытии занавеса в нём 
никого нет.Входит Урия в сопровождении дворцового слуги.)

СЛУГА –   Царь – да здравствует он – уже давно ждёт тебя, мой господин. 
Он сейчас явится сюда. (Пауза) Разреши мне один вопрос, мой Господин. 

УРИЯ –   Говори. 

СЛУГА –   Что слышно там, на войне? Скоро ли вернутся наши? 

УРИЯ –   Скоро... Война идет к концу. 

СЛУГА –   Слава Элогиму! Мы ведь здесь ничего не знаем... А война 
тянется... тянется. Там воюет и мой брат... Хоть бы вернулся поскорее 
домой... и невредимый... Вся надежда на тебя, храбрый Урия...

УРИЯ –   Лучше надейся на брата... Он, и такие, как он, воины, - они 
кончают войну и они приносят победу, а мы, начальники, мы, к сожалению, 
всегда только начинаем войну.

СЛУГА (наклонившись к Урии, тихо) –   Если бы ты знал, мой господин, 
какой шум поднялся здесь у нас, когда узнали, что ты прибыл во дворец. 
Все хотят тебя видеть... особенно царевич Авессалом. Ну, благодарю тебя, 
мой господин, за добрую весть. Скорее возвращайся к нам с победой... 
Сейчас явится наш повелитель.
 (Уходит)
 
       (Урия остается один. В лице его печаль, тоска. Он задумчиво смотрит на 
мечи, развешенные на стене. На пороге тихо появляется Давид. Урия его не 
замечает. Давид смотрит на Урию безмолвно и внимательно, точно изучает 
его. Наконец, с нарочито легким шумом, входит в зал. Урия оборачивается к 
нему.)

ДАВИД –   Мир храброму Урии. Рад видеть тебя, мой верный друг.

УРИЯ (низко кланяется Давиду) –   И тебе мир, мой повелитель. Я оставил 
Раббат-Аммон и явился сюда по твоему повелению, мой повелитель.

ДАВИД –   Я этого очень желал. Хочу лично от тебя узнать о положении 
у Раббат-Аммона. Осада его что-то слишком затянулась, и это меня очень 
тревожит.

УРИЯ –   Ты, верно, получил, мой повелитель, моё последнее донесение. С  
того времени у нас там ничего не изменилось.

ДАВИД –   Каковы же твои виды сейчас, Урия?

УРИЯ –   Они остаются такими же, как я изложил их в моем донесении. 
Раббат-Аммон падет в ближайшие дни. Враг уже из последних сил 
защищает свой город. Там народ погибает от голода и жажды, а в последнее 
время там распространился какой-то мор  –  об этом мы узнали от нашего 
разведчика Аминадаба – тебе известного, мой владыка. Этот Аминадаб с 
большой опасностью для своей жизни даже проник в самый город Раббат и 
выведал там всё, что нам было нужно.

ДАВИД (удовлетворенно) –   Если все это верно, то действительно победа 
близка. Ну, а как мои воины?

УРИЯ –   Воистину, они живут твоим именем, мой повелитель, и горят 
желанием как можно скорее положить к твоим стопам засовы от ворот 
Раббат-Аммона. Но я не хочу скрыть от тебя, мой повелитель, что наш урон 
людьми велик, ибо сыны Аммона дрались как львы, и на стенах Раббат- 
Аммона и во время вылазок. В тылу у нас, как тебе известно, с нами 
сражаются союзники аммонитян – арамейцы из восточной великой пустыни. 
Всё это вызывает большой урон людьми с нашей стороны и задерживает 
падение Раббата.

ДАВИД –   Тогда не нужна ли тебе помощь людьми?

УРИЯ –   На последнем совещании с военачальниками, некоторые из 
них высказывались, правда, за пополнение войска под Раббат-Аммоном  
свежими силами, но потом решили не беспокоить твою милость просьбой о 
помощи – тем более, что...

ДАВИД –   Почему?

УРИЯ –   Там у нас прошел слух, неведомо откуда взявшийся, будто у 
Гибеи Веньямитской появились филистимляне и угрожают самому 
Иерусалиму. Я счастлив довести до твоего сведения, что военачальники и 
воины, узнав об этом, решили отказаться от какой-либо помощи, чтобы не 
ослабить защиту Иерусалима от врагов.

ДАВИД –   Это сообщение твоё, Урия, меня очень радует. К счастью, слух 
о наступлении филистимлян неверный. Но я счастлив, что благодаря этому 
слуху я мог ещё и ещё раз убедиться в любви и верности мне и нашему 
народу моих военачальников и моих воинов. Конечно, этим я обязан тебе, 
Урия. Это ты воспитал в них любовь и верность мне и народам Иуды и 
Израиля.

УРИЯ(горячо) –   О, нет, мой царь! Не мне, но твоей славе, твоему 
могуществу и мудрости обязан ты той любовью, какую к тебе питает твой 
народ, а значит и твои военачальники и воины.

ДАВИД –   Ты так думаешь, Урия...А вот недавно из уст моих священников 
и вельмож я слышал другое – что народы Израиля недовольны мною, не 
любят меня.

УРИЯ (тихо) –   Я только воин, живу среди воинов и слышу их речи, и 
потому лучше, чем кто-нибудь другой могу судить о том, верны ли тебе и 
любят ли тебя твои воины. Но ведь воины – тот же народ.

ДАВИД (почти укоризненно) –   Ты льстишь мне, Урия, и хотя я падок на 
лесть, сознаюсь в этом, но сейчас из твоих уст, мой Урия, я не хотел бы её 
слышать.
 
УРИЯ (тихо) –   Разве мой повелитель слышал когда-нибудь лесть из уст 
его раба Урии? Урия и сам не терпит лести, и только правду говорят всегда 
его уста. В особенности тогда, когда он разговаривает со своим владыкой, 
или о своем владыке. (Смеется)  Но ведь правда о тебе, мой 
повелитель,всегда будет называться лестью – до того эта правда 
ослепительна. И будет эта правда повторяться из века в век, и не только 
народом Израиля.

ДАВИД (добродушно смеясь) –   Верно, что из твоих уст я никогда не 
слыхал льстивых речей, но сегодня ты все же изменил себе, мой дорогой 
Урия. Ты слишком высоко поднимаешь меня, и, конечно, не по заслугам 
моим. Но все то, что ты говоришь обо мне, все это полно такой искренности 
и преданности мне, что и мне самому начинает иногда все это казаться 
правдой – но лишь на время, на очень короткое время. (Скорбно и с горечью 
в голосе) Ибо настоящую цену себе царь Давид хорошо знает, и, зная свои 
недостатки, не высоко ценит рассточаемые ему славословия. Но не будем об 
этом, Урия, больше говорить... (Не глядя на Урию) Я что-то хотел у тебя 
спросить и забыл... что это я хотел спросить?... Ах, да, ты уже был у себя 
дома?  

УРИЯ (не сразу) –   Нет, мой царь...

ДАВИД –   Нет? Почему?...

УРИЯ –   Я думаю, что я не попаду домой в этот приезд... Я очень нужен 
там, у Раббат-Аммона, и каждая минута мне дорога. Я должен проверить,всё 
ли подготовленно к последнему удару на Раббат. Время моё истекает. У 
ворот дворца меня ожидает моя колесница с воинами. Отпусти меня, мой 
царь, мой долг зовет меня туда немедленно. Да и кроме того...

ДАВИД (подозрительно) –   Кроме того...

УРИЯ (опустив голову, колеблясь) –   Хотя я хетт, но признаю ваш обычай 
– а он даже, кажется, у вас и закон, что воин в военное время должен 
избегать близких отношений с женщиной... и даже со своей женой...

ДАВИД (облегченно вздохнув) –   Да, у нас такой закон есть, но я не думал, 
что ты, хетт, захочешь подчиниться этому закону... Он ведь для тебя не 
обязателен. (Теперь смотрит на Урию, который под взглядом Давида 
опускает голову) Значит, ты и дома своего не посетишь?

УРИЯ –   Да, мой повелитель, и по той же причине – я должен торопиться 
к моим воинам, если мы хотим скорейшего падения Раббата.

ДАВИД –   Ну, что же, если так обстоит дело, то поступай так, как велит 
тебе твой долг. Сегодня ты хозяин своего времени, и я тебе указывать не 
могу. (Пауза) Да, а у тебя лично ко мне никаких просьб нет?

УРИЯ (помедлив) –   Нет, мой повелитель.

ДАВИД –   Ну, тогда ты можешь удалиться, мой Урия, но за твое 
сообщение о Раббате, успокоившее меня, ты должен получить от меня 
небольшой подарок.
 
УРИЯ –   Подарок?!... Мне?! Нет,я ещё не заслужил подарка от тебя, мой 
повелитель. Война ещё не кончилась...

ДАВИД –   Ты остаешься верным своей скромности, мой Урия, но мне 
лучше знать, достоин ли ты уже награды или нет. Да, я уже сказал, что это 
будет небольшой подарок. Настоящий большой подарок  ждёт тебя ещё 
впереди. (Задумался)  Да, но что же я могу предложить тебе, великому 
воину? Конечно, то, что украшает воина и зовет его на подвиги? 
(Оглядывает Урию) Покажи мне  свой меч. 
     (Урия передает Давиду свой меч. Давид обнажает его, рассматривает.)
Хм? Старый, да ещё с зазубринами (отбрасывает его) Это не меч для Урии – 
Урии нужен другой, достойный его меч. (Подвигает его к стене с мечами. )
Взгляни на эти мечи... Выбери себе, какой тебе понравится.

УРИЯ (оглядывает мечи) –   Они все прекрасны, мой повелитель... Я 
затрудняюсь выбрать.

ДАВИД –   Тогда я сам выберу тебе меч. 
Несколько мгновений осматривает мечи и снимает со стены самый 
короткий, (Обнажает его, осматривает его, томительное молчание.)
Вот, возьми его... Правда, он великолепный?

УРИЯ –   О, мой повелитель!

