Aspiz1

Мирра Аспиз

Мой отец Евсей Маркович Аспиз

 

 

 

Писать о родителях трудно. Ведь при их жизни, когда мы молоды, то  не очень-то прислушиваемся к рассказам старших о прошедших годах. А когда спохватываемся, то уже, увы, поздно. Мне повезло: отец по просьбе близких писал воспоминания, которыми я здесь и  воспользуюсь.

Вот как он начинал свою биографию:

 «Я родился в г. Гомеле (Белоруссия) в 1877 году. Родители мои были не бедные. У нас даже был собственный дом, и квартиры отец сдавал внаем. Считались людьми среднего достатка, но … Вспоминаю, как мать учила всех нас детей (в семье было 12 детей), как надо кушать: хлеб надо взять большой кусок, а мясо или рыбу – малюсенький кусочек… На всю жизнь запомнилось мне, как я подслушал однажды ночью обращение моей мамы к отцу: «Что мне делать с Мойсейкой? Уже две недели он кашляет. Прямо хоть к врачу понести его. Но ведь деньги нужно будет платить» - «Знаешь что, - ответил отец, - сделай ему завтра сладкий чай». Назавтра мы все с завистью смотрели, как ему дали сладкий чай, а мы все получили сахар по маленькому кусочку…

В начале 90-х годов XIX века началось культурное движение среди части еврейского населения. Молодежь начала изучать русский язык. Стала проникать и русская литература… Старозаветная обрядная жизнь стала  казаться молодежи бессмысленной, появились атеистические настроения – убеждения. Отцам это казалось ужасным. Разлад «отцов и детей» был гораздо трагичней, чем у Тургенева.

Мне было 14 лет, когда я сказал матери, что отказываюсь от молитвы перед кушанием, что перестаю ходить в синагогу и пр. Ужас матери был неописуем. Она заявила, что не даст мне пищи, если я не буду молиться. Я сел в стороне, когда другие ели… материнское сердце не выдержало. Cо словами: «Что ж, мы и животных кормим», - она поднесла мне пищу».  

Евсей писал, что у его товарища объяснение с родителями закончилось трагично – его изгнали из родного дома.

Как все дети в семье, Евсей (как принято у евреев, у него было два имени – Евсей-Фалк) посещал хедер, а в 12 лет он поступил в бесплатное городское училище, где учился 5 лет. Родительских средств хватило лишь на платное обучение в гимназии старшего сына Шолома. Впоследствии он стал одним из самых популярных учителей математики в Гомеле. Интересно, что в этом, 2004-ом, году я была в гостях, где одна из присутствующих упомянула, что до Великой Отечественной войны она окончила в этом городе школу. Я, разумеется,  не преминула сказать, что там мой дядя был известным математиком. «Вы Ашпиз?» -  воскликнула она (через  «ш» многие наши родные писали свою фамилию).

По окончании училища Евсей поступил в Могилевскую фельдшерскую школу. В 1896 году дипломированный фельдшер поехал в Киев, чтобы подготовиться на аттестат зрелости и поступить там в университет, где уже учился брат Шолом. Этим намерениям не суждено было осуществиться.

В марте 1897 года заключенная в Петропавловской крепости М.Ф.Ветрова – член «Группы народовольцев», - сожгла себя в знак протеста против тюремного режима. На площади Казанского собора в Петербурге состоялась по ней панихида, перешедшая в «Ветровскую демонстрацию». Подобные демонстрации прошли во многих университетских городах. В Киеве в такой демонстрации участвовал и Евсей, вместе с братом и его товарищами. Они были арестованы. Евсей вспоминал: 

«Задержанные были рассажены по камерам. Установили строгий тюремный режим. Меня продержали еще около пяти недель, а потом выпустили с высылкой из Киева и с запрещением в течение трех лет пребывания в университетских городах и фабричных местах. Брата еще продержали пару месяцев и сослали под надзор полиции в уездный город Могилевской губернии – Рогачев. Я поехал домой к родителям». 

Надо сказать, что Евсей был лишен права поступления в высшие учебные заведения России.

Вскоре выяснилось, что Евсей болен туберкулезом – заразился в тюрьме. Он писал:

 «Врач пришел ко мне, когда у меня сидели два товарища. Когда врач уходил, мои товарищи пошли его провожать и остановились в коридоре, а я зашел в соседнюю комнату, открытое окно которой выходило в коридор, и вот слышу продолжение их разговора: «Так неужели он не выздоровеет?» – «Ну как он может выздороветь?  Я же говорю вам, что у него чахотка». -  «Сколько же он будет жить?» – «Я думаю, что еще годик проживет».

Когда я услышал, что еще целый год могу жить, я очень обрадовался: целый год, о сколько еще книжек успею прочесть, сколько партий в шахматы можно будет сыграть!

Между прочим, когда через много лет после этого я, работая доктором в туберкулезном санатории, читал лекции о туберкулезе, я рассказывал об этом случае и прибавлял: « Если бы, когда я услышал, что мне жить один год, пал бы духом, то я бы и упал, а так как я тогда обрадовался, то радуюсь и до сих пор».

Евсея постоянно навещали товарищи и рассказывали ему об организованном в городе кружке для подпольной работы среди рабочих.

В 1898 году возвратившиеся в Гомель участники первого съезда Российской социал-демократической партии распространяли среди рабочих прокламации. Все поднадзорные были арестованы. В том числе и Евсей. Полугодичное заключение, конечно, сказалось на его здоровье, и врачи рекомендовали ему жить в Крыму.

В 1900 году он короткое время жил в Симферополе, зарабатывая уроками, а потом переехал в Балаклаву, где прожил 22 года.

 

Евсей Аспиз. 1903 г.

 

О приезде в Балаклаву Евсей Маркович вспоминал:

 «Там я сразу познакомился с местной библиотекаршей, которая оказалась бывшей политкаторжанкой… Были там и два врача… Было решено, что я должен использовать свое фельдшерское звание, а так как я четыре года не занимался медициной, то земский врач предложил мне присутствовать на его приемах, повторять медицинские познания и практиковаться. А потом поступить на работу… Через несколько месяцев удалось меня устроить помощником городского санитарного врача. Между прочим, когда со мною договаривался городской голова, он заявил мне, что в мои обязанности входит медицинская помощь населению, причем за визиты состоятельные мне будут платить, а бедняков я должен обслуживать бесплатно. Вследствие этого происходило так, что когда меня приглашали, которые платили мне, то я следующий раз приходил только по приглашению, а к бедным приходил к каждому больному и назавтра и дальше, пока не заявлял ему, что я ему больше не нужен. Из-за этого я прослыл добрым, что особенно люблю бедняков. Этим отчасти объясняется, что приезжавшие в Балаклаву писатели, интеллигенты знакомились и общались со мной».

Балаклава была тогда самостоятельным городом (теперь один из районов Севастополя). Евсей Маркович писал: 

«Жизнь в Балаклаве резко различалась летом и зимой. Летом, во время курорта, приезжало много интересной публики, было много студентов, курсисток, учителей. Катание на лодках, прогулки по набережной и на утесы, по горам и пр. Знакомства у меня большей частью состоялись в местной библиотеке-читальне, где было много книг, свежих газет и журналов. В первые годы моего пребывания туда приезжала писательница В.И.Дмитриева, короткое время жил А.С.Серафимович… Глубокое общение с писателями у меня началось только с приездом в Балаклаву А.И.Куприна в 1904 году».

Осенью 1905 года заведующая библиотекой Елена Дмитриевна Левенсон (первая, с которой познакомился Евсей Маркович) завела альбом, в котором оставили стихотворения, впечатления, разные высказывания многие известные деятели искусства, литературы, науки. После смерти Левенсон в 1917 году этот альбом хранился у моего отца; позже он сдал его в Отдел рукописей Российской библиотеки (об этом в «Записках отдела рукописей библиотеки им. Ленина», 1959, вып.21). Я написала книгу «Балаклавский альбом» (М., из-во ПАИМС, 2000), где приведены все записи в нем и сказано о каждом их авторе.

На первой странице этого альбома А.И.Куприн написал четверостишие:

Что за странная пора!

Что за век теперь такой!

То вопили мы «Ура!»,

А теперь кричим: «Долой!»

Датировано оно сентябрем 1905 года. А в ноябре в Севастополе началось вооруженное восстание на крейсере «Очаков» под руководством лейтенанта П.П.Шмидта.

Куприн был не просто очевидцем восстания. Он помогал спасшимся с «Очакова» матросам укрыться от преследования. Его активным помощником был фельдшер Евсей Маркович Аспиз, который оказывал и медицинскую помощь раненым.

А.И.Куприн отправил в петербургскую газету «Новая жизнь» очерк «События в Севастополе». Он был напечатан 1-го декабря 1905 года. А 7-го декабря командующий Черноморским флотом вице-адмирал Г.П.Чухнин отдал распоряжение о высылке Куприна в 24 часа за пределы Севастопольского градоначальства (об этом в рассказе Куприна «Светлана»). Спасение матросов Куприн описал в рассказе «Гусеница», а рассказ «Сны» – своеобразный отклик писателя на впечатления, связанные с подавлением  восстания.

В газете «Русское слово» от 27 января 1906 года появилась телеграмма: «Балаклава. Администрация потребовала удаления заведующей городской библиотекой Левенсон и городского фельдшера Аспиза». На ходатайство городского головы оставить их ввиду того, что их некем заменить, последовал ответ: «Если не удалят, вышлю голову».

 

 

А.И.Куприн, узнав об увольнении Евсея Марковича, пригласил его приехать в имение «Даниловское» Устюженского уезда, где он тогда жил с литератором Ф.Д.Батюшковым (это было имение его дяди – известного поэта К.Н.Батюшкова). О своем пребывании там зимой 1906 года Е.М.Аспиз написал «С А.И.Куприным в Даниловском» («Литературная Вологда», 1959, №5).

Воспоминания моего отца о событиях того времени напечатаны в альманахе «Крым» (1959, №23).  Издающаяся  в Париже газета «Русские новости» откликнулась на эту публикацию Е.М.Аспиза статьей «Новое о Куприне» (1960, 26 апреля).

Дружеская связь Евсея Марковича с Куприным сохранялась всю жизнь. Он неоднократно гостил у него в Петербурге, ездил к нему и в Одессу. Писатель увековечил имя Аспиза в своей повести «Листригоны» – «Добродушный фельдшер Евсей Маркович». Через много лет после их знакомства в Балаклаве Куприн писал ему:  «Я Вас люблю по-прежнему». Жена Куприна в письме Евсею Марковичу писала, что Александр Иванович «Вас в эмиграции часто и нежно вспоминал» (31.07.37).

Через какое-то время Левенсон и Аспиз приступили к своим обязанностям.

Через всю жизнь прошла дружба Евсея Марковича с писателем С.Г.Скитальцем, который подолгу жил в разные годы в Балаклаве. Имя его в начале ХХ века было популярно. Отец писал:

 «Рядом с именем «Буревестника» того времени – Горького, который овладел тогда душой молодежи, стоял его ближайший сторонник Скиталец. Почти у всех находилась тогда фотографическая карточка, где они оба были сняты, его стихи были широко известны».

На хранящихся в нашей семье его книгах имеются дарственные надписи. На одной – обыкновенная, любезная: «Нежно любимому Евсею Марковичу в знак чувств» (С.-П., 1903),  на другой – со свойственной Скитальцу эксцентричностью: «Балаклавскому Императору и моему другу государю Евсею Марковичу для памяти о бедном авторе этой книги на многие лета.» (С.-П., 1907). Приведу отрывок из воспоминаний отца:

 «В 1912 году у меня был обыск. Вот жандармский офицер прочел эту надпись, понес и показал книгу жандармскому капитану – начальнику. Тот прочитал и с гневом бросил книжку об пол со словами: «Возмутительные шутки позволяют себе эти писатели».

Отец был лечащим врачом Скитальца, когда он возвратился в Россию в 1934 году поле 12-летней эмиграции, Воспоминания Е.М.Аспиза о Скитальце опубликованы в «Вопросах литературы» (1990, июнь).

Дружеские отношения связывали Евсея Марковича и с писателем М.П.Арцыбашевым, который появился в Балаклаве после выхода его нашумевшего романа «Санин» («Современный мир, 1907), признанного «аморальным». Целое направление в литературе было названо «арцыбашевщиной». Чудом сохранившиеся письма Арцыбашева моему отцу, написанные до Первой мировой войны, поражают глубиной анализа новинок отечественной и зарубежной литературы, общественной жизни. К сожалению, очень много писем от Куприна, Скитальца и Арцыбашева отец уничтожил в 30-е годы из-за боязни обвинения в связях с эмигрантами. Уцелевшие письма от Арцыбашева опубликованы в «Вопросах литературы» (ноябрь-декабрь 1991). В семье у нас имеется альбом для фотографий, на котором надпись:  «Дорогому Евсею Марковичу Аспизу на память от искренне его любящего М.Арцыбашева.1908г. Балаклава». В альбоме фотография писателя с дарственной надписью, подаренная, видимо, с альбомом.

Евсей Маркович дружил с матерью знаменитого художника Валентина Серова – Валентиной Семеновной. Он писал:

 «Я познакомился с ней в 1908 или 1907 году в Балаклаве... она приехала в летнее время на курорт. Ей было тогда 65 -–67 лет. Она была после перенесения нечто вроде инсульта, с полупаралитическими явлениями, с оставшимися затруднениями в передвижении, но с ясной памятью и свободой мышления. Я начал ее часто посещать. Мы как-то подружились. Потом она снова приезжала на лето в Балаклаву в течение трех или четырех  лет. Беседы с ней были очень интересны».

В.Серов знал о дружбе его матери с Евсеем Марковичем и хотел с ним познакомиться. Отец вспоминал: «Я лично никогда не видел В.Серова. Но однажды получил от него письмо. Это было за год или два до его смерти (он скончался в 1911 году). «Я, - писал он мне, - возвращаюсь из Ялты домой в Москву. Моя мать и моя дочь не простят мне, что я, проезжая мимо Вас, не повидался с Вами. Из Ялты я поеду в Севастополь, заеду в гостиницу Киста, где буду до вечернего поезда. Если Вы подъедете в Севастополь, мы пару часов повидаемся с Вами». Назавтра, когда я уже направлялся к дилижансу, меня срочно вызвали в больницу к только что поступившему больному из Симферополя. Оказался случай холеры (в том году было несколько случаев холеры в Симферополе). Уехать было нельзя».

У нас сохранилось сброшюрованное, набранное на пишущей машинке либретто музыкального произведения В.С.Серовой «Встрепенулись», сочиненное также ею, с надписью: «Дорогому Евсеюшке от старой няни».

Евсей Маркович был необыкновенно популярен в Балаклаве. В 1910 году писатель и врач С.Я.Елпатьевский, рекомендуя Владимиру Галактионовичу Короленко Балаклаву, советовал ему обратиться к Е.М.Аспизу: «Это превосходный человек, друг и любимец всей балаклавской бедноты, превосходно знающий всю Балаклаву, и лучше всех сумеет устроить Вас» (письмо от 22.02.1910 года хранится в Отделе рукописей Российской Государственной библиотеки).

Сергей Яковлевич Елпатьевский, давший такую рекомендацию Аспизу, стал, по его словам, писателем в тюрьме, когда в 1880 году был арестован по обвинению в содействии членам партии «Народная воля». После освобождения он был сослан в Сибирь, где, занимаясь врачебной практикой, собирал материал для своих последующих рассказов. После десятилетнего пребывания в Нижнем Новгороде, затем попеременно живя то в Петербурге, то в Ялте, он окончательно обосновался в Крыму. Там он сблизился с А.П.Чеховым, участвовал в лечении Л.Н.Толстого. Он был известным писателем и незаурядным публицистом. Его высоко ценили и навещали В.Г.Короленко, Д.Мамин-Сибиряк, А.И.Куприн, М.Горький, Л.Андреев.

После февральской революции и во время Гражданской войны Елпатьевский постоянно жил в Балаклаве. Работал он в санатории Союза городов, главным врачом которого был его друг Яков Михайлович Гиммельфарб. Тогда в этом санатории моя мама была врачом, а отец – фельдшером, и они уже были семейной парой. С Елпатьевским они часто общались после работы, проводя время в дружеских, откровенных беседах. Отец вспоминал: «…никогда мы от него не слышали осуждения Советской власти, что было обыкновением у многих интеллигентов того времени, особенно из лагеря так называемых народников. И я не удивился, когда в 1922 году я приехал в Москву и узнал, что он работает в Кремлевской поликлинике».

Евсей Маркович был дружен с М.Н.Тригони. Это был член Исполкома «Народной воли»; в 1882 году его приговорили к 20 годам каторги. До 1902 года он пребывал в Петропавловской и Шлиссельбургской крепостях. С 1906 года Тригони постоянно жил в Балаклаве. Занятно произошло его первое знакомство с моим отцом. Евсей Маркович узнал от своего знакомого – земского врача Цыплакова день приезда к нему Тригони. Он вспоминал:

 «В этот день я случайно был на площади, когда подъехал дилижанс из Севастополя. Выходила публика мне знакомая, и вдруг вышел незнакомый высокий старик. Достаточно было на него взглянуть, чтоб мне понять, что это должно быть знаменитый шлиссельбуржец, что-то особенное было в его виде. Он направился на набережную, ходит и тщательно рассматривает номера домов, подходит к дому, где живет Цыплаков, ищет номер, не находит. Тогда я подхожу к нему и говорю: «Вам нужна квартира доктора Цыплакова, вот вход на лестницу, второй этаж».

Вечером того же дня я пошел к Цыплакову, где бывал почти ежедневно. Захожу. Хозяин обращается к Тригони: «Знакомтесь, это наш товарищ». Тригони посмотрел на меня, как-то смутился и говорит: «Как, он наш товарищ?» Все засмеялись… мне рассказали, что Тригони сказал Цыплакову, что должно быть письма, адресованные ему, читают в жандармерии, иначе, откуда бы узнали, что он едет к Цыплакову, что за ним, очевидно, все время следили, и около дома догнал его сыщик и указал ему квартиру. Тригони бросился ко мне с распростертыми объятьями со словами: «Ради Бога, прстите меня»… С Тригони я часто встречался. Беседовать с ним было очень приятно, чувствовался необычно глубокий,  героический человек прошлого века… Интересны были его рассказы о народовольческом движении…»

Я хочу упомянуть о тех, с кем Евсей Маркович неоднократно общался, помногу беседовал, но которые не были его друзьями, хотя, безусловно, влияли на его интересы, литературные вкусы. К ним следует отнести писателя С.А.Найденова, который приехал в Балаклаву после огромного успеха его пьесы «Дети Ванюшина» (1901 год), входящей до сих пор в репертуары многих театров. Евсей Маркович лечил в Балаклаве дочку писателя Д.Мамина-Сибиряка (ей посвящены «Аленушкины сказки»)  и, разумеется, визиты фельдшера сопровождались разговорами на литературные темы.

Отец был дружен с семьями многих своих пациентов – и местного богача Христопуло, и простых рыбаков. Он мне постоянно внушал, что каждый человек интересен. До самого начала Великой Отечественной войны к нему в Москву приезжали его состарившиеся бывшие пациенты, их дети и внуки, уверенные, что только он может им помочь. Это отражено в книге Л.Рудневой «Последние листригоны» («Детская литература», 2-е изд., 1983), где имеется глава «Аспиз».

Когда я в 1976 году посетила Балаклаву, больше, чем через полвека после того, как отец покинул ее, меня там встречали по-родственному старожилы и их потомки. Для них имя Евсея Марковича было легендарным, произносилось оно с любовью и уважением.

В 1919 году убежденный холостяк Евсей Маркович женился на Фане Михайловне Гиммельфарб (сестре врача Якова Михайловича), приехавшей в Балаклаву в 1917 году после окончания Харьковского медицинского института. Она была моложе мужа на 13 лет. Через два года после женитьбы у них родилась дочь – автор этого очерка.

В 1922 году семья переехала в Москву. Не имея права получить диплом врача на родине, Евсей Маркович, свободно владея французским языком, собирался для этого поехать учиться во Францию. Начавшаяся Первая мировая война этому помешала. По профсоюзному набору он становится студентом медицинского факультета 2-го Московского университета. Он писал: «Мне было тогда уже 45 лет. В этот университет принимали бывших фельдшеров в возрасте до 35 лет. Меня приняли в виде исключения по ходатайству Севастопольского профсоюза и по характеристике меня Балаклавским горисполкомом и врачом, чьим помощником я был больше 20 лет». Ректор университета проводил собеседование с поступающими, его интересовал их общий культурный уровень. После обстоятельных ответов Аспиза об отечественной литературе, его спросили, кого из иностранных авторов он знает. Когда выяснилось, что абитуриент читал Мопассана, Бальзака, Золя в подлиннике, дальнейшая беседа его с ректором на разные темы, в том числе и медицинские, продолжалась уже по-французски.

Формально числясь в Балаклаве фельдшером, Евсей Маркович по существу выполнял работу врача. Поэтому неудивительно, что за 3 года он блестяще закончил университет и стал в 1925 году дипломированным врачом. Специализировался он по туберкулезу, что было связано, как он говорил, с его собственным заболеванием. Он был удивительным диагностом. По виду больного, по его глазам, он определял, какой орган у больного требует лечения. Ему достаточно было приложить палец к телу больного, чтобы с точностью до десятых градуса определить, какая у него температура. По каким-то показателям он без помощи тонометра абсолютно точно «измерял» кровяное давление. В годы, когда при лечении туберкулеза применяли искусственный пневмоторакс (введение воздуха в полость плевры), он виртуозно выполнял эту процедуру, и в трудных случаях его вызывали в разные стационары. Он работал в московских противотуберкулезных диспансерах, был консультантом в одном из них, а также врачом-терапевтом на заводе «Нефтегаз». Пять сезонов он проработал в туберкулезных санаториях на башкирском курорте в Шафранове.

Во время Великой Отечественной войны Е.М.Аспиз два года был в эвакуации в Казахстане - в городе Джамбуле, где помимо лечебной работы преподавал в школе медицинских сестер ряд медицинских и биологических предметов. Весьма успешно он проводил среди местного населения санитарно-просветительскую работу. После его возвращения в Москву казахские коллеги часто писали ему, консультировались по медицинским вопросам.

Круг сверстников отца, его друзей, естественно постепенно сужался. Первым из его старых друзей, дружба с которым началась еще в Гомеле, ушел из жизни в 1937 году Б.Г.Столпнер, философ, переводчик Гегеля. В течение многих лет он приходил к нам каждый вечер, они с отцом играли в шахматы. Лишился Евсей Маркович и своего приятеля с балаклавских времен – В.Р.Кугеля – издателя, полиграфиста. Он был соратником В.Жаботинского, убежденным сионистом. За это он был арестован и расстрелян в 1938 году. Его сын Рафаил – инженер, живет теперь в Израиле. Его публицистические очерки регулярно печатаются в израильских газетах. Он автор книги «Евреи среди славян. Факты и комментарии» (С.-П., 2001). Одиннадцатилетний Рафаил был первым, кого мой отец встретил, когда узнал, что у него на свет появилась дочь. Он сказал мальчику: «Беги, скажи папе, чтобы он не задавался. Я тоже отец!»

Тяжело переживал отец внезапную кончину в 1952 году своего близкого друга, литератора А.Б.Дермана, родного дяди моей мамы. Его первый рассказ, напечатанный в журнале «Русское богатство» (1903 г.), был одобрен В.Г.Короленко, творчеству которого он посвятил много своих работ. Он был и известным знатоком творчества А.П.Чехова. Дерман был первым, кто восторженно отозвался на рассказ И.А.Бунина «Господин из Сан-Франциско» (1916 г.). Вместе с Буниным он переживал события в России в 1917 году. В «Окаянных днях» Бунин не раз упоминает Дермана (под буквой «Д»).

Мне кажется, что перечисляя друзей Евсея Марковича, среди которых было много незаурядных личностей, я характеризую этим и его самого – «Скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты».

Конечно, сказать обо всех знакомых, друзьях моих родителей невозможно. На дни их рождения приходило очень много народу. Жили мы до 1959 года в одной комнате большой коммунальной квартиры, гости располагались и в коридоре. Вспоминаю, как еще до войны, на таких сборищах пели еврейские песни. Много их знали и солировали Семен Гезенцвей и Наум Могилевкин, знакомые отца еще по Гомелю. А позже гостей занимал необычайно остроумный фельетонист, журналист Григорий Рыклин. Он бывал у нас со своей женой – гомельчанкой, ученицей моего дяди Шолома. Помню, как все смеялись, когда Рыклин зачитал полученную им на его день рождения телеграмму от своего друга, знаменитого Леонида Утесова. Она состояла из двух слов: «Мазлтов. Утесов».

  Е.М.Аспиз с женой и внучкой Лидией. 1947 г.

 

В 75 лет Евсей Маркович был сбит троллейбусом. Его доставили в больницу с переломом основания черепа. Две недели он был без сознания, врачи считали его состояние безнадежным. Мы с мамой постоянно были при нем, вливали ему ложечкой в полуоткрытый рот раствор глюкозы. Из носа, ушей сочилась кровь. И… произошло чудо: он открыл глаза и тихо, отчетливо спросил, что с ним.

Сделаю здесь отступление, необходимое для оценки состояния умирающего больного. Один из наших родственников справлялся в больнице о состоянии здоровья Аспиза. Ему сообщили, что у Аспиз внематочная беременность. Растерявшийся родственник усомнился: «Позвольте, ему во-первых, 75 лет, во-вторых, он мужчина». Когда об этом рассказали только-только приходившему в себя Евсею Марковичу, он резонно заметил: «Если и могла быть у меня беременность, то, разумеется, только внематочная». Присутствовавший при этом палатный врач сказал, что раз он способен так шутить, то будет жить.

Евсей Маркович, которому когда-то посулили один год жизни, выжил с одним функционирующим легким после тяжелейшей травмы и прожил еще 16 лет.

Ездить на работу он перестал – стало трудно пользоваться транспортом. Память была отменная. Профессиональные навыки полностью сохранились, и все знакомые и родственники продолжали у него лечиться. Ему подарили особую мембрану для фонендоскопа, и благодаря ей он слышал лучше, чем молодые врачи с нормальным слухом. Очками он не пользовался – возникшая в детстве близорукость с годами компенсировалась возрастной дальнозоркостью. Он очень много читал, в том числе и текущие медицинские журналы. На столе рядом с его креслом постоянно были «Война и мир» и «Былое и думы». Он охотно перечитывал Диккенса и Чехова. Родители мои любили поэзию. Часто к нам приходил их старинный приятель поэт Лев Повицкий. Он ежедневно посещал Ленинскую библиотеку, переписывал новые стихи, которые успевал запомнить, и читал их наизусть. Уместно сказать, что он был дружен с С.Есениным, который посвятил ему стихотворение. Им нравились стихи Е. Евтушенко, Р.Гамзатова, Н.Глазкова. Почти ежедневно навещал Евсея Марковича живший неподалёку от нас писатель Н.Н Никандров, моложе отца на год. В хорошую погоду они обычно сидели во дворе, оживлённо беседуя. Надо сказать, что Никандров был в своё время весьма популярен. Его высоко оценил Л.Толстой, о нём хорошо отзывались А.И.Куприн, М.Горький, И.А.Бунин, В.Г.Короленко, А.С.Грин, К.Г.Паустовский. На подаренном  отцу однотомнике «Повести и рассказы» (М., 1958г.), вышедшем к 80- летию Никандрова, автор сделал надпись: «Моему современнику, спутнику по ухабистым переходам через длинный ряд разных  эпох, земляку по Крыму и другу по настроениям Евсею Марковичу Аспизу на память о пережитом. С сердечным приветом. Н.Никандров».

Одновременно с Никандровым иногда бывал и М.А.Врангель, проведший много лет в ГУЛАГе. Он был сыном А.К.Врангеля, который принял в своём имении приведенных Куприным к нему матросов с «Очакова» под видом рабочих на его винограднике. Как интересно было слушать их разговоры! Теперь я, конечно, сожалею, что так редко, урывками вникала в их беседы.

Евсей Аспиз с дочерью 

 

 Время закономерно идёт. Люди уходят. Собеседниками отца постепенно становились мои сверстники. В день его 90-летия в течение дня поздравляющих было более сотни. Мама записывала всех визитёров. Это были, в основном, мои друзья и друзья моей старшей дочери Лидии.

В семье не исчезала традиция чтения вслух. Когда родители ещё работали, то вечерами читали главным образом стихи Лермонтова, Тютчева. Помню, как папа, буквально задыхаясь от смеха, читал вслух «Двенадцать стульев» и «Золотого телёнка». Отец всегда читал вслух маме,  когда она возилась по хозяйству.

Е.М.Аспиз с женой, дочкой  и внучкой Надеждой. 1967 г.

 

В своих двух внучках дед, как говорится, души не чаял. Он много рассказывал им о былом, ненавязчиво рекомендовал книги. Жаль, что он не успел узнать, что его старшая внучка Лидочка стала крупным филологом-лингвистом. Она рано ушла из жизни – в 1994 году, незадолго до своего пятидесятилетия. Посмертно вышла ее книга (она носила фамилию Кнорина) «Грамматика, семантика, стилистика (М., 1996), в которой собраны ее основные работы, приведен полный список ее работ и очерки о ней (см. также работы Лидии Кнориной в нашем журнале, например, "Лингвистