Ionkis1

Берлин. 7 сентября 1945-го. Развалины уже не дымятся, но ещё не разобраны. Общественный транспорт по вечерам не ходит. Ещё действует комендантский час. Тем не менее, изголодавшаяся по театральным зрелищам и голодная в прямом смысле слова берлинская публика спешит на торжество. Премьера в Дойчес-театре! Фриц Вистен (режиссёр-еврей, выживший в лагере Заксенхаузен) открывает сезон постановкой пьесы Лессинга «Натан Мудрый». Это программный спектакль. В роли Натана – семидесятилетний Пауль Вегенер, известный актёр, прославившийся в спектаклях Макса Рейнхардта. Зал заполнен отнюдь не пособниками рухнувшего режима, судя по тому, что, когда один из персонажей по ходу пьесы произносит: «И Господь наш был евреем», раздаётся взрыв аплодисментов. Многим из присутствовавших хотелось бы очиститься от скверны, которая покрыла даже тех, чьи руки не запятнаны кровью невинных. Им предстоит трудный расчёт с нацистским прошлым.

Чем продиктован выбор пьесы и как она воспринимается? Как запоздалое признание вины и шаг к искуплению? Почему востребован Лессинг? Что может он, интеллектуал ХVIII столетия, сказать современным людям? Сходным вопросом задавался Томас Манн в 1929 году, когда отмечали двухсотлетие просветителя. По случаю юбилея он произнёс антифашистскую речь. Томас Манн усомнился в том, что его соотечественники, не просто питавшие недоверие к разуму, но ныне «угрюмо поклоняющиеся божеству иррациональности», захотят услышать рационалиста Лессинга. Он был прав: не захотели. Бесноватый фюрер оказался массам ближе: объяснял доходчиво, говорил то, чего от него ждали: «Евреи – наше несчастье, все беды от них». Но, кто знает, быть может, Лессинга услышат теперь, когда недавние идолы повержены, разбомблённая и расчленённая Германия лежит в руинах и наступила пора скорбного безмолвия?

Прошелся по стране - от края и до края -

Безумный меч войны. Позорно умирая,

Хрипит Германия. Огонь ее заглох.

На рейнских берегах растет чертополох.

Смерть перекрыла путь к дунайскому верховью.

И Эльба, черною окрашенная кровью,

Остановила бег своих угрюмых вод.

(Перевод Л.Гинзбурга)

Если не знать, что стихи Мартина Опица написаны на исходе братоубийственной Тридцатилетней войны, рождённой религиозной нетерпимостью, можно подумать, что они созданы в середине ХХ века. Как могло такое статься с ними, с их землёй? Божья кара? Возмездие? Неужели им нужно было пройти через такой кошмар, чтобы, наконец, прислушаться к Лессингу и принять его уроки? Он – первый из немецких писателей, кто хотел, пытался быть ваятелем и воспитателем своей нации. Он мог бы преуспеть, но ведь процесс воспитания, как известно, требует усилий двух сторон.

Гёте ещё в 1825 году говорил о том, что немцам нужен такой человек, как Лессинг. Дело даже не в его высочайшем интеллекте. Умных и образованных людей предостаточно. «Его величие – в характере, в твёрдости!» Мужеством и бескомпромиссностью отмечен весь путь Лессинга, но явственнее всего они проявились при создании «Натана Мудрого». Нелегко далась ему эта драма. Конечно, трагедия «Эмилия Галотти» куда совершеннее по форме. Но «Натан» – это главное слово, это его духовное завещание немцам, «это Лессинг Лессинга», по выражению Фридриха Шлегеля, одного из немногих, кто по достоинству оценил гений «отца немецкой литературы»: «Тот, кто понимает «Натана», знает Лессинга». Чтобы понять «Натана», нужно проследить путь Лессинга, закономерно завершившийся этой пьесой.

Как шёл Лессинг к «Натану Мудрому», о чём его драма, какова её диалектика? Ответив на эти вопросы, мы поймём, почему Фриц Вистен остановил в 1945 году свой выбор на произведении, написанном драматургом-философом в 1779 году, за два года до смерти. Автор опубликовал её и распространял по подписке, друзья постарались, набралось около трёхсот желающих купить и прочесть пьесу. Кое-кто из знакомцев, прочитав, поджал губы и предпочёл промолчать, а некоторые просто отвернулись. Лессинг так и не дождался её постановки, он не верил в то, что немцы готовы принять «Натана». «Я не вижу ни одного места в Германии, где эта пьеса может быть поставлена сегодня», - написал он в набросках к предисловию. Горькое признание. Смысл пьесы можно понять лишь в контексте религиозно-философских исканий Лессинга и той полемики, которую он вёл с церковниками в последнее десятилетие своей недолгой жизни.

Личность, а стало быть, и жизненный путь Готхольда Эфраима Лессинга (1729 – 1781) отличаются редкой цельностью: ни метаний, ни скачков, ни зигзагов. Борец по натуре. Страстный полемист. Мощный, глубокий и острый ум. Превыше всего ценил дело, действие: «Человек создан для действия, а не для умствования». По мнению Гейне, он был величайший гражданин в немецкой литературе. Наше старшее поколение помнит строки Некрасова: «Поэтом можешь ты не быть, но гражданином быть обязан». Этому требованию Лессинг отвечает полностью. Именно потому Чернышевский, главный идеолог русского демократического движения, поставил Лессинга выше Гёте и посвятил ему основательный труд – «Лессинг, его время, его жизнь и деятельность».

Оценили ли соотечественники его гражданственность? Вышедшая на исходе ХХ века книга, где собраны многочисленные документы, рецензии, доклады, отзывы о произведениях Лессинга, названа так: «Лессинг – непоэтичный поэт». Комплимент ли это в глазах потомков или?.. А впрочем, стоит ли ломать голову над этой дилеммой, ведь его творчество – это не чистая поэзия, а скорее смесь литературы, полемики, остроумия и философии. Искусством, богословием, археологией, поэзией, театральной критикой занимался он с равным воодушевлением. Необычайная полнота критического таланта постоянно оплодотворяла художественные стремления Лессинга. Особенно ярко это проявилось в «Натане Мудром».

«Он был живой критикой своего времени, и вся его жизнь была полемикой», - пишет о Лессинге Гейне в своей известной работе «К истории религии и философии в Германии». А время это в Германии было бесцветным, оно отмечено печатью скудоумия, догматизма и убогого провинциализма даже в области поэзии. И вдруг в этом сонном царстве появляются такие титаны, как Лессинг, Гёте, Шиллер! Этому удивлялся ещё наш Герцен. Лессинг, выделявшийся широтой мышления и видения, полемизировал не только и не столько с теоретиками искусства, сколько с представителями философской мысли, с теологами и церковниками. Он полагался на силу Разума. Лессинг не был восторженным идеалистом, он понимал, что Просвещение в Германии находится лишь в начале своего пути. Даже грамотным немцам недостаёт образования души, человеколюбия. Как просветитель он воевал с отжившими представлениями и застарелыми, но стойкими предрассудками. С юных лет он защищал идею естественного равенства людей. В одной из ранних пьес, ещё лишённой художественного совершенства, двадцатилетний драматург попытался разрушить и вековое предубеждение немцев против евреев.

Пьеса так и называется – «Евреи». В основу положен эпизод, характерный для того времени. На барона и его дочь во время путешествия нападают разбойники, от которых их спасает незнакомец (он назван Путешественником), поразивший всех отвагой, благородством манер и изяществом одежды. Необычность ситуации состояла в том, что разбойниками оказались неверные слуги барона, переодевшиеся и замаскировавшиеся под евреев, а спасителем стал настоящий еврей. Барон, не зная этого, готов отдать ему дочь в жёны, но незнакомец признаётся: «Я – еврей!» Барон немало раздосадован этим «роковым препятствием». « Ну и что?! В чём же разница?» - спрашивает девушка. Служанка дёргает её за локоть и шепчет: «Тссс, фрейлейн! Тссс! Я вам потом скажу, в чём разница». Её устами говорит простонародье, хранившее чуть ли не со времён средневековья страх и ненависть по отношению к евреям. Эту часть населения идеи Просвещения не затронули, как впрочем, пока не коснулись они и благопристойных бюргеров, и аристократии.

Путешественник произносит монолог, выражающий позицию юного Лессинга. Приведём его без сокращений: «В качестве вознаграждения я не желал бы от вас, господин барон, ничего другого, кроме того, чтобы отныне вы говорили о моём народе в более умеренных выражениях. Я не скрыл от вас мою религию, но, отмечая, что вы проявляете ко мне лично столько расположения, сколько отвращения вы испытываете к моим единоверцам, я счёл достойным вас и меня воспользоваться дружбой, какую я имел счастье внушить вам, чтобы разрушить в вашем сознании несправедливые предубеждения против моего народа».

В европейской литературе традиция негативного изображения евреев была устойчивой. Лишь в эпоху Просвещения такие немецкие писатели, как Клопшток, Виланд, Иффланд, Коцебу стали искать в еврее человеческое. Лессинг и здесь опередил многих. Лишь Христиан Геллерт за три года до него в романе «Жизнь шведской графини фон Г.» вывел группу богатых и притом бескорыстных евреев. Один из них спасает мужа графини из русского плена. Но этот первый опыт изображения «добрых евреев» прошёл незамеченным, зато пьеса Лессинга вызвала полемику.

Насколько трудно преодолеть предубеждение, можно судить по тому, что после опубликования «Евреев» в 1754 году в «Гёттингенских учёных ведомостях» появился отклик на пьесу явно антисемитского толка. Писал просвещённый богослов из лагеря «рационалистов», профессор Йоханн Михаэлис. Рецензент счёл характер главного героя неправдоподобным: такой благородный характер, дескать, просто не мог развиться в еврейской среде. «Даже заурядная доброта и честность очень редко встречаются между евреями, так что немногие примеры не могут в значительной степени смягчить ненависти (по мнению богослова, вполне заслуженной – Г.И.) к этому народу».

Лессинг ответил Михаэлису публично, при этом для вящей убедительности он сослался на возмущенное мнение по поводу рецензии своих знакомцев, евреев. Он цитировал письмо своего друга Мозеса Мендельсона, адресованное доктору Соломону Гумперцу, принадлежавшему к известной семье просвещённых придворных евреев (Schutzjuden) из Берлина. Именно доктор познакомил молодого драматурга с Мендельсоном, когда пьеса уже была написана, но ещё не опубликована, и встречались они поначалу за шахматной доской. Вот как Лессинг характеризует своего друга: «Он действительно еврей, молодой человек лет двадцати трёх или четырёх (Мендельсон был ровесником Лессинга – Г.И.), достигший без всякого руководства больших знаний в языках, математике, философии и поэзии. Я предвижу, что он будет честью своего народа. Его честность и философское направление его ума предвещают в нём нового Спинозу».

В письме Михаэлису Лессинг сообщает кое-что и о себе. Приведём этот набросок ранней автобиографии, он полон самоиронии: «Что особенного, кроме своего имени, может сказать о себе человек не служащий, не имеющий связей, не имевший особенного счастья? Родом я из Верхнего Лаузица (Саксония – Г.И.), отец мой – пастор в Каменце. Какими похвалами я мог бы превознести его, если бы речь шла о постороннем человеке! … Учился я в Мейсене, потом в Лейпциге и Виттенберге, но если бы меня спросили, чему я учился, ответить было бы трудно. В Виттенберге я получил степень магистра. В Берлине живу я с 1748 года и лишь раз отлучался из него на полгода. Я не ищу себе в Берлине никаких должностей, а живу здесь только потому, что не имею средств жить ни в одном из других больших городов. Если я означу ещё свои лета, коих начитывается 25, то и кончена моя биография. Что будет дальше, представляю я на волю Провидения».

А дальше было двадцать пять лет активнейшей, но скудно оплачиваемой литературно-критической работы, были лишения, вынужденные переезды, отсутствие семейного гнезда, непонятная болезнь, неудачи и несчастья, интриги врагов, непонимание, клевета, смерть дорогих и близких. Конечно, были и победы, ведь Лессинг по природе был бойцом. Его пера боялись, он знал радость творчества. Огромный успех принесла «Мисс Сара Сампсон» (1755), положившая конец подражанию французам на немецкой сцене и одновременно явившаяся первой «бюргерской трагедией». Однако литературный труд не приносит материального благополучия, и ему приходится искать место службы. Из-за необходимости стабильного заработка Лессинг вынужден покинуть Берлин, а ведь там сложился тесный круг друзей-единомышленников, куда входят потомственный книготорговец и издатель Фридрих Николаи и еврейский философ Мозес Мендельсон. Судьба обрекает Лессинга, человека живого, порывистого, общительного, на духовное и личное одиночество, от чего он и страдал более всего.

Лессинг готов был даже ехать преподавать в неведомую Россию, где основывался Московский университет, уже шли переговоры, но выбор пал на другого. И он едет в Лейпциг, где принимает предложение богатого купца Винклера сопровождать его в трёхгодичном путешествии по европейским странам (тот хотел пополнить образование). Они успели посетить Голландию, а на пути к ней - ряд немецких городов: Магдебург, Брауншвейг, Гамбург, однако известие о начале Семилетней войны, развязанной Фридрихом Великим в августе 1756 года, заставило их прервать путешествие. Лессинг возвращается в Берлин.

В эту пору в Берлине, как пишет Гейне, царили два Фридриха. Прусский король Фридрих Великий писал французские стихи, недурно играл на флейте, нюхал табак и верил лишь в силу пушек. Коронованный прагматик откровенно презирал немецкий язык, а потому этот «Соломон Севера», как назвал Фридриха почитаемый им Вольтер, никакого воздействия на немецкую литературу иметь не мог. Надо ли говорить, что Лессинга он просто не заметил. А ведь тот ходатайствовал о скромной должности в Королевской библиотеке, но получил отказ.

Второй же Фридрих, книготорговец Николаи, в течение сорока лет издававший журнал «Всеобщая германская библиотека» (1765-1805), которому предшествовали журналы «Библиотека изящных искусств» и «Литературные письма», неустанно трудился на благо немецкой литературы. Его в Берлине считали главным просветителем, что не мешало ему быть постоянным объектом критики и насмешек. Суховатый, прагматичный Николаи не скрывал радости при возвращении Лессинга, ибо именно ему в первую очередь были обязаны лучшими качествами и успехом его журналы. И Николаи, и ещё в большей степени Мендельсон, также сотрудничавший в этих журналах, испытали благотворное влияние гения Лессинга, почитали себя его учениками.

Когда Лессинг познакомился с Мендельсоном, этот сын бедного переписчика Торы из Дессау уже четыре года жил в Берлине, куда он прибыл без гроша в кармане, едва умея говорить по-немецки. В момент их знакомства он служил бухгалтером у богатого коммерсанта, у детей которого прежде был домашним учителем. Юноша непрерывно занимался самообразованием. Спустя двадцать лет, после выхода его философского трактата «Федон, или О спасении души» (1767), берлинские интеллектуалы будут сравнивать его с Платоном, называть «немецким Сократом», а титулованные особы искать знакомства с ним.

Лессинг оценил способности молодого еврея, его пытливый ум и был очарован не только глубокой эрудицией, но и редким душевным благородством и кротостью. Сам он, в юности любитель танцев и фехтования, резкий, мужественный, энергичный человек, бесстрашный и беспощадный полемист, казался полной противоположностью Мендельсону. Тем не менее оба привязались друг к другу, и ничто не смогло омрачить их многолетней дружбы. Когда Лессинг станет писать «Натана», он вложит в уста героя свои заветные мысли, но наделит его чертами своего друга, главные из которых – добродетельность, мудрость и терпимость.

Пока же, в первые годы их знакомства, Лессинг направляет молодого друга. Некоторые трактаты они пишут сообща. Он помогает Мендельсону публиковаться и вводит его в круг берлинских ученых. Не будь Лессинга, ему, скромному бухгалтеру еврейской фирмы, вход туда был бы закрыт. Восприимчивый молодой человек сумел развить в себе такое чувство прекрасного, что его эстетические теории, в свою очередь, оказали влияние на Лессинга. Оно сказалось в знаменитом трактате «Лаокоон, или О границах живописи и поэзии» (1766). Трактат был написан в Бреслау, куда уехал из Берлина Лессинг в поисках заработка, устав сверх меры от журналистской подёнщины. Пять лет служил он секретарём при губернаторе Силезии, нередко сопровождал генерала к местам военных действий, ко двору Фридриха. Но при этом он не упускал случая покопаться в прекрасной библиотеке, имевшейся в Бреслау, много писал, продолжая свою одинокую борьбу за новые пути развития Германии и её искусства.

Комедия «Минна фон Барнхельм, или Солдатское счастье» (1767), написанная здесь, закрепила его славу ведущего немецкого драматурга. Он, коренной саксонец, не побоялся представить в ней прусского офицера человеком благородным, честным, чуждым узкого национализма. А ведь только закончилась Семилетняя война, в которой Пруссия противостояла Саксонии! Сознавая ущербность местного патриотизма, считая его признаком провинциализма и просто дурного тона, Лессинг указал немцам на общечеловеческий характер добродетели.

В эту же пору получает признание его деятельность критика и теоретика драмы и театра. А критиком он был первостатейным. Шиллер на пороге ХIХ века писал Гёте: «Совершенно бесспорно, что из всех немцев, живших в одно с ним время, Лессинг вернее всех судил об искусстве, проницательней и вместе с тем либеральней всех о нём рассуждал, самым неукоснительным образом ухватывая при этом главное».

Новым этапом в борьбе за немецкий театр стала его «Гамбургская драматургия» (1767-68). Однако надеждам обосноваться в вольном ганзейском городе Гамбурге не дано было сбыться. Уже в мае 1767-го, спустя месяц после открытия новой сцены, Лессинг писал брату: «С нашим театром творятся дела, которые мне не по душе. Антрепренеры вздорят и ссорятся друг с другом, и никто не может понять, кто же собственно повар, а кто слуга». Театр, куда он был приглашён на роль драматурга, просуществовал около полутора лет и закрылся. Сформировать нового зрителя Лессингу не удалось. Гамбургская публика была, по его словам, «равнодушна ко всему, кроме своего кошелька». Здание театра стоит поныне, его показывают туристам, а вот дом, в котором заседала масонская ложа, членом которой стал Лессинг, не сохранился.

На последних страницах «Гамбургской драматургии» Лессинг подвёл неутешительный итог: «Пришла же в голову наивная мысль основать для немцев Национальный театр, когда мы, немцы, не являемся ещё нацией…»

Попытки найти службу в Берлине были безуспешными. Впрочем, в эту пору Лессинг уже глубоко разочарован в берлинских «свободах», о чём, не таясь, он пишет Николаи: «Пусть найдётся кто-нибудь в Берлине, кто захотел бы возвысить голос за права подданных против эксплуатации и деспотизма, ему скоро станет ясно, какая страна в Европе по сей день – самая рабская».

В 1770 году принимает Лессинг скрепя сердце приглашение герцога Брауншвейгского, самодура-деспота, каких в Германии было предостаточно, и направляется в Вольфенбюттель библиотекарем. В этой должности он состоял до конца жизни. Хоть его и возвели в надворные советники, и избрали в Берлинскую Академию, заработок остался мизерным, подчас он терпел жестокую нужду, однако при этом регулярно помогал матери и сёстрам. В Вольфенбюттеле написал он трагедию «Эмилия Галотти» (1772), здесь создавался и «Натан Мудрый» (1779).

Здесь испытал он недолгое счастье супружества. В 1776 году он наконец обвенчался с любимой Евой, с которой был давно помолвлен. Ева была вдовой знакомого купца, матерью четверых детей, заботу о которых он принял на себя. Перед Рождеством 1777-го она родила Лессингу сына, но на второй день мальчик умер, мать пережила его на две недели. «Радость моя была недолгой: я лишился сына и горько его оплакиваю, ибо в нём было столько разума, столько разума! – писал Лессинг своему верному другу профессору Эшенбургу в Брауншвейг. – Не подумайте, будто короткие часы отцовства успели превратить меня в этакого одуревшего папашу-болвана. Я знаю, что говорю. Разве это не было проявлением разума, что его пришлось тащить на свет железными щипцами? И что он сразу распознал неладное? – Разве это не было проявлением разума, что он воспользовался первой же возможностью, дабы снова покинуть этот мир? Правда, маленький негодник того и гляди утащит за собой и мать, ибо надежда, что мне удастся сохранить её, всё ещё слаба. Единственный раз я захотел обрести те же нехитрые радости, что и прочие люди. Но, видно, не судьба».

Мендельсон посетил Лессингов за две недели до трагедии и порадовался счастью друга. Сам он был уже женат, стал отцом трёх сыновей и трёх дочерей. В Вольфенбюттеле его приняли как родного, и он покидал друга со спокойной душой, отметив несвойственное ранее Лессингу состояние умиротворённости, которое «господину Мозесу» было куда ближе бурлящей язвительности.

В беседах друзья то и дело возвращались к истории, которая случилась вскоре после выхода «Федона». Это была неприятная история, но она заставила Мендельсона проявить твёрдость, которой от него многие не ожидали. Лессинг письмами поддерживал его и радовался победе. Суть же дела была такова. Иоганн Лафатер, молодой пастор-визионер из Цюриха, увлекавшийся физиогномикой, был представлен Мендельсону и буквально влюбился, считая, что лицо философа есть отражение его прекрасной и благородной души. Прочитав «Федона», написанного в платоновском духе, Лафатер пришёл к заключению, что философ-иудей на пороге обращения в христианство. И вот, переведя на немецкий с французского брошюру женевского евангелического теолога - «Об истинном христианстве», Лафатер предпосылает переводу посвящение Мендельсону. При этом он предлагает ему или опровергнуть доводы профессора, или принять их, «как поступил бы сам Сократ на его месте». Мендельсон вынуждён был ответить публично. Он вступил в навязанный ему бой.

Лессинг гордился другом. Хотя он не участвовал в диспуте, художник Мориц Оппенгейм через сто лет запечатлеет на своей картине троих: Мендельсона, Лафатера и… Лессинга. И он был прав: мысленно Лессинг был рядом с другом и письмами подвигал его выступить с открытым забралом, тем более что они оказались в этом вопросе единомышленниками.

Мориц Оппенгейм. Диспут Мендельсона и Лафатера

Порвав ещё в юности с религиозной ортодоксией, Лессинг стал деистом. Сторонники этой «естественной религии» признавали Бога-творца, Бога как мировой разум, давший природе законы и движение, но отрицали Его дальнейшее вмешательство в самодвижение природы (промысел Божий). Традицию немецких вольнодумцев Лессинг обогатил пафосом демократической публицистики, остриё которой было обращено против клерикалов. Их попытки искать помощи у философии приводили его в бешенство. Насколько спокойнее реакция Генриха Гейне, который уверенно заявлял: «С того момента как религия начинает искать помощи у философии, её гибель становится неотвратимой». Но он утверждал это в 1835 году, когда словопрения теологов уже никого, кроме них самих, не занимали. Лессингу выпали другие времена. Гёте назвал их убогими. Между тем, активность Лессинга напоминала лавину, а в последний период она росла просто грандиозно. Тогда он и пришёл к спинозизму. Да, он принял Спинозу и его учение, в чём сознался Якоби во время беседы с ним незадолго до смерти.

Бичом немецкой философской мысли ХVIII в. был дух догматизма и схоластики. Кафедры во многих университетах занимали протестантские богословы, изо всех сил старавшиеся приспособить философию к нуждам религии. Целая армия «просвещённых» теологов трудилась над примирением науки и веры, философии и религии. Лессинг первым углядел в этом симбиозе опасность. Он понял, что «новомодные священники», теологи-рационалисты, которые стремились подчистить религию, скрестить её с наукой, даже опаснее представителей лютеранской ортодоксии, этих догматиков, для которых вечной истиной оставалось каждое слово Лютера. Лессинг был убеждён, что единственно возможное отношение науки к христианству – это историческое отношение.

В руки Лессинга попала рукопись недавно умершего гамбургского учёного-деиста Реймаруса «Апология разумных почитателей Бога», содержащая беспощадную критику Ветхого и Нового заветов. Почтенный старец так и не решился напечатать свой труд. Восхищённый смелостью суждений, но не будучи во всём согласным с Реймарусом, Лессинг решает публиковать фрагменты из его сочинения со своими комментариями. Он дал слово дочери Реймаруса Элизе, доверившей ему рукопись (он был с ней дружен), не раскрывать имени автора, и он придумывает ход: «Апология» - якобы рукопись неизвестного автора, найденная им в анналах библиотеки Вольфенбюттеля. Лессинг дал Мендельсону прочитать рукопись, его робкий друг советовал воздержаться от публикации, но Лессинг рвался в бой. Ведь он признавался, что нуждался в борьбе для собственного роста, полемика была для него счастьем и отрадой. Лессинг воспользовался правом и обязанностью директора публиковать выпуски-сообщения о своих разысканиях в герцогской библиотеке. Появление отрывков из «Апологии» с его комментариями в 1774 году вызвало настоящую бурю в тихой, сонной Германии.

Лессинг выступил как предшественник той исторической критики христианства, которая развернётся в ХIХ веке, он опять оказался в первых рядах и … в полном одиночестве. Вслед за Реймарусом Лессинг утверждал, что противоречия, которыми полна Библия, не могут быть устранены никакими натяжками. Попытки «новомодных теологов» подчистить и согласовать между собою четыре Евангелия, дать имеющим место противоречиям псевдонаучное истолкование, по его мнению, обречены. Задача сейчас в том, чтобы объяснить возникновение догматов и самой религии, показать, как она развивалась в связи с общим ходом развития культуры. Он убеждён: наука не может существовать для избранных в то время, когда народ пребывает в плену суеверий, предрассудков и невежества. Пора открыто обращаться к народу, способствовать его просвещению и освобождению от духовной власти церковников.

Согласно трактовке Лессинга, Новый завет возник в результате длительной работы поколений. Первые христиане не знали евангельских книг и располагали разноречивыми устными рассказами о жизни Христа. Записи этих легенд составили первоначальный свод, который до нас не дошёл. По мнению Лессинга, записи были сделаны на древнееврейском языке, в них отразились многие постулаты иудаизма. Затем путём перевода и обработки были созданы позднейшие Евангелия. Лишь четыре, принятые церковью, стали каноническими. Противоречия между ними оказались неизбежными. Только последнее – Евангелие от Иоанна - говорит о божественности Христа, первые три представляют его как пророка. Именно Евангелие от Иоанна способствовало превращению христианства из скромной секты в мировую религию.

В небольшом лессинговом диалоге «Завещание Иоанна», который Чернышевский счёл необходимым включить в свой труд о Лессинге, высказано убеждение, что основа христианского учения имеет моральный характер и сводится к проповеди смирения и взаимной любви: «Милые дети мои, любите друг друга!» Лессинг закончил диалог ремаркой: «Ученики и братия, наскучив тем, что вечно слышали одно и то же, сказали:

- Учитель, почему каждый раз говоришь ты одно и то же?

На то он дал им ответ, достойный Иоанна: - Потому, что это заповедь Господа, и если её одну исполнять, то и довольно».

Лессинг обращался прежде всего к протестантским теологам: «Благословляйте, а не кляните – благословлять, а не клясть учил Христос».

Реформа Лютера, имевшая не только позитивные, но и негативные последствия, оставила Германию расколотой. Лессинг понимал, что взаимная нетерпимость протестантов и католиков - непреодолимое препятствие на пути к национальному единству. Не находя иной объединяющей идеи, он обращается к учению Христа: «Попробуйте защищать учение Христа, проповеданное рыбакам и младенцам, и это учение защитит вас. Оно недоступно никаким насмешкам остроумия, никаким возражениям учёности. Оружие врагов опустится перед учением Христа, и они назовут вас братьями своими».

Как это ни парадоксально, Лессинг, а не протестантские богословы оказался достоин Лютера, в нём жил его бойцовский дух. После того как Лютер возвысил Библию до единственного источника христианства, его адепты превратили его учение и слово Библии в догму, стали служить букве, а не духу. Лессинг не мог с ними не схлестнуться, ибо безграничное презрение к букве было основной чертой его характера. Лессинг, как никто другой, боролся за освобождение немецких умов от этой тиранической буквы. Потому-то Гейне и утверждал: «Со времён Лютера Германия не произвела более значительного и более прекрасного человека, чем Готхольд Эфраим Лессинг». Но разве гений мог быть счастлив в Германии? И разве понят был Лютер?

Характер мировоззрения Лессинга, его широта, быть может, ярче всего проявились в его сочинении «Воспитание человеческого рода», которым он сопроводил последнюю публикацию фрагментов из «Апологии неизвестного» (1777). Различные религии, по его мнению, «были лишь необходимыми ступенями на пути воспитания человечества». Когда человечество поднимется на высшую ступень, его не нужно будет пугать сказками об адских муках и соблазнять райским блаженством. Люди будут руководствоваться правилами человеческого общежития, поступать разумно и справедливо, руководствуясь своей свободной волей и разумом. Лессинг не соблазняет скорой возможностью осуществления этой мечты, в которую он верил. К светлому будущему ведёт трудный и мучительный путь, наступит оно не скоро.

Забыв разногласия, ортодоксальные лютеране и «просвещённые» церковники и впрямь на время объединились, но лишь с одной целью, с какой всегда объединяются посредственности - сообща растоптать еретика Лессинга: ведь скопом легче душить свободу мысли. В ход была пущена грязная клевета: пастор Гёце из Гамбурга договорился до того, что за напечатание фрагментов «Апологии» амстердамская еврейская община якобы заплатила Лессингу тысячу талеров. Навет подхватили такие же мелкие душонки. Лессинг отвечал на нападки полемическими статьями, из которых наибольшую известность получили памфлеты «Анти-Гёце». Кто бы сегодня помнил имя этого невежественного пастора, если бы не поединок Лессинга с ним?! Понимая, что в полемике он проигрывает, Гёце пошёл проторенной дорожкой: он обратился с жалобой-доносом к властям, и они заставили вольнодумца Лессинга замолчать. В августе 1778-го он получил одно за другим распоряжения герцога: запрет на дальнейшую публикацию «Фрагментов», указ об изъятии у него рукописи «Апология неизвестного», запрет на антигёцевские сочинения, лишение права передавать в печать «что бы то ни было по вопросам религии как здесь, так и за границей, как под собственным, так и под любым другим вымышленным именем».

У многих при таком повороте опустились бы руки, но Лессинг уже 11-го августа пишет брату: «У меня была странная фантазия этой ночью. Много лет назад я сделал набросок драмы, содержание её имеет некоторую аналогию с моими нынешними спорами, которых тогда я не смог даже представить себе. Я думаю, что всё это будет читаться очень хорошо и, разумеется, этим я сыграю с теологами ещё более злую шутку, чем моими десятью «Фрагментами». Так родилась идея «Натана», и Лессинг сразу засел за работу.

Через два месяца он сообщает брату, что в «Натане» у него есть возможность напасть на врага с фланга: «Моя пьеса не имеет ничего общего с нынешними церковниками, и я сам не хочу отрезать ей всякий путь в театр, хотя бы это и произошло через сотню лет. Теологи всех религий откровения будут, вероятно, ругать её про себя, но вряд ли решатся выступить против неё публично».

Замысел пьесы родился у Лессинга при чтении «Декамерона» Боккаччо. Его заинтересовала знаменитая новелла восточного происхождения о трёх кольцах, которую рассказывает султану еврей Мельхиседек. В одном роду от поколения к поколению отец передавал любимому сыну драгоценный перстень. Получивший перстень становился главой и правителем рода независимо от права первородства. Последний владелец реликвии имел трёх сыновей, которых он одинаково любил. Почувствовав приближение конца, отец заказал ювелиру ещё два перстня, неотличимые от первого, и, умирая, вручил наедине каждому из сыновей по кольцу. После смерти отца начались склоки, свары и вражда. Братья не могли различить, какой из перстней был древнейшим. Чьё кольцо настоящее, не поддельное? Так же обстоит дело и с религиями, утверждает Боккаччо: претензии христианской религии на единственную истинность не обоснованы. Параллель, проведённая итальянским гуманистом, заинтересовала Лессинга, да и позиция Боккаччо была ему близка, но он пошёл много дальше.

Действие пьесы переносит читателя в эпоху крестовых походов. События разыгрываются в Иерусалиме. Только что неудачно для христиан закончился третий крестовый поход (1189-92 гг.). Крестоносцам во главе с Ричардом Львиное сердце и Фридрихом Барбароссой после двухлетней осады удалось взять крепость Акко, где они и обосновались, но большего добиться они не смогли. В Иерусалиме продолжал хозяйничать Саладин (Салах ад-Дин), который за два года до похода вышиб крестоносцев из этой христианской святыни.

Битва происходила в Кане Галилейской в 1187 году. Хроники доносят: это было настоящее побоище. Июль, жара несусветная. Закованные в доспехи весом в 35 килограмм, верхом на конях, тоже отягощённых латами, несчастные крестоносцы двинулись в бой. Их было 1200 человек. Все до единого рыцари и полегли здесь. Что до Лессинга, то его отношение к крестовым походам было выражено ещё в «Гамбургской драматургии»: «Ведь эти самые крестовые походы, затеянные интриганской политикой папства, на деле были рядом самых бесчеловечных гонений, в которых когда-либо был повинен религиозный фанатизм». Лессинг своей пьесой бросил ещё один вызов религиозной и национальной нетерпимости, подогреваемой церковью. Главная идея, одушевляющая его пьесу-поэму, - идея веротерпимости, толерантности.

Развитие сюжета этой философской пьесы происходит в традиционном со времён Еврипида и Плавта ключе: всё замешано на тайне происхождения героев и узнавании, отсюда много неожиданных поворотов и случайностей. Присутствует даже традиционная кормилица, владеющая тайной своих господ и ведущая интригу. Действуя из любви и христианского долга, но не забывающая и свой интерес, она чуть не становится причиной общего несчастья. Подозрения, недоверие, неприязнь рассеиваются лишь под конец. Добро побеждает зло. Но обо всём по порядку.

В доме Натана живёт горячо им любимая дочь, прекрасная Рэха, при ней - её кормилица-христианка. В отсутствие купца в доме случается пожар, и Рэху спасает из пламени незнакомец в плаще храмовника. Она влюбляется в спасителя, она готова видеть в нём чуть ли не ангела, но рыцарь-христианин сторонится еврейского дома. Возвратившись, Натан узнаёт о случившемся, находит благородного смельчака. В начале беседы храмовник обращается к нему презрительно: «Жид!», но постепенно мудрость и внутреннее благородство Натана открывают путь к сердцу собеседника: рыцарь принимает приглашение Натана побывать у него в доме и под конец разговора даже называет ему своё имя – фон Штауфен.

Ещё недавно храмовник вместе с другими крестоносцами, нарушившими перемирие, был пленен и ждал казни. Султан Саладин, поражённый сходством молодого рыцаря со своим погибшим братом, пощадил лишь его. Но пленник чувствует себя чужим в этом городе и тяготится дарованной жизнью. Тем временем христианский патриарх Иерусалимский, одержимый идеей борьбы с неверными, подсылает к рыцарю послушника, который передаёт задание – прикончить Саладина. Храмовник возмущён этим подлым предложением. В ответ слышит:

Но патриарх сказал, - пусть пред людьми

Сие есть подлость, но не перед Богом.

Двойная мораль патриарха вызывает негодование храмовника. А далее он, поражённый красотой и умными речами дочери Натана, влюбляется в прекрасную иудейку и просит у Натана её руки. Тот не спешит с согласием, и это повергает рыцаря в ярость, а тут ещё кормилица успела ему нашептать, что Рэха – приёмная дочь Натана, христианка, которую он якобы воспитал в законе иудейском. Влюблённый рыцарь в сердцах обращается за советом к патриарху, несмотря на то, что «самодовольный, ражий, жирный поп» ему отвратен. Имя Натана в беседе не было названо, но храмовник внутренне содрогнулся, когда услышал трижды повторенный приговор патриарха: «Жид должен быть сожжён!»

Натан ещё не знает, какая угроза над ним нависла. Он озадачен другим – срочным приглашением к султану. Полагая, что Саладину нужны деньги, он приготовился поделиться с ним своим богатством, но султан повёл речь о вере и задал ему непростой и коварный вопрос: какую религию из трёх – иудаизм, мусульманство или христианство – он считает истинной? Из этого испытания Натан вышел с честью: он рассказал старую историю о трёх кольцах, дав ей своё толкование. Султан, потрясённый тем, что их мысли во многом совпали, устыдился своих прежних, довольно-таки низких мыслей о еврее, уверовал в мудрость Натана и назвал его своим другом. Тот же воспользовался расположением властителя, чтобы замолвить слово за пленного рыцаря.

Между тем Натану предстоит встреча со старым послушником. Ему патриарх поручил найти преступника-жида, который, приютив у себя христианское дитя, лишил его вечной благодати. И тут выясняется, что пути послушника и Натана уже пересекались. Невольно вспоминается трагедия Софокла «Эдип-царь», сцена встречи Эдипа и старого пастуха, владеющего роковой тайной, предваряющая страшную развязку. У Лессинга, восторженного почитателя античности, развязка вовсе не катастрофична. Зритель узнаёт, что христианскую девочку когда-то вручил Натану нынешний послушник, вручил в страшный для еврея момент: тот жестоко оплакивал гибель жены и семерых сыновей, сожжённых заживо христианами во время погрома в Гате. Натан принял девочку как дар Божий, посланный в утешение, и возблагодарил Всевышнего, хотя ещё недавно корил его и клял. Послушник, отдавая ребёнка, сообщил, что мать девочки была из рода фон Штауфенов. Теперь же, при новой встрече, он вручает Натану молитвенник, который снял с груди погибшего в бою близ Аскалона рыцаря, отца девочки, слугой которого он был в ту давнюю пору. Как это ни удивительно, но записи в молитвеннике немецкого графа, носившего имя фон Фильнек, сделаны персидской вязью. Натана это не удивляет: он был знаком и даже дружен с этим славным рыцарем, он знал, что тот по происхождению не немец, хотя бывал в Германии, принял христианскую веру и женился на женщине из рода фон Штауфенов.

Тайна, которую Натан хранил, раскрыта: его Рэха и влюблённый в неё храмовник – брат и сестра. Но это – ещё не всё: их погибший отец, скрывавшийся под именем фон Фильнека, – родной брат султана. Открыв молитвенник, Саладин узнаёт почерк брата. Финальная сцена завершается молчаливыми объятьями.

Лессинг обещал: «это будет такая же трогательная пьеса, какие я писал всегда». Но ни одна из его пьес не вызвала такой бури. Лессингу не простили критики христианства. Гёте сразу почувствовал, в кого метил автор: «Натан Мудрый» – пьеса против попов». Единственный отрицательный персонаж пьесы – это патриарх Иерусалима. И если этим ещё не всё сказано, приведём некоторые критические оценки, которые принадлежат не только мусульманам – султану и его сестре, но самим христианам.

Возражая Саладину, правителю великодушному и щедрому, далёкому от фанатизма и предрассудков соплеменников, его сестра указывает на несбыточность его мечты о мире с крестоносцами, который он хотел бы упрочить браком между своими родственниками и родственниками Ричарда Львиное Сердце:

Не знаешь ты христиан и знать о них не хочешь!

Спесивая их гордость: не людьми,

А христианами не быть, так слыть.

Ведь даже милосердие Христово,

Не заглушённое их суеверьем,

Не человечностью прельщает их,

А только тем, что так вещал Учитель.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . ….

Будто лишь у христиан

Царит любовь, которую Всевышний

Вложил в сердца всех женщин и мужчин.

Как не узнать в этих словах отзвуков полемики Лессинга с Гёце и иже с ним, ведь упрёки адресованы догматикам, для которых буква учения важнее его духа, тем, кто считает своё вероучение единственно истинным.

Молодой храмовник в беседе с Натаном указывает на иудеев как на народ, который принёс в мир идею своей избранности и заразил ею представителей других конфессий:

Натан! Я ненависти не питаю

К народу вашему, но не могу

Не презирать его гордыни, нами

Воспринятой и миром мусульманским:

«Лишь наш Господь есть истый Бог!»

Некоторые иудеи отметили этот критический пассаж и напряглись: не такой уж, дескать, юдофил Лессинг, вот и он бросил камень. Но я, не будучи ортодоксом, в Лессинга камня не брошу. Разумеется, храмовник далёк от понимания значимости монотеизма, родившегося у еврейского народа и со временем одолевшего язычество. Он не настолько просвещён, чтобы видеть в иудаизме источник двух других мировых религий. Он определяет идею богоизбранности, родившуюся у евреев, как гордыню. При том этот герой, честный, независимый, нравственно стойкий, преодолев предрассудки, поднимается до осуждения религиозных братоубийственных войн и тем самым осуждает дело, которому служит. Разве этого мало?

Вам странно, что я, храмовник, это говорю?

Но где, когда слепое изуверство

С таким свирепым рвением решалось

За веру биться в «Бога своего»,

Провозглашать Его лишь истым Богом,

Навязывать его другим народам?

Когда и где такое ослепленье

В столь чёрном облике себя являло,

Как не сейчас и здесь? Ужель повязка

Не упадёт с прозревших глаз людских?

Но смотрят и не видят!

Это же Лессинг вопиет устами своего героя. Он хочет докричаться до своих соплеменников-современников. Разъяснять его слова нет необходимости, они ясны. Имеющие уши да услышат. Но слышать не хотят.

И если слова храмовника могли как-то «зацепить» евреев, то речь послушника, обращённая к Натану, должна была бальзамом пролиться на их душевные раны:

А детям … любовь нужней, пожалуй, веры христианской.

Христианином стать всегда успеешь!

Росла бы девочка здоровой, доброй,

Под бдительным надзором вашим, Бог

Её считал бы той, чем та была.

И разве христианство всё не вышло

Из иудейства? О, как часто я

Досадовал на то и слёзы лил

Над тем, что христиане забывают,

Что и Спаситель наш был иудеем.

Послушник как бы предвосхищает молодого Лютера, который, до того как стать антисемитом, обратился к пастве с памфлетом «Иисус Христос рождён был евреем». Лессинг позволил себе напомнить это своим врагам.

В беседе с послушником молодой рыцарь высказывает другую крамольную, но весьма трезвую мысль:

Религия, как я успел постичь,

Есть та же партия, и как бы ты

Ни мнил себя вне партии стоящим,

Ты сам, того не сознавая, ей

Оплотом служишь.

Однако ни султан, ни храмовник изначально не свободны от предубеждений против евреев. Лишь постепенно проникаются они уважением к Натану, который превосходит их мудростью и терпимостью. Философское зерно пьесы составляет притча о трёх кольцах, которую Натан рассказывает султану. Сохранив канву новеллы Боккаччо, Лессинг внёс в неё новые мотивы, значительно меняющие смысл. Натан наделяет родовой перстень чудесным свойством: «кто с верою носил его, угоден был и Господу, и людям».

У Лессинга рассорившиеся после смерти отца братья обратились к судье, чтобы он решил распрю и сказал, какое из колец истинное. И тут последовал ответ поистине неожиданный. Судья напомнил, что кольцо обладало таинственной силой привлекать благоволенье, между тем три брата ожесточены друг против друга, отсюда вывод: все три кольца поддельны.

Быть может, ваш отец не захотел,

Чтоб воцарилась в роде тирания

От перстня одного. Он вас любил,

Как видно, равно всех, не потому ли

Он не решился двух из вас обидеть

На пользу одному? Так подражайте ж

Отцу в любви, и строго неподкупной,

И чуждой предрассудков. Силу перстня,

Какой кому вручён, друг перед другом

Наперерыв старайтесь обнаружить…

И если та же сила неизменно

Проявится и на потомках ваших, –

Зову их через тысячи веков

Предстать пред этим местом. Здесь тогда

Другой судья – меня мудрее – будет.

Он скажет приговор…

Согласно Лессингу, не религиозная принадлежность, а деяния должны служить мерилом при оценке личности и народов. Задача каждого состоит не в том, чтобы провозглашать своё вероучение единственно верным, а в том, чтобы завоевать уважение других своей жизнью, делами. Идеи гуманизма пронизывают не только притчу о кольцах, но и всю драму: герои, разделённые религиями и предубеждениями, встречаются в финале, чтобы узнать о своём родстве и обнять друг друга. Утопия волею автора реализована. Век Просвещения ещё питал надежды, но ХХ век их похоронил.

«Натан Мудрый» - драматизированное изложение начал обновлённой религии, полной благородства, простоты и свободы, предполагающей объединение христианской церкви. Имя ей сегодня– экуменизм. В пьесе, по словам Шлегеля, передан «нравственный восторг перед нравственной силой». Христианская среда не готова была принять, с одной стороны, идею веротерпимости, с другой стороны, - еврея Натана. То, что имя его вынесено в название пьесы, что он представлен носителем лучших человеческих качеств, что мудрость еврея возвышает его над остальными героями и потому ему доверены революционные для того времени мысли автора, не могло не задеть немцев. Но Лессинг, отстаивая свои позиции, не деликатничал. Он знал цену своим согражданам.

Известен анекдот: к Лессингу пришёл директор провинциального театра, напыщенный немец, и торжественно объявил, что он хочет поставить «Натана Мудрого».

- Кто же сыграет Натана? – удивлённо спросил драматург.

- Натана буду играть я, - самодовольно ответил гость.

- В таком случае кто сыграет Мудрого?

Анекдоты на пустом месте не возникают.

Многие уверовали, – евреи даже в большей степени, чем немцы, – в то, что Натан – это портрет Мендельсона. Они заблуждались: Натан – образ-символ, воплощение идеального человека. Мендельсон послужил моделью для Натана: многолетняя дружба, сердечная привязанность к философу-иудею повлияли на характер и повадки сочиненного Лессингом литературного героя, включая даже такую частность, как увлечение Натана шахматами.

Сразу после смерти друга Мендельсон, оценивший философскую глубину пьесы, пишет письмо Карлу Лессингу, брату покойного. Там есть такие строки: «Говорят, что Коперник открыл свою систему и умер. Биограф Вашего брата сможет сказать, что он написал «Натана Мудрого» и умер. … В своей деятельности он обогнал своё столетие более чем на один человеческий век».

Гражданская позиция Лессинга неприятно поразила немецкое общество. Это сказалось даже на последующих оценках некоторых историков культуры. Отдалённые потомки, начиная с Дюринга, продолжали обвинять Лессинга в любви к «этим евреям». В 1919 году Адольф Бартельс выпустил книгу «Лессинг и евреи», проникнутую просто зоологическим антисемитизмом. Её переиздали в 1934 и очень чтили нацисты. По этой причине сегодня в библиотеках книгу не выдают на дом, её запрещено копировать. В «исследовании» Бартельса всё предсказуемо, но идеи его живучи.

Любопытно другое: Франц Меринг в известной и во многом блестящей книге «Легенда о Лессинге» (1893), борясь с фальсификаторами, наводящими хрестоматийный глянец на великого немца, напротив, представляет автора «Натана» свободным от пристрастий, особенно от симпатий к евреям. Меринг – левый социал-демократ, его не заподозришь в антисемитизме, но ему бы хотелось провести Лессинга по ведомству марксистов-интернационалистов, и потому он утверждает: «Всякая нетерпимость была ему глубоко противна, и он бичевал её всюду, где находил, - у христиан ли, у евреев, или у мусульман». Заявление о том, что Лессинг бичевал еврейскую нетерпимость, представляется спорным. Меринг полагает, Лессинг вступился за преследуемых евреев «лишь в той степени, как он вступился бы за преследуемых иезуитов». Приравнивать притеснения, которым подвергались евреи, с гипотетическими преследованиями иезуитов - явная натяжка. Видимо, левые и правые уклоны в оценках Лессинга ведут к искажению его облика.

Как просветитель Лессинг верил в действенную воспитательную силу Искусства. Сцену он рассматривал как своего рода трибуну. «Натан Мудрый» был поставлен в Берлине вскоре после смерти автора, но принят был холодно. Лишь после того, как пьеса стараниями Шиллера и при содействии Гёте была сыграна в Веймаре, разговоры о её «несценичности» утихли. С тех пор много воды утекло. В век крушения гуманизма увяла и вера в силу искусства. «Каким бы суровым обвинением ни являлось искусство, оно никогда не могло воспрепятствовать победе зла. Всё осмысляя, оно никогда не преграждало дорогу самой кровавой бессмыслице», – это горький итог размышлений Томаса Манна.

И вот 7 сентября 1945-го берлинцы смотрят спектакль «Натан Мудрый». Их жжёт стыд позора, но это огонь не смертельный, в нём не сгорают. А о тех, кто сгорел в другом пламени, кто стал дымом и пеплом, им ещё не раз придётся вспомнить. Более сильного напоминания, чем «Фуга смерти» Пауля Целана, прозвучавшая в 1947 году, я не знаю. Она вся построена на кольцевых параллелях, как притча Натана Мудрого. Приведу начало и финал этой фуги:

Чёрное молоко рассвета мы пьём его вечером

пьём его в полдень и утром пьём его ночью

мы пьём его пьём

мы в небе могилу копаем лежать там не тесно

В доме живёт человек он играет со змеями пишет

темнеет в Германию пишет волос твоих золото Маргарете

он пишет выходит из дома а звёзды сверкают свистком своих псов подзывает

евреев свистком созывает велит чтоб могилу копали

кричит нам танец играть

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Чёрное молоко рассвета мы пьём тебя ночью

мы пьём тебя в полдень смерть это мастер немецкий

мы пьём тебя вечером утром мы пьём тебя пьём

смерть это мастер немецкий глаз у него голубой

разит тебя пулей свинцовой разит тебя твёрдой рукой

в доме живёт человек волос твоих золото Маргарете

он свору спускает на нас он дарит нам в небе могилу

он играет со змеями грезит смерть это мастер немецкий

волос твоих золото Маргарете

волос твоих пепел Суламифь

(Перевод Л.Локштановой)

Немецкая история оказалась жёстким драматургом. Кто несёт бремя вины за то, что «Натана» играют в сентябре 45-го как пьесу, которой запоздало хотят исправить непоправимое? Почему в ней раньше не видели поучительной пьесы, почему её не прочли своевременно, не поняли и не оценили? На эти отнюдь не риторические вопросы немцы отвечают уже полвека. Некоторые устали отвечать, кое-кому вопросы надоели. Австрийский драматург Гуго фон Гофмансталь в юбилейной речи ещё в 1929 году высказался очень определённо: «Значение Лессинга для нации состоит в его противостоянии ей». Не захотели прислушаться: против нас, значит, не с нами. Способна ли сегодня Германия следовать за своим Воспитателем?