ДАВИД –   Смотри, он гнется как ветка ливанского кедра под северным 
ветром... и какой острый... Лезвие его даже в покойном состоянии как бы 
режет воздух. Смотри, он даже и на расстоянии дыши смертью. Будь с ним 
осторожен, мой Урия. Он – ты уже догадываешься, мой друг, царапин не 
знает. Такой меч сразу и легко попадает в сердце и мгновенно поражает на 
смерть.
     (Голос Давида иногда срывается, рука его, держащая меч, дрожит. Урия 
смотрит то на меч, то на лицо Давида.)
Пусть он поражает твоего врага и защищает тебя. Возьми его.

УРИЯ (принимает меч.Давид при этом невольно отшатывается от Урии) –   
С благодарностью безграничной принимаю я твой дар, мой повелитель. 
Обнажает меч и целует его обнаженный клинок, смотрит на клинок как 
зачарованный.Да, ты прав, мой повелитель, этот меч опасен для врага, но он 
не менее опасен и для его хозяина. Мне кажется – он манит и зовет к 
самоубийству. (смеется) Но это, конечно, чепуха. Прости меня за эту 
глупую мысль, мой повелитель, и разреши мне удалиться.  

ДАВИД(потрясенный) –   Как ты сказал, Урия: «зовёт и манит к 
самоубийству» ?? Нет, это не глупая мысль. Сама красота этого меча таит и 
опасность – его, видно, ковал сам злой дух. Повесь его обратно, Урия, на его 
место на стене. Я поторопился отнять у тебя твой старый меч. 
 (Поднимает с пола меч Урии и передает его ему ) Он и в бедности своей 
прекраснее того (кивает на стену), а своими  зазубринами напоминает о 
славной жизни в руках Урии.

УРИЯ (обрадованный) –   Я счастлив, мой повелитель, что мой старый меч 
снова в моих руках. Он действительно всегда мне верно и славно служил в 
борьбе с твоими врагами, мой повелитель. А теперь позволь мне удалиться, 
мой царь.

ДАВИД (торопливо) –   Да-да! Спеши, мой Урия!... Конечно, долг – прежде 
всего.

УРИЯ (направляется к двери и останавливается) –   Прости меня, мой царь. 
Я хотел бы попросить тебя об одной милости. Ты разрешишь?

ДАВИД (настороженно) –   О, да-да-да! Говори! Всё исполню!

УРИЯ –   От имени твоих воинов и моего...

ДАВИД (почти разочаровано) –   Ах, так... Говори, в чем дело...

УРИЯ –   Мы просим тебя, наш повелитель, прибыть в Раббат-Аммон, 
когда он падет. Мы хотим возложить на твою голову корону аммонитского 
идола Милькома и именно во дворце аммонитского царя Хануна, твоего 
обидчика.

ДАВИД (улыбаясь) –   Конечно, я охотно прибуду к твоим воинам, но ещё 
рано об этом говорить. Ведь её надо ещё захватить... эту корону. А чем она 
так замечательна, что вы хотите меня ею венчать?

УРИЯ –   Говорят, она несказанной красоты и сделана из золота и 
драгоценных камней. Воины твои будут счастливы видеть её на голове 
своего любимого царя и победоносного воина.

ДАВИД –   Знаешь, Урия, я сейчас подумал о том, что было бы хорошо, 
если бы я обратился к моим воинам с посланием, чтобы ещё более ободрить 
их перед последним наступлением на Раббат и пожелать им победы. Что ты 
скажешь на это, Урия?   

УРИЯ –   Думаю, что это было бы очень хорошо. Воины будут счастливы 
узнать из твоего послания, что ты постоянно думаешь о них и об 
опасностях, которым они подвергаются.

ДАВИД –   Тогда я так и сделаю. Сейчас продиктую писцу своё послание, а 
ты  подожди меня здесь, если окончательно решил не посетить свой дом. 

УРИЯ –   Слушаю тебя, мой повелитель...

       (Давид удаляется. Урия остается один. Он стоит, опустив голову. Вся 
его фигура выражает тоску, безнадежность. Быстро входит Абессалом.)

АБЕССАЛОМ (бросается к Урии) –   Я узнал, что ты во дворце и мне так 
захотелось тебя повидать. (Хватает Урию за руки) Ну, привет и мир тебе, 
Урия. Я очень рад, что вижу тебя и что ты – слава Элогиму! - жив и здоров. 
Я просто соскучился по тебе.

УРИЯ –   И тебе мир, царевич Абессалом. Я также рад тебя видеть.

АБЕССАЛОМ –   Наконец-то я вижу во дворце моего отца честного 
человека,от которого можно узнать правду о нашей войне с Аммоном. 
Здесь ходят разные слухи, и, конечно, главным образом, дурные. И знаешь  
почему дурные? Потому что некоторым нашим вельможам не нравится, что 
хетт Урия так возвышен нашим царем. Но ты плюнь на них. Лучшие наши 
люди верят тебе и любят тебя. А здешних врагов твоих пошли к Азазелю!... 

УРИЯ (смеется, но невесело)   – Я так и сделаю, мой добрый царевич. А что 
до войны, то ты не верь всем этим дурным слухам. И на этой войне, как и на 
всякой, есть удачи и есть неудачи. Я обо всем этом доложил царю.

АБЕССАЛОМ –   А мне что ты скажешь, Урия?

УРИЯ –   То же, что и нашему повелителю.Дела у нас там идут неплохо. 
Я думаю, что Раббат-Аммон скоро падет.

АБЕССАЛОМ –   Это радостно слышать, особенно из твоих уст, Урия. В 
моих глазах ты из тех людей, клтлорые дружат с правдой, а их не так уж 
много во дворце нашего царя. И я заранее поздравляю тебя, Урия. Победа 
над Аммоном будет твоя победа, Урия.

УРИЯ –   Ты преувеличиваешь мои заслуги в этой войне, царевич. Если 
мы победим, то это, конечно, будет победа царя Давида и его войска.

АБЕССАЛОМ (иронически) –   Но на сколько мне известно, мой царь 
обретается здесь, в Иерусалиме, в объятиях своих жён, а над войском под 
Раббатом начальствует и ведет сражения некий Урия.

УРИЯ (серьезно) –   Но Урия действует по указаниям царя, а указания и 
советы нашего царя, хотя бы и издалека, всегда носят в себе победу.

АБЕССАЛОМ (с нескрываемой завистью) –   Какая завидная любовь, но и 
какая слепая вера в твоих словах, Урия. О, если бы все были так верны и 
преданы своему царю!...

УРИЯ (убежденно) –   Я думаю, царевич, что я лишь один из многих, очень 
многих тысяч верных и преданных царю Давиду людей.

АБЕССАЛОМ –   Ты так думаешь, Урия? А я вот этого-то и не понимаю. 
Ведь если известно, что царь Давид – человек жестокий, мстительный и для 
достижения своей цели он никогда ни перед чем не остановится. Да ты сам, 
кажется, понял это на себе. Так чем же объяснить все это преклонение перед 
этим человеком?

УРИЯ –   Зачем ты меня спрашиваешь об этом, царевич? Это не разговор 
между сыном царя Давида подданным этого царя. Но если ты настаиваешь 
на ответе,то я тебе отвечу пятью краткими словами: потому что он великий 
человек.

АБЕССАЛОМ –   Действительно кратко, но мало вразумительно. Ну, а 
если он великий человек, то что из этого? 

УРИЯ (убежденно) –   А то, что он великий человек уже по одному тому, 
что он, великий, может требовать от всех преданности и верности, и даже ... 
жертвы, в особенности, в особенности если он ещё и царь. Да великому 
человеку и не нужно этого требовать – это он получает от людей 
добровольно, за величие и славу его деяний. А если говорить о царе Давиде, 
то ведь величие и славего деяний видно всем, и никто их оспаривать не 
будет.

АБЕССАЛОМ –   А если этот великий человек захочет стащить у меня мою 
собственную вещь только потому, что она ему понравилась, то я должен её 
ему уступить?

УРИЯ –   Если ты убедишься в том, что эта вещь жизненно необходима 
этому великому человеку и без этой вещи его важный труд может в чем-то 
пострадать, – то ты обязан уступить ему эту вещь и примириться с этим так, 
как ты примирился бы, если бы какая-то неодолимая сила уничтожила эту 
вещь.

АБЕССАЛОМ –   Знаешь, Урия, от всего, что ты мне сейчас сказал, пахнет 
таким рабством, что даже мне, будущему царю, не так уж нравится. Но 
скажи, Урия, когда я сделаюсь царем, ты будешь мне также верен и предан, 
как моему отцу?

УРИЯ (улыбаясь) –   Зачем тебе верность и преданность раба?

АБЕССАЛОМ (смеется) –   Я ведь сказал, что в словах твоих только 
«пахнет» рабством. Может быть, я ошибаюсь, потому что мне тебя сегодня 
очень трудно понять. Но ведь тебе известно, что я считаю тебя одним из 
самых честных людей,каких я только знаю. А потому мой вопрос, заданный 
тебе –  ты понимаешь – имеет для меня очень большое значение. (Смеется) 
Я, конечно, не знаю, когда мне придется сесть на престол, но все же я хочу 
заранее знать,смогу ли я надеяться в будущем на твою преданность и 
верность мне.

УРИЯ (уклончиво) –   Ты не думаешь, царевич, что верность и преданность 
своих слуг надо заслужить?

АБЕССАЛОМ –   Даже царю?

УРИЯ –   Царю в особенности.

АБЕССАЛОМ (задумчиво) –   Когда я буду царем, я постараюсь заслужить 
твою верность и преданность мне, и я буду очень рад, если ты будешь 
считать меня своим другом.

УРИЯ (печально) –   Зачем нам гадать о будущем? Оно всегда темно и 
загадочно....

АБЕССАЛОМ (многозначительно) –   О далеком будущем гадать, 
действитено, не стоит, но о близком будущем надо всегда думать. 
       (Тихо, наклонившись к Урии) Мой дорогой друг, у нас здесь собирается 
буря и большая буря, и ты можешь понадобиться...

УРИЯ –   Нашему повелителю?...

АБЕССАЛОМ (смотрит несколько мгновений на Урию и вдруг 
разражается громким смехом) –   Я забыл, что я разговариваю... с 
преданнейшим из преданнейших слуг царя Давида. Но и ты, дорогой Урия, 
забудь о том, что я тебе сейчас сказал. Это пока не для разглашения. Ну, дай 
мне руку и простимся. Видит Элогим, как я тебя люблю и ценю, и как ты 
мне дорог. Больше, чем кто-либо другой, я желаю тебе скорой и полной 
победы над Аммоном... и счастья... счастья я тебе желаю, Урия, счастья, 
которого ты так достоин, но которого, кажется, у тебя нет... (Он вдруг 
прерывает себя и смотрит на Урию серьезно, проникновенно.) Что это, 
Урия?... Какое-то видение предстало сейчас перед моими глазами... Я вижу 
обнаженное человеческое сердце, и в нем открытая рана и сочится, сочится 
из неё живая человеческая кровь, и дрожит и мерцает в неизбывной тоске 
это сердце. Чье же это сердце? Не твоё ли, Урия? Не твоя ли это рана? Не 
твоя ли это кровь, Урия? Нет! Конечно, нет! Вот видение и исчезло...И мне 
пора покинуть тебя...Прощай, прощай мой Урия, мой дорогой друг! 
Прощай! (порывисто обнимает Урию и убегает).

     (Урия остается один, стоит опустив голову в тоске. Открывается тихо 
боковая дверь и входит Батшеба. Подходит к Урии. Он её не замечает.)

БАТШЕБА (тихо) –   Урия?...

УРИЯ (будто пробуждаясь) –   Батшеба, ты?! Ах, Батшеба!... Ты здесь?!...

     (Протягивает ей свои руки. Батшеба бросается в его объятья, на 
мгновение припадает своими губами к его губам, но сразу же отрывается, 
подозрительно оглядывается и отступает от него.)

БАТШЕБА –   Я узнала, что ты вызван царем и ... захотела тебя увидеть. Я 
стояла все время под этими дверями и слышала твой разговор с царем и 
Авессаломом... Я думала, что услышу в твоем разговоре с царем мое имя, но 
я его не услыхала. Хорошо ли это, или плохо – не знаю.

УРИЯ (смотрит на Батшебу любовно и печально) –   Из чьих уст ты хотела 
услышать свое имя, Батшеба?...

БАТШЕБА –   Из чьих бы уст я его ни услышала в твоем разговоре с царем, 
оно, я думаю, радостью и счастьем не звучало бы. (опустила  голову)  Ты 
видишь меня здесь... Ты уже знаешь, что произошло?

УРИЯ (тихо) –    Знаю...

БАТШЕБА (тихо, в голосе слезы) –   Ты ненавидишь меня?! Я и заслужила 
твою ненависть... Недавно меня выгнала из твоего дома твоя Тешуба и ...она 
была права...  

УРИЯ (со стоном) –   Так почему же ты это сделала? Неужели тебя 
насильно вырвали из нашего дома и привезли сюда?

БАТШЕБА (качает головой) –   Я сама себя иногда спрашиваю, как я сюда 
попала, но ясного ответа я в своем сердце не нахожу.. Не нахожу... не знаю...

УРИЯ (с отчаяньем в голосе) –   Не опоили ли тебя снотворным зельем и 
сонную принесли сюда?!...

БАТШЕБА –   Как?!... Зелье ты говоришь?!... Сонную ты говоришь?!... Не 
знаю, может быть... Может быть... Тогда действительно была ночь – это я 
помню... Прекрасная ночь, какой я никогда до этой ночи в своей жизни не 
видела... я помню яркий лунный свет... почти как днем. Та ночь дышала 
цветами и негой, и я вышла на крышу нашего дома. Теплый ветер с далекого 
моря тихо шевелил мои волосы... Все звало меня, околдованную этой 
ночью, к любви... Груди мом набухли от страсти, и я звала тебя, а тебя не 
было со мной, и тогда одежды стали мне тяжелы и невыносимы, и я их 
сорвала с себя и ждала... ждала... И я нагая... Только Элогим и звезды видели 
меня тогда... Я так думала, но я ошибалась... Вдруг я услыхала, что кто-то 
зовет меня тихо... Я обернулась... смотрю – на верхней ступени лестницы, 
ведущей на кровлю нашего дома, стоит он... он (шепотом)... наш царь. Он 
ничего не говорит, но я  вижу, что губы его шевелятся... он что-то шепчет... 
Он протягивает ко мне свои руки... Я вижу его огненные глаза... и я делаю 
один только шаг к нему...  протягиваю ему на встречу мои руки и теряю 
сознание... (все время плачет) 

УРИЯ (в отчаянье ломает свои руки) –   Довольно! Молчи!...

БАТШЕБА (точно не слыша) –   Когда я пришла в себя, уже брезжил 
рассвет... и я себя увидела нагой – такой, какой я была на нашей кровле, но 
возле меня лежал он... Царь Давид...

УРИЯ(глухой вопль вырывается из его груди)   – О! О! О!

БАТШЕБА –   Убей меня, Урия, ведь только смертью своей я могу 
искупить свою вину перед тобой...
     (Урия смотрит на неё и отрицательно качает головой)
Не хочешь? 
     (Урия продолжает отрицательно качать головой)
Так ты ещё любишь меня!? И все же любишь меня, несмотря на... Урия, мой 
любимый Урия....
     (Он потрясен, услышав её последние слова, протягивает к ней  свои руки, 
в глазах у него слёзы) 
Ты плачешь, Урия?!... Ты, кого здесь не называют иначе, как  «железный  
Урия»... И из-за меня... Не стою я ни твоей любви, ни твоих слез... Зачем же 
я тебе такая? Зачем?! (плачет)

УРИЯ –   Не говори... Я ничего не хочу знать о том, что с тобой произошло 
здесь в мое отсутствие. Ты сейчас назвала меня: «Урия... Мой любимый 
Урия» - значит, ты меня не забыла... Ты меня ещё любишь?  Так вернись же 
ко мне? Царь тебя отпустит, если ты ему скажешь, что  хочешь вернуться ко 
мне. А ты, как была для меня всегда чистой, святой, ты такой и останешься. 
В моей любви ты омоешься от всякой скверны, как в самых чистых водах 
Иордана. Вернись ко мне, Батшеба! Вернись... Как счастливы мы ещё 
можем быть!

БАТШЕБА (печально) –   Поздно, Урия, поздно...Мне уже нет возврата к 
тебе. Ах, Урия, если ты не захотел сейчас меня убить, то ты сам отослал 
меня к моей новой судьбе... отослал, вместо того, что-бы оторвать меня от 
неё, хотя бы ценой моей жизни (плачет) Да, я любила тебя, Урия...тебя 
одного и никогда никого не буду любить так, как тебя.
     (Урия делает к ней шаг, снова протягивает к ней свои руки. Она снова 
отстраняет их и качает головой)
Но сейчас мы, может быть, разговариваем не в последний раз, но в 
последний раз видимся и разговариваем наедине.

УРИЯ –   Значит, ты на веки уходишь от меня, Батшеба?

БАТШЕБА –   Да, Урия.

УРИЯ –   Значит, то был сон, что ты была моей женой... что я держал 
тебя в своих объятьях?...

БАТШЕБА –   Это было, Урия.

УРИЯ –   И этого больше не будет?!...

БАТШЕБА –   Не будет, Урия...

УРИЯ (в голосе отчаянье)   – Но никто не будет любить тебя так, как я.

БАТШЕБА –   Знаю, Урия... знаю, милый...Но к прошлому уже возврата 
нет.

УРИЯ –   Но почему?... Почему?...

БАТШЕБА –   Потому, что сейчас с тобой, Урия, говорит не прежняя 
Батшеба, твоя жена, а царица Израиля. Правда, короны у меня нет, но я и без 
короны пришла к власти и власть меня приняла.

УРИЯ –   Но власть страшна и опасна, особенно для женщины. Власть 
требует жертв. Зачем же она тебе?

БАТШЕБА –   Ты забыл прибавить, Урия, что власть, когда ты уже 
прикоснулась к ней, то оторваться от неё сможешь только своей смертью. Я 
уже чувствую, что навеки отравлена ею. Я уже не в состоянии ей 
сопротивляться, если бы даже и хотела. Пойми же меня, Урия. Народ уже 
целует прах у ног моих... Моё слово уже закон... и даже для самого царя. Все 
предо мною склоняются... и нет у меня сил и воли бороться с этим... 
отказаться от этого.

УРИЯ –   Но ты уже увидела теперь, сколько жен у царя Давида? Ты 
знаешь, как часто он меняет свои привязанности к женщинам....  как 
ревниво он относится к своей власти. Так захочет ли разделить её с тобой? 
Да и долго ли он будет тебя любить?

БАТШЕБА –   Нет, Урия, все это не беспокоит меня и не страшит. Я 
хорошо знаю, что теперь я последняя и самая сильная, самая верная верная 
страсть царя. Верно, что никогда и никому из своих жен он не уделял даже 
частицу своей власти, а вот к моим ногам он положил себя, свою корону и 
своё царство. Он уже советуется со мной по разным государственным делам 
и говорит, что у меня государственный ум моего дедушки Ахитофеля. 
Возможно, что я счастлива на троне не буду, потому, что всегда в моем 
сердце будешь жить ты, Урия, но я твердо знаю, что, как царица, я смогу 
дать людям счастье, и там, где царь, как мужчина, будет суров и жесток, там 
я буду его милосердием. Ах, Урия, у меня голова кружится от той высоты, 
на которую возвел меня царь Давид. И я уже не могу, и ... не хочу с неё 
сойти. Только смерть одна сведет меня с неё.

УРИЯ (тихо, скорбно, глядя на Батшебу) –   Я понимаю тебя, моя Батшеба. 
Нет, уже не моя Батшеба... И мне нужно с этим примириться. Дай же мне на 
прощанье твою руку и будь счастлива в твоей новой судьбе, Батшеба, если 
только ты сумеешь найти счастье в этой судьбе. А меня забудь. Я не хочу, 
чтобы ты, вспоминая обо мне, омрачала своё счастье. Но как раньше, так и 
теперь, моя жизнь принадлежит тебе и помни, что Урия готов за тебя 
пролить свою кровь по первому твоему зову. 

БАТШЕБА –   Не надо, Урия. За такую, как я, которая причиняет тебе 
столько страданий, не стоит пролить хотя бы одну каплю крови. Я знаю, что 
ты и за царя готов отдать свою жизнь. А тебе самому разве твоя жизнь не 
нужна? И разве мало красивых девушек Иудеи и Израиля готовы броситься 
на шею Урии? О!...  ты ещё будешь счастлив, Урия..., а я... я? (Урия 
печально качает головой). А какая слава ждет тебя впереди, Урия! Царь 
всегда говорит о тебе с такой теплотой и любовью! Он говорил мне, что за 
твои заслуги он хочет наградить тебя какой-то особенной наградой...

УРИЯ (глухо) –   Так вы, оказывается, иногда разговариваете обо мне 
между бой? Я конечно, не могу вам этого запретить, но ты мне об этом не 
рассказывай. Забудь меня, как я ... себя забуду.
     (Пауза. Урия с тоской в глазах смотрит на Батшебу)
Иди, моя царица. Нам пора расстаться... Сейчас сюда может придти царь.

БАТШЕБА –   Да, нам пора расстаться... Прощай, мой Урия! Дай мне в 
последний раз склонить мою голову на твою грудь, так, как ты когда-то это 
любил...

     (Она склоняет свою голову на грудь Урии и оба застывают в немом 
объятьи. Дверьтихо открывается, на пороге показывается Давид. Он молча 
смотрит на них, потомделает шаг назад и тихо закрывает за собой дверь.)

БАТШЕБА (отрываясь от Урии) –   Как будто кто-то здесь сейчас был. 
(оглядывается по сторонам) Никого... Ну, прощай, мой Урия... От тебя 
сейчас навсегда уходит твоя жена Батшеба... Прощай!... 

       (Она быстро уходит. Из противоположной двери появляется Давид.)

ДАВИД –   Ну, вот моё послание моим воинам под Раббат-Аммоном. Ты 
сам и огласи его и передай им мой привет и пожелание скорой победы над 
врагом.А тебе, Урия, желаю новой славой покрыть имя полководца Урии.

УРИЯ –   Благодарю тебя, мой повелитель, за моих воинов и за себя. 
Разреши, мой повелитель, обратиться к тебе ещё с одной, уже действительно 
последней, просьбой.

ДАВИД (настороженно) –   Говори, Урия.

УРИЯ –   На войне ведь всё случайно и всё возможно, и я могу быть убит... 
Если это случится, прошу тебя, мой повелитель, возьми тогда к себе моего 
оруженосца Абиэля, сына Элиаба из Бетлехема иудейского. Славный, очень 
славный юноша этот Абиэль, храбрый, сметливый и предан тебе также, как 
 и я.

ДАВИД (явно недовольный) –   Зачем сейчас об этом говорить, Урия? 
Надеюсь, он ещё долго будет нужен тебе самому, твой оруженосец... Но 
если ты... настаиваешь на этой просьбе, то обещаю тебе её исполнить, но в 
далеком- далеком будущем... когда может быть уже другой царь исполнит 
твою просьбу.(смеется натянуто) Согласен?

УРИЯ (горячо, не замечая натянутого смеха Давида) –   От души благодарю 
тебя, мой повелитель и за эту милость... благодарю за себя и моего Абиэля. 
Теперь всё... всё... не смею тебя больше беспокоить, мой повелитель. Да, 
мне уже давно пора удалиться. (наклоняет голову). Слава великому царю 
Давиду! Да здравствует наш великий царь Давид! (хочет удалиться)

ДАВИД –   Я провожу тебя до твоей колесницы, Урия.

УРИЯ –   Я несказанно тронут такой честью, мой царь. Заслужил ли её 
твой раб Урия?

ДАВИД (как будто добродушно) –   Как видишь, заслужил...
      (Направляется к выходу. Урия следует за ним)
Жди меня у Раббат-Аммона. От тебя, Урия, зависит ускорить моё прибытие 
туда.

УРИЯ (горячо) –   Поверь мне, мой повелитель, – я и воины приложим все 
силы и старания, чтобы этот час наступил как можно скорее...

        (Оба выходят. Сцена на некоторое время пуста. Входит Батшеба. Она 
взволнована.)

БАТШЕБА –   Никого нет! Но он сейчас вернется!Я жду его! Итак, 
Батшеба, последняя преграда с твоего пути устранена и ты без помехи 
идешь к власти... Признаться, я боялась этого свидания с Урией – в нем ещё 
так много дикого хетта. Да, он любил меня такой любовью, о которой может 
только мечтать самая требовательная женщина. В объятиях истрепанного 
многочисленными женами и наложницами царя, я уже чувствую, как 
недостает мне моего Урии, но власть... царская власть... Ах, как жалко, что у 
меня нет зеркала под рукой. Я хотела бы посмотреть, как выглядит царица 
Израиля сейчас, после разговора с Урией. Я боялась этого разговора с 
Урией, но все прошло хорошо, и я свободна. Но вот и зеркало.
       (Подходит к стене, где висят мечи, снимает со стены самый широкий 
меч и смотрися, как в зеркало, в его блестящий клинок)
Я вижу царицу Батшебу, шествующую к трону.
       (Направляется к стулу и садится на него)
Новая царица народов Иуды и Израиля пришла к власти! На колени перед 
ней!... Все! Все! И ты, царь Давид, первый! Я чувствую в себе огромные 
силы... Мне кажется, я могу перевернуть сейчас целый мир... Бедный Урия, 
и ты хотел вернуть меня к себе! Нет, дорогой, я люблю тебя, молодого, 
могучего, больше, чем того... другого, но пути наши навеки разошлись... Ты 
видишь меня на троне, Урия? Это я пришла к царской власти, и она меня  
приняла,  а ты, бедный Урия, наверное пойдешь... 
       (Она закрывает глаза, словно видит нечто ужасное) 
Нет, мне не нужна твоя смерть,мой бедный Урия, но ты мне и живой уже 
теперь не нужен...Ты разве не видишь, что я рассекла себе грудь и вырвала 
из неё мою любовь к тебе? Любовь?... В неё играют слабые женщины, а 
сильные? Такие, как Батшеба, покоренные блеском власти, отшвыривают её 
прочь от себя, хотя бы и с кровью. Да, мне нужна власть, мне нужно 
царство, и я иду к ним... и горе тому, кто станет у меня на пути!...

        (Она поднимается с трона и с обнаженным мечом в руке и с гордо 
поднятой головой  идет навстречу Давиду, который в это время 
показывается в дверях).

ДАВИД (расстроенный, хмурый, отшатывается при виде Батшебы с мечом в 
руке) –   Что с тобой, Батшеба?! Ты, кажется, собираешься кого-то убить?

БАТШЕБА (решительно) –   Нет, мой царь, я только что этим мечом 
перерезала ту нить, которая ещё связывала меня с моим прошлым.

ДАВИД (стремительно) –   Ты говоришь об Урии? Ты его видела?

БАТШЕБА –   Да...

ДАВИД –   Он всё знает, что здесь произошло в его отсутствие?

БАТШЕБА –   Да.

ДАВИД –   Ну и что же он?

БАТШЕБА –   Он примирился с тем, что произошло.

ДАВИД (недоверчиво) –   Примирился?

БАТШЕБА –   Да.

ДАВИД –   И ничего не сказал, не звал тебя к себе?

БАТШЕБА –   Звал... Но я ему сказала, что навеки связала свою жизнь с 
твоей и он... примирился с этим.

ДАВИД (с горечью) –   Нет, все это не то. Он, конечно, не примирился и 
никогда не примирится... Но кто же он?! Я его не понимаю...

БАТШЕБА –   Он любит тебя... он преклоняется перед тобой и готов для 
тебя на всякую жертву.

ДАВИД –   Да, он мне это говорил.

БАТШЕБА –   Он и мне это говорил... ещё до того, как это у нас 
произошло. У Урии великое сердце.

ДАВИД (страдальчески морщится) –   О, он умен, этот хетт, и хорошо знает, 
что я ищу его смерти, чтобы он не стоял между нами. А он глядит на меня 
своими преданными глазами, и я теряюсь перед ним.. я слабею, я забываю, 
что я – царь Давид... Вот послушай, Батшеба, что между нами сегодня 
произошло. Мы были одни, вот здесь, в этом зале. Ты слышала и знаешь, о 
чем мы разговаривали. И вдруг мысль о том, что он должен наконец сойти с 
нашего пути, из нашей жизни, охватила меня с такой силой, что я, как 
настоящий убийца, стал оглядываться по сторонам, ища оружие. И взгляд 
мой упал на этот маленький меч. Я  снял этот меч со стены и как подарок 
дал его Урии, а его меч, как старый и якобы, негодный, я забрал у него и 
бросил в сторону. Урия взял меч, расцеловал его клинок,но все время 
смотрел то на меня, то на меч и, я чувствовал, что он читал мои мысли. Он, 
несомненно, понимал,для чего я дал ему этот меч, что я хочу его смерти – 
его, такого верного, такого преданного мне человека. Да, я вспоминаю, что 
когда я передавал ему этот меч, я весь дрожал, и моя рука, держащая меч, 
тоже дрожала. Он это, конечно, видел, не мог не видеть. И вдруг меня 
охватил такой ужас и стыд – что я делаю, чей смерти я добиваюсь? – что  я 
вырвал у него из рук этот меч, а Урии возвратил его старый меч.

       (Давид и Батшеба, подавленные, молчат).

БАТШЕБА –   И все же он считает тебя великим человеком и великим 
царем, и всегда говорил, что для такого человека и царя никакая жертва его 
подданного не велика и тяжка.

ДАВИД (с горькой улыбкой) –   Даже если этот человек и царь заберет у 
него его любимую жену?

БАТШЕБА –   Даже.

ДАВИД –   И он не требовал твоего возвращения к нему?

БАТШЕБА –   Требовал?... Нет! Просил? ...Да!.. Он уверен, что если я 
скажу тебе, что я тебя не люблю, то ты из гордости откажешься от меня и 
насильно  держать меня не будешь.

ДАВИД (настороженно) –   Ну, и что ты ему сказала?

БАТШЕБА (двусмысленно улыбаясь) –   Раз ты видишь меня здесь, мой 
царь...

ДАВИД (почти самодовольно) –   Значит, ты ему сказала, что любишь меня 
и только меня... а его не любишь?...

БАТШЕБА (продолжая двусмысленно улыбаться) –   Но раз ты видишь 
меня здесь, мой повелитель, (делает ему жеманный поклон) так о чем 
говорить?...

ДАВИД (подозрительно) –   И всё?

БАТШЕБА (медленно) –   Да... Всё... А что ты ещё хотел услышать от твоей 
жены, мой царственный муж?...

ДАВИД –   Он тебе не говорил, что я вор и хочу... домогаюсь его смерти? 

БАТШЕБА –   Нет, не говорил...

ДАВИД (пауза, потом угрюмо) –   Нет!... Нет!... Он смеется надо мной, он 
видит меня насквозь, видит мои страдания и ждет, когда я отошлю тебя к  
нему....

БАТШЕБА (со злой улыбкой) –   Ты так думаешь? Чего же ты медлишь, 
мой царь? Может быть, это будет самое мудрое решение и самый лучший 
конец нашей любви.
     (Давид молчит, испытующе смотрит на Батшебу.) 
Уж не жалеешь ли ты о происшедшем? Так вот тебе мой совет, великий царь 
Давид!... Отошли меня к Урии и перестань страдать, мой муж... мой царь... 
(иронически) Ведь эти страдания могут так вредно отразиться на твоем 
великом царском труде...

ДАВИД (не понимая Батшебы) –   И ты покинула бы меня?...

БАТШЕБА (с явной злой иронией) –   Я ведь только рабыня моего 
господина. Если прикажешь, исполню, тем более, что это может освободить 
моего господина от страданий. (мечтательно) А мне, расставаясь со мной, 
Урия сказал то, что может быть очень лестно для всякой женщины, 
изменившей своему мужу, и может быть интересно и для моего повелителя: 
«если ты вернешься ко мне, – сказал он – я все забуду... до конца наших 
дней ты будешь для меня чистой, святой... В любви моей ты отмоешься 
от всякой   скверны, как в самых чистых водах Иордана».

ДАВИД (покаянно) –   Батшеба! Он лучше меня... В своих страданиях и в 
своем преклонении передо мной он более велик, чем я, а я ... жажду его 
смерти. О! Как низко ты пал, царь Давид... Иди!.. Иди к нему, Батшеба!... 
Оставь меня! Это он достоин твоей любви.

БАТШЕБА (с презрением, издеваясь) –   Сейчас?... Немедленно мне и уйти 
к нему? Может быть, ты разрешишь мне, мой повелитель, раньше собрать 
мои вещи? (осматривает себя) Ах, да – у меня здесь нет ничего своего... все 
это твое... твое (начинает разоблачать себя). Нагой ты принес меня сюда, 
нагой и отправь меня, мой царь, обратно к Урии!...

ДАВИД –   Ты обезумела, Батшеба, что ты говоришь?!...

БАТШЕБА (все также зло, иронически) –   Я обезумела? Нет, ты обезумел, 
царь Давид. Ведь это ты посылаешь меня к Урии. Ну, я и уйду, но 
(наклоняется близко к Давиду, громким шепотом) – что ты прикажешь 
делать с этой позорной ношей, что сейчас болтается в моем животе?... 
Может быть, выйти на площадь Иерусалима, обнажить мой живот, и 
кричать: смотрите люди, вот последний подвиг нашего великого царя!...

       (Давид бросается к ней и зажимает ей рот.)

ДАВИД (в смятении) –   Нет! Нет! Не надо!... Опомнись, безумная Батшеба!

БАТШЕБА (гневно) –   Нет, опомнись ты, мой муж, отец моего ребенка... 
твоего наследника престола... (берет его за руку и прикладывает к своему 
животу) Ты слышишь, как  он бьется. Это он стучится в твое сердце... он 
напоминает тебе о себе. А ты... ты... (с презрением) Если Урия 
действительно издевается над тобой, как ты сам говоришь, то он, конечно, 
прав. Ты скоро станешь посмешищем для всех. Воистину, ты забыл, что ты 
царь 
       (Презрительно смеется ему в лицо).

ДАВИД (покорно) –   Да, ты права, Батшеба. Я, кажется , действительно 
забыл тебя. Но что же нам делать, Батшеба?... Что делать?... Этот Урия все 
время, днем и ночью, стоит перед моими глазами, как кровавое видение, и 
я... я с ума сойду...

БАТШЕБА (с явным презрением продолжает смеяться) –   Ха-ха-ха! Кто бы 
мог подумать, что прославленный царь Давид, гроза народов, гиббор из 
гибборим может настолько потерять себя и оказаться таким слабым 
безвольным человеком, как последний раб. (Давид делает протестующий 
жест) Ты не согласен? А кто сейчас кричал «что делать, что делать»? Это ты 
кричал! Так слушай!... Ничего уже нам делать нельзя. А потому пусть все 
идет как идет. Это сам Элогим наслал на нас такую судьбу – кто посмеет 
противиться его воле? Смиренно подчинимся ей и признаем её власть над 
нами... (пауза) А Урия? Он тоже пойдет навстречу своей судьбе. Верный 
тебе, он доведет до победного конца эту войну с Аммоном. Он, и никто 
другой,  возложит перед лицом твоих воинов на твою голову корону бога 
аммонитян Милькома и потом уйдет... уйдет (отворачивается от Давида)

ДАВИД (тихо) –   Ты замолчала... Ты предрекаешь Урии ужас... Ты так 
уверена в этом?

БАТШЕБА –   Как в том, что вижу тебя. С жизнью примирить его могу 
токо я одна, но я уже так далека от него, что уже не вижу его...  (против её 
воли, голос её дрожит) Он мой вчерашний прекрасный сон, а ты мой 
величественный лучезарный сегодняшний день.
     (Протягивает руки к Давиду, но он этого не замечает. Он задумчиво 
смотрит в даль)

ДАВИД –   А может быть мы все же ошибаемся и Урия останется жить. 
Он знает, что его по окончанию войны ждет большая, богатая награда. Он 
молод и силен, и может нравиться многим женщинам. И я прикажу отыскать 
для него в недрах народов Иуды и Израиля самую красивую девушку и дам 
её ему в жены, и он снова полюбит жизнь и не захочет уйти из неё.

БАТШЕБА –   Нет, мой милый, ты не знаешь Урию – он предпочтет 
смерть, если убедится окончательно, что я к нему не вернусь.За сценой 
возникает шум человеческих голосов. Батшеба подходит к Давиду и 
обнимает егоМой царь, мой муж, ты слышишь шум людских голосов – это в 
зале совещаний уже собрались старейшины и тебя ждут государственные 
дела. (Влюбленно заглядывает в глаза Давида) Ты позволишь мне 
присутствовать на этом совещании?... Может быть, твоя Батшеба что-
нибудь полезное подскажет тебе, мой великий царь... Позволь мне быть 
твоей Деборой... мой  великий Барак...

ДАВИД (успокоенный) –   Идем... идем, моя Батшеба!... Идем, царица 
народов Иуды и Израиля! Ты теперь единственная моя опора в моей жизни 
и в моем царском труде! Идем же, моя Дебора!

       (Входят в зал. Шум людских голосов за сценой постепенно затихает)

                                      З  А  Н  А  В  Е  С




                                        ДЕЙСТВИЕ   ПЯТОЕ

        (Зал во дворце царя Хануну в Раббат-Аммоне. Три двери – справа, 
слева и против зрителей. Справа от зрителей, почти посреди зала, – 
саркофаг, в котором хранится корона идола Милькома. Её охраняют четыре 
воина, стоящие по углам саркофага. Дверь против зрителей ведет на 
площадь перед дворцом, а дверь налево от зрителей ведет во внутренние 
покои дворца. За сценой урывками слышны отдаленные звуки музыки. От 
времени до времени слышится и отдаленный глухой шум толпы.)

1-ый ВОИН –   Слышите музыку? Они, кажется, приближаются сюда. 

2-ой ВОИН –   Это, верно, наши воины встречают царя Давида. Он должен 
был ещё вчера прибыть сюда. Говорят,его будут здесь венчать короной, 
которая вот лежит, в этом ящике, и нам приказали ее охранять.

1-ый ВОИН –   Видно,это важная штука, раз нас четверых поставили здесь 
эту корону охранять.

3-ий ВОИН –   Слава Элогиму! Наконец-то эта проклятая война окончилась 
и мы можем вернуться к нашим семьям.

2-ой ВОИН –   Да, нелегко нам далась наша победа. Сильный враг, что и 
говорить, да и упорно он дрался с нами.

4-ый ВОИН –   Сильны – говоришь ты?! И неверно!... Сам аммонитянин 
как воин – тьфу!.. Ничего не стоит, но они так долго держались потому, что 
им помогали арамейцы из восточной пустыни.

1-ый ВОИН   - А нам никто не помогал, но мы все же победили... А как вы 
думаете, почему? (Общее молчание) Потому, что у них не было такого  
вождя, как наш Урия.

2-ой ВОИН –   Что верно, то верно. Слава Урии!... Я видел, как он в 
последнем бою, как буря носился на своей колеснице среди вражеских 
воинов, поражая их своим копьем и давя своими конями. Его так легко 
могли убить... ведь он был один и никакой охраны он на своей колеснице не 
имел. Поистине, бесстрашный наш Урия...

1-ый ВОИН –   Ему, видно, сейчас никто и ничто не нужны и он не 
считается ни с какой опасностью. Вот вы послушайте. В начале последнего 
сражения я вместе с воинами моего отряда стоял неподалеко от колесницы 
вождя, ожидая указаний моего начальника когда нашему отряду вступить в 
бой. И вот я увидел, что наш Урия приказал Абиэлю сойти с колесницы 
вместе с его щитом. А когда Абиэль отказался это исполнить, он на него 
накричал.Только тогда Абиэль подчинился и сошел с колесницы. Мне 
показалось, что в глазах Абиэля стояли слезы. 

2-ой ВОИН –   Накричал на Абиэля?... Странно, ведь Урия его любит, как 
родного сына. Что бы это все могло означать?...

4-ый ВОИН (сурово) –   А только то, что Урии, видимо, его жизнь уже не 
нужна.

2-ой ВОИН –   Как не нужна? Урии, которого наш царь так любит, и 
которому все завидуют? 

4-ый ВОИН –   А очень просто – царь забрал его красавицу-жену, и остался 
он ни с чем. А Урия – говорят – её очень любил. 

1-ый ВОИН –   Ну, это все враки...

4-ый ВОИН –   Нет, не враки. Рассказывал об этом Арам, воин из моего 
отряда, вернувшийся на днях из отпуска из Иерусалима. Весь народ в 
Иерусалиме об этом только и говорит.

2-ой ВОИН –   А Урия об этом знает?

4-ый ВОИН –   Если мы знаем, то надо думать, что и он знает о своем... 
несчастье.

1-ый ВОИН –   О несчастье?... Скажи – о позоре...

2-ой ВОИН –   Несчастье!... Позор!... Может быть, позор, но не несчастье... 
Шутка ли, жена стала царицей!... От этого, надо думать, и  самому Урии 
что-нибудь перепадет.

3-ий ВОИН –   Нет, Урия – гордый человек. Да он – говорят – и сам 
знатного рода...

4-ый ВОИН –   Арам видел жену Урии в Иерусалиме... говорит, что второй 
такой красавицы во всем свете не сыскать.

1-ый ВОИН –   Да, что говорить, наш вождь Урия на наших глазах 
переменился. Прежде был веселый, разговорчивый, теперь стал сумрачный,  
молчаливый. Вы помните, как он любил с нами пошутить и посмеяться, как 
он вникал в жизнь своих воинов, а теперь... совсем другим человеком стал 
наш Урия... И подумать только – из-за женщины...
 
3-ий ВОИН –   Да, видно, теперь нашему Урии не до шуток.

        (Торопливо входит Аминадаб)

АМИНАДАБ –   Мир вам, воины!

4-ый ВОИН –   И тебе мир, Аминадаб, нашему славному разведчику!

АМИНАДАБ –   А где наш вождь?

3-ий ВОИН –   Не знаем, но он уходя, сказал, что сюда придет царь, а до его
прихода он сам вернется сюда.

АМИНАДАБ –   Хорошо. Я его подожду здесь. (Пауза. Аминадаб 
осматривает   зал). Значит, царь прибудет сюда?

3-ий ВОИН –   Да, так говорят. И здесь его будут венчать короной идола 
аммонитян, которая находится здесь, в этом ящике, и мы ее стережем.

АМИНАДАБ –   Вот как?! Израильского царя будут венчать короной 
идола?!Как будто не подходит!   

3-ий ВОИН –   Ну, это нас не касается. Царь и Урия знают, что делают. А 
вот и наш вождь!

        (Входит Урия, задумчивый, нахмуренный. Сразу не замечает 
Аминадаба, Который некоторое время безмолвно смотрит на Урию.)

АМИНАДАБ –   Мир тебе, Урия! Ты уже так загордился, что перестал 
замечать друзей...

УРИЯ (точно пробуждаясь от сна) –   Что ты, Аминадаб? Я не ожидал тебя 
увидеть здесь... Ведь война окончилась и твоя работа здесь окончилась...

АМИНАДАБ –   Война окончилась, это верно, но моя работа ещё не 
окончилась, (многозначительно) она ещё продолжается.

УРИЯ –   Но от меня ты уже никаких поручений получать не будешь – я сам 
сегодня здесь нахожусь в последний раз среди этих воинов.

АМИНАДАБ –   Как так, Урия? Я тебя не понимаю...

УРИЯ –   Очень просто. Я исполнил свой долг перед повелителем и 
должен уступить свое место другому, кого он выберет. Ведь я же все-таки 
чужеродный здесь человек и у многих , как бельмо на глазу

АМИНАДАБ –   М-да... Возможно, ты и прав. (Тихо)  Удали отсюда этих 
людей на время. Я хочу кое о чем поговорить с тобой наедине.

УРИЯ (смотрит на Аминадаба настороженно) –   Может быть, ты отложишь 
этот разговор до другого раза? Ты слышишь музыку? Сюда должен скоро 
прибыть царь Давид.

АМИНАДАБ –   Я тебя задержу, Урия, на очень короткое время. Да я и сам 
тороплюсь. Мы, может быть, видимся с тобой в последний раз,так ты уж в 
память нашей дружбы исполни мою просьбу.

УРИЯ (смотрит на Аминадаба пристально, о чем-то размышляет. Потом 
обращаетется к воинам)   - Удалитесь на время, только далеко не уходите. 
Вы мне ещё понадобитесь.

ВСЕ ВОИНЫ –   Слушаемся и повинуемся!... (уходят)

УРИЯ –   Ну, слушаю тебя, Аминадаб.

АМИНАДАБ –   Ты помнишь, Урия, наш давнишний разговор у стен 
Раббат-Аммона. Я явился сюда исполнить то, о чем мы тогда с тобой 
говорили и что я считаю своим долгом исполнить. И ты должен мне помочь. 
Сейчас то, что я задумал, очень легко исполнить.

УРИЯ –   Говори, Аминадаб, яснее, чего ты от меня хочешь. Я тебя не 
понимаю.

АМИНАДАБ(вынимает из-под полы короткий меч) –   Теперь ты уже 
понимаешь, чего мне от тебя нужно.

УРИЯ (улыбаясь) –   Ты, кажется, хочешь меня убить?! Не возражаю, но 
повремени немного, пока я не проведу здесь торжественную встречу царя и 
его венчание короной аммонитского идола Милькома.

АМИНАДАБ (мрачно) –   Ты еще можешь шутить, Урия?.. Но мне не до 
шуток, я явился сюда, чтобы исполнить свой долг перед народом.

УРИЯ –   А именно?

АМИНАДАБ –   Убить царя!

УРИЯ (полушутя, полусерьезно) –   И не больше?... Я, конечно, помню наш 
давнишний разговор, и как тогда, так и теперь, считаю тебя сумасшедшим. 
Потому я не дам тебе исполнить «твой долг». И прошу тебя, Аминадаб, 
немедленно уходи отсюда... Пойми меня.

АМИНАДАБ (резко) –   А если я не уйду?...

УРИЯ –   Ты тогда заставишь меня поступить с тобой так, как 
повелевает мне «мой долг».

АМИНАДАБ –   А именно?

УРИЯ –   Я на время запрячу тебя, для твоей же пользы, подальше от царя.

АМИНАДАБ –   Значит, я ошибался, когда думал, что именно теперь я 
найду в тебе союзника в задуманном мною деле. Ведь и тебя, как говорят в 
столице, довольно сильно ужалила эта ядовитая змея, и от которой довольно 
сильно пострадала твоя семейная жизнь. Помнишь, я предостерегал тебя от 
этой змеи, и  как скоро оправдались мои предостережения... И после этого 
ты отказываешься помочь мне совершить мой долг, и даже угрожаешь мне 
лишить меня свободы?

УРИЯ (печально) –   Да, мой Аминадаб, я тебе не только не помошник в 
этом деле, но должен тебе  помешать его исполнить.

АМИНАДАБ (полный возмущения и негодования) –   Но почему? Скажи 
мне! Чтобы этот злодей оставался на троне и продолжал глумиться над 
народом?... Над тобою?...

УРИЯ (также печально)   - И все же я тебе помешаю...

АМИНАДАБ –   Нет, ты, Урия, или сумасшедший, или насквозь 
прогнивший раб, который, несмотря на все унижения от своего господина, 
продолжает целовать его руки и валяться у его ног. Неужели же твое 
собственное несчастье, причиненное тебе этим человеком, тебя ничему не 
научило?

УРИЯ –   Научило, Аминадаб, научило...

АМИНАДАБ –   А чему?

УРИЯ –   Не смешивать дела отдельного человека с государственными 
и не считать, что за личную обиду можно подвергать царство и народы 
опасностям и тяжким испытаниям.

АМИНАДАБ –   Но ведь, убивая Давида, ты освобождаешь и царство и 
народы от человека, который является постоянной угрозой и этому царству 
и этим народам.

УРИЯ –   Это ты так думаешь в своем ослеплении, Аминадаб, а другие 
думают иначе –  что именно царь Давид должен жить, хотя бы он многим 
был неугоден, или даже ненавистен.

АМИНАДАБ –   Так думаешь и ты, Урия?

УРИЯ –   И я так думаю,Аминадаб.Я уж тебе тогда объяснил, почему... 
Повторяться не стану...

АМИНАДАБ –   И не надо, Урия, не надо. Но какой же груз позорных 
рабских мыслей носишь ты в своем сердце, Урия... И как ты мне противен... 
Ты, человек без разума, без чести.

УРИЯ (тихо, но горько смеется) –   Говори, говори, Аминадаб, я всё 
выслушаю от тебя и... всё тебе прощу. Может быть, во всем, что ты 
говоришь – правда, и всё то, что ты хочешь совершить – благо. Может быть, 
в другое время и в отношении другого человека я сам склонился бы перед 
твоей правдой и признал бы её и то благо, какое она несет с собой, но...

АМИНАДАБ (нетерпеливо) –   Так в чем же дело, Урия?

УРИЯ (тихо, но твердо) –   А в том, безумный, ослепленный Аминадаб, что 
ни ты, ни я, и ещё многие тысячи людей, подобных нам – мы не нужны 
народу, а один он – этот жестокий мстительный и себялюбивый человек – 
он нужен народу Израиля, как воздух, как сама жизнь. Так ты понимаешь 
теперь, Аминадаб, почему я не могу тебе позволить сотворить то, что ты 
замыслил...  

АМИНАДАБ (нетерпеливо, еле сдерживаясь) –   Довольно, Урия!.. Эту 
болтовню твою я уже слышал... болтовню трусливого раба. Сейчас сам 
Элогим предаст в мои руки этого человека, и ты не сможешь помешать мне 
совершить то, что угодно самому Элогиму.

УРИЯ (иронически) –   Может быть, сам Элогим и сказал тебе, Аминадаб, 
что это ему угодно?

АМИНАДАБ (сурово) –   Не издевайся, Урия, над тем, что пахнет 
человеческой кровью.

УРИЯ –   Это ты говоришь мне, человеку, который лучше многих других 
знает, чем пахнет и чего стоит человеческая кровь?! Ах, Аминадаб, 
Аминадаб!.. (иронически) Ну, интересно, а как же ты думаешь исполнить то, 
что «угодно одному Элогиму»?

АМИНАДАБ (не замечая иронии, возбужденно) –   Вот это другой 
разговор, Урия. Слушай: с твоего разрешения, Урия, я сейчас остаюсь здесь 
в ожидании появления царя. Когда он войдет, я смешаюсь с первыми 
рядами так, чтобы встать близко от царя. А когда начнется это позорное 
«возложение» короны на его голову, и внимание всех будет обращено на 
это, я незаметно приближусь к нему настолько, чтобы моя рука, 
вооруженнаявот этим мечом, могла его быстро поразить в самое сердце. И 
мой долг...

УРИЯ (взволнованно прерывает Аминадаба) –   Это твой долг, а мой долг – 
немедленно удалить тебя отсюда. Ты не совершишь задуманного убийства. 
Слышишь,Аминадаб?!..

АМИНАДАБ(взбешенный)   - Вздумай мне только помешать...

УРИЯ (в гневе) –   Если не уйдешь отсюда сейчас же сам, тебя отсюда 
уберут...

АМИНАДАБ –   Попробуй только!... (Угрожающе направляет меч на Урию)

УРИЯ (ударяет в ладоши, быстро появляются ранее удаленные воины) –   
Возьмите его!...

       (Аминадаб пытается броситься на Урию, но воины предупреждают его, 
хватают и обезоруживают.)

АМИНАДАБ (в ярости)   - Так-то ты отблагодарил меня за то, что я для 
тебя делал?!... Проклятый...  подлый раб!

УРИЯ (печально глядя на Аминадаба) –   Разумный ты человек, Аминадаб... 
Не считай меня неблагодарным. Я хорошо помню все, что ты для меня 
сделал когда-то и как велик мой долг тебе. Поэтому мне так дорога твоя 
жизнь, мой Аминадаб. (К воинам): Уведите его и передайте его страже. 
Скажите ей,  чтобы его не отпускали без моего приказания. А сами 
немедленно возвращайтесь сюда и займите свои места у этого саркофага.

      (Воины уводят Аминадаба в левую от зрителей дверь, он издали 
угрожает Урии кулаком. Урия остается один. За сценой слышна 
приближающаяся музыка, сменяемая пением... Возвращаются четверо 
воинов и становятся на свои места у саркофага. На пороге дверей, что 
напротив зрителей, показывается голова процессии – священники, левиты, 
играющие на музыкальных инструментах, за ними вельможи, за 
вельможами – сам царь. Далее следуют военачальники и отряд воинов. Их 
встречает Урия. Вся процессия в зале разворачивается полукругом так, что 
царь и Урия оказываются друг против друга. Музыка умолкает.)

УРИЯ (к Давиду)   - Привет и мир тебе, наш великий царь, на земле 
побежденного народа Аммона. Я назвал сейчас тебя, мой повелитель, 
«нашим царем». Не считай ты, мой царь, и все присутствующие здесь, эти 
слова лестью с моей стороны. Ты, наш повелитель, не нуждаешься в лести. 
Ведь это о тебе, великий царь Давид, как о народном герое уже слагаются 
народом сказания и песни. Это сказания и песни о твоих великих деяниях; 
ведь это ты железной рукой спаял воедино столь недавно враждебные 
народы Иуды и Израиля для их же славы и счастья. Это ты, наш царь, 
раздвинул границы своего царства от великого моря до пределов, о которых 
даже мечтать не могли до тебя твои народы. Это ты, наш повелитель, 
научил свои народы – и это я, твой гиббор Урия, считаю величайшей твоей 
заслугой – даже более великой, чем все твои завоевания --    пользоваться 
железом и производить из него разные вещи, полезные для твоих народов. И 
наконец, это ты, наш царь, содал то воинство, под ударами которого пала 
такая неприступная крепость, как Раббат-Аммон, как падали до неё к твоим
стопам, наш царь, другие города и крепости. И эта твоя новая победа, 
великий царь, лишь ещё одно в цепи тех твоих великих побед, которые ты 
некогда начал отроком с одной лишь пращой и камнем в руке. И ныне новая 
слава реет над твоей головой, наш великий царь, и полетит она отсюда за 
пределы твоего царства в чужие царства, и народы их возвестятся о том, как 
могуче твоё царство и как мудро ты управляешь им.Великий царь, здесь, у 
стен Раббат-Аммона воины твои, обильно проливая свою кровь во славу 
твою, поклялись, что не уйдут отсюда, пока не откроют ворота Раббата и не 
положат их засовы к твоим стопам, великий царь, в знак победы над этим 
городом и над его народом. И вот эти засовы у твоих ног...
        (Делает знак и четыре воина выносят четыре засова и опускают их к 
ногам Давида. Общее ликование.)
Пусть же теперь наступит мир и спокойствие в твоем царстве на благо 
твоего народа, великий царь

ДАВИД –   Благодарю тебя, мой храбрый Урия, за твой привет и за твои 
добрые прекрасные слова, обращенные ко мне. Я собрал их сейчас в моем 
сердце и запомню их на всю мою жизнь. Да, я хорошо знаю, как много 
крови пролили мои воины здесь у стен Раббат-Аммона и на его улицах, но 
видит и знает Элогим, что я не хотел этой войны с народом Аммона. Её 
вызвал сам царь аммонитян Ханун, который подверг неслыханному позору 
моих послов,посланных мною к нему, сюда, в Раббат, чтобы выразить ему 
свое соболезнование по поводу смерти его отца, царя Нахаша, моего 
давнишнего друга. Но царь Ханун приказал своим слугам распороть одежды 
на моих послах, остричь их бороды и головы и почти нагими выгнать их из 
пределов Аммонитского царства, что слуги в точности выполнили. Скажите 
сами, могло ли остаться безнаказанным такое глумление и опозорение 
наших послов? Конечно, нет. И вот полная кара постигла Ханума, его 
царство и народ. Но я глубоко скорблю о крови моих воинов, пролитой ими 
здесь в омщение за нанесенную нам тяжкую обиду. Теперь наступил мир и 
мои воины вернутся домой к своим семьям, и от меня получат заслуженные 
награды. Но могу ли я забыть, что этот мир дал нам ты, мой дорогой 
друг, наш славный Урия. Да, пусть все это знают. Это под твоим 
водительством одержана победа над сынами Аммона. И высокая награда 
ожидает тебя, храбрый Урия, и ты сам её назовешь, и отказа тебе в ней не 
будет. Но какой бы она ни была – она будет лишь слабым воздаянием за то, 
что ты совершил.

УРИЯ –   Благодарю тебя, мой владыка, за лестные слова обо мне. Но Урии 
не нужны никакие награды. Разве сама служба великому человеку не есть 
награда для его слуги? Ты поистине велик, мой царь, и я верю, что и 
потомки народов Иуды и Израиля по справедливости оценят твои заслуги 
перед этими народами и поймут твое величие. А я, Урия, твой раб, счастлив 
тем, что с радостью мог отдать тебе на службу весь свой разум, всю 
преданность своего сердца и самую свою жизнь. (Пауза) А теперь позволь 
мне передать тебе просьбу твоих воинов, которые сражались у Раббат-
Аммона.

ДАВИД –   Говори, Урия.

УРИЯ –   Как тебе известно, мой повелитель, твои воины отбили у врага 
драгоценную корону его идола Милькома и просили меня возложить её на 
твою голову, как дар их преданности и верности тебе. Дозволь же мне 
исролнить их просьбу, мой царь.

ДАВИД (милостиво) –   Если такова воля и желание моих воинов, то смею 
ли я противиться ей? Воля войска священна для его царя, как воля царя 
священна для его войска. Нужно только, чтобы эти воли совпали, что, к 
несчастью, не всегда бывает. Но так как они сейчас совпали, то я не 
возражаю, чтобы ты исполнил волю моих воинов.

        (Урия подходит к саркофагу, открывает его и вынимает из него корону 
Милькома, подходит к царю и поднимает её, чтобы все её видели. Затем под 
ликующие крики всех присутствующих Урия возлагает корону на голову 
Давида.)

УРИЯ –   Повелитель мой, сейчас на главной площади Раббата собрались 
представители народа Израиля и твоего войска и ждут чтобы ты им 
показался в этом венце, и чтобы приветствовать тебя с победой. Не 
соблаговолишь ли ты исполнить и эту просьбу и показаться им?

ДАВИД –   О, конечно.

УРИЯ –   Тогда позволь, мой повелитель, вместо меня военачальнику 
Адину сопровождать тебя туда, а я останусь здесь на короткое время, чтобы 
все устроить для вечернего пира в честь твоей победы, мой повелитель, над 
народами Аммона.

ДАВИД –   Но ты не долго задерживайся здесь. Мне там будет тебя не 
доставать, мой Урия.

УРИЯ –   Слушаю и исполню твоё желание, мой царь.

        (Низко склоняется перед Давидом. Давид удаляется в сопровождении 
толпы. Урия остается один. Стоит задумавшись, делает несколько шагов, 
останавливается.)

УРИЯ (спохватившись) –   Да, а что с моим Аминадабом? Я совсем забыл о 
нем, а он, бедный, томится в неожиданном и неприятном для него 
одиночестве. (Ударяет в ладоши, появляется воин)  Приведи ко мне сюда 
Аминадаба.

        (Воин уходит. Появляется Аминадаб в сопровождении трех воинов.) 

УРИЯ (воинам) –   Можете удалиться. (Воины уходят.Урия остается с 
Аминадабом) 

УРИЯ (дружески улыбаясь, смущенно) –   Ну, теперь, Аминадаб, и ты 
можешь удалиться . Прости меня, что так недружески я обошелся с тобой. 
Мне это очень больно, но...

АМИНАДАБ –   Ты продолжаешь шутить, Урия, а я, кажется, задохнусь 
сейчас от злобы... Не знаю, кого я сейчас больше ненавижу – тебя или 
царя?!...

УРИЯ (серьезно) –   Что же, Аминадаб, если тебе не удалось убить царя, 
излей свой гнев и злобу на меня. Вот тебе моя грудь, а меч у тебя есть...

АМИНАДАБ (угрюмо) –   Лишать меня такой возможности убрать из 
жизни эту гадину и освободить народ наш от его палача – мог только такой 
подлый и презренный царский раб, как ты. Да, ты действительно достоин 
смерти за это.

УРИЯ –   Так в чем же дело, Аминадаб? Так не медли же, Аминадаб, 
и вот тебе мой меч, а не то воспользуйся своим и освободи меня от этой 
жизни, которая оказалась мне совершенно не нужной. Вот тебе случай 
оказать мне последнюю и самую верную услугу.

АМИНАДАБ (горько смеется) –   Нет, Урия, этой услуги, даже последней, я 
тебе не окажу, так как не хочу замарать свои руки в крови такого человека, 
как ты. Но подумай только, как жизнь смеется над человеком. Тот самый 
Урия, который вчера был любимым другом и гиббором царя Давида, кто как 
победоносный полководец в войне с народом Аммона сегодня торжествует, 
кого считали счастливейшим супругом красавицы Батшебы, кому 
улыбалось все земное счастье – вдруг сегодня захотел смерти и даже не 
прочь её получить из моих рук. Нет, Урия, пусть уже кто-нибудь другой 
поможет тебе расстаться с этой жизнью, но не я. Да, тысячи, я думаю, 
сумеют это совершить.Я же без сожаления расстаюсь сейчас с тобой, и без 
твоей помощи постараюсь выполнить свой долг, в другом месте, в другое 
время и с другими лицами.(С презрением) И я мог тебя когда-то любить как 
своего лучшего друга?!...

          (Аминадаб оглядывает презрительно Урию и качая головой, быстро 
удаляется. Урия остается один. Входит, запыхавшись, Абиэль.)

АБИЭЛЬ –   Мой господин, ты ещё здесь... Как хорошо, что я тебя застал. 
Тебя спрашивает наш царь, он прислал меня за тобой. Что кажешь ему 
передать?

УРИЯ –   А что там сейчас делается?

АБИЭЛЬ –   Идет большое гулянье. Царь угощает народ и воинов, все 
пляшут и веселятся. Царь всё искал тебя, он, видно, хочет тебя видеть около 
себя.

УРИЯ –   Возвратись, мой Абиэль, туда и скажи, что я немедленно явлюсь.

АБИЭЛЬ –   Ты позволишь мне сопровождать тебя, мой господин?!...

УРИЯ –   Нет, мой Абиэль. Я еще немного здесь задержусь, но ты 
возвращайся скорее к царю и скажи, что я иду вслед за тобой.

АБИЭЛЬ (печально) –   Но на лице твоем, мой господин, такая печаль. Ты 
все еще таишь в своем сердце свое горе, мой господин. Я это вижу...

УРИЯ –   Это тебе кажется, Абиэль. Ты слышал, что сегодня говорил мне 
наш повелитель? (Абиэль молча кивает головой) Значит, всё хорошо.

АБИЭЛЬ –   Ты не обманываешь своего оруженосца, мой господин?! Вот 
я сейчас смотрю на тебя, мой дорогой, мой любимый господин, и мне 
хочется плакать, а ведь оруженосец не смеет плакать, так как его господин 
может отказаться от такого оруженосца. Но что же мне делать? В последнее 
время, когда я думал о тебе, а я о тебе все думаю и думаю, мне становится 
так тяжело на сердце и мне чудится что-то страшное. (Урия отворачивается 
от Абиэля) Ты мне так часто снишься, мой господин, и я тебя все вижу в 
каком-то густом-густом тумане и ты всё удаляешься и удаляешься от меня. 
Я протягиваю свои руки, чтобы удержать тебя, но ты исчезаешь в этом 
тумане. И мне делается страшно, мне кажется, что я тебя навеки теряю. 
(плачет) Не уходи же от меня, мой господин, не покидай твоего Абиэля, мой 
дорогой, мой любимый господин. (падает на колени и обнимает ноги Урии)

УРИЯ (взволнованно поднимает Абиэля с колен, притягивает к своей 
груди) –   Абиэль, мальчик мой, не надо плакать, а то, кажется, и я сейчас 
заплачу вместе с тобой. Вот было бы смешно, не правда ли – два воина 
плачут как малые дети. А чтобы тебе перестали сниться дурные сны и чтобы 
печаль покинула твое сердце, я сейчас обрадую тебя: царь обещал мне взять 
тебя в свои оруженосцы, когда ты только пожелаешь. Надеюсь, что ты 
этому очень рад?

АБИЭЛЬ (тихо) –   Я хочу быть оруженосцем только у моего господина 
Урии и мне не нужен другой господин.

УРИЯ –   Даже царь?

АБИЭЛЬ –   Даже царь...

УРИЯ –   Но ведь Урия – человек. Сегодня он жив, а завтра может  умереть.

АБИЭЛЬ (убежденно) –   Мой господин Урия будет долго-долго жить. 

УРИЯ (тихо) –   А если нет?... Но не будем спорить, мой мальчик. Царь 
ждет тебя. Беги же и скажи, что я следую за тобой. Там ещё увидимся.

АБИЭЛЬ –   А мне почему-то кажется, что я расстаюсь с тобой, мой 
господин, надолго... что я тебя больше не увижу... (плачет) Позволь мне 
поцеловать твою руку, мой господин!

        (Урия протягивает Абиэлю свою руку и тот, плача, прижимается к ней 
губами. Урия другой рукой тихо гладит голову Абиэля.)

УРИЯ –   Не плачь, мой Абиэль. Ты слышишь музыеку? Все радуются, 
веселятся, а ты плачешь. Не надо, мой Абиэль, мой дорогой, мой храбрый 
оруженосец. Дай мне обнять тебя, мой Абиэль. (обнимает Абиэля и оба 
застывают в этом объятии) Ну, а теперь беги к царю и скажи, что я иду к 
нему.

АБИЭЛЬ (утирая слезы) –   Хорошо, я иду, мой господин. Но и ты 
придешь?... Я тебя увижу, мой господин?

УРИЯ –   Конечно.. конечно!.. Беги, беги, мой мальчик.

       (Абиэль делает несколько шагов, оборачивается,смотрит на Урию, 
машет рукой ис плачем медленно уходит.Урия остается один, некоторое 
время смотрит вслед уходящему Абиэлю. Издали доносятся звуки музыки и 
ликующие голоса людей. Урия медленно сбрасывает сплеч свою одежду и 
остается в рубашке с открытой грудью. Затем он обнажает свой меч.)

УРИЯ –   Ну, вот и конец твоей жизни, гиббор Урия... Помнишь, ты когда-
то себе сказал: через три казни пройдешь ты, Урия, прежде чем земля тебя 
покроет –  через казнь встречи с Батшебой, через казнь встречи с царем 
Давидом, и через казнь встречи со смертью. И ты тогда же спрашивал себя – 
какая же из этих казней будет самая страшная, но не мог тогда ответить себе 
на этот вопрос . Теперь, когда казни двух встреч – с Батшебой и царем – уже 
прошли, не кажется ли тебе, Урия, что самыми страшными были те две 
казни, а казнь встречи со смертью представляется тебе, Урия, сейчас и не 
страшной, и даже желанной. Почему? Не потому ли, что ты, Урия, вдруг 
увидел перед собой разбитым и растоптанным, все то, что ты  считал 
прекрасным и великим, и священным, чему ты поклонялся, и чем ты жил?... 
Вспомни, Батшебе ты отдал всю свою любовь и нежность мужа, а царю 
Давиду – своему повелителю – всю преданность и верность воина – нет, 
больше, - всю свою жизнь... И что же?! Они изменили тебе, Урия, и ушли от 
тебя. Но ни злобы, ни ненависти ты к ним не питаешь, Урия. Ведь ты уже 
давно сказал себе:  «Устранись, Урия, и помни, на чьем пути ты стоишь. 
Ведь это шествуют рядом повелительная женская красота и мощное величие 
мужчины, перед чем даже боги склоняют головы»  И как можно не 
преклониться перед этим союзом красоты и величия двух человек – царя и 
Батшебы. И ты устранился, Урия, и теперь одинокий и опустошенный 
стоишь перед своей жизнью. Зачем же нужна тебе такая жалкая, 
опустошенная жизнь, если ничего, кроме нее, у тебя, Урия, уже не осталось? 
Да... Абиэль... Тешуба... Я знаю, они меня любят и не скоро примирятся с 
моей смертью, но в жизни со всем примиряются и постепенно все забывают 
– забудут и меня. И если теперь в жизни мне остались одни только горькие 
воспоминания и неутоленные страдания, то в смерти я найду и покой и 
забвение. И я иду к ней!... Иду... 

       (Внезапным ударом Урия вонзает себе в сердце меч. 
	   Несколько мгновений он стоит неподвижно... 
	   На рубахе появляется большое кровавое пятно... 
	   и он падает, как подкошенный... 
	   Издалека доносятся звуки музыки и пения и ликование народа.)


                                                 З  А  Н  А  В  Е  С

©Grigoriy Krasniy-Admoni 
©Alexander Shulman



   

   


    
         
___Реклама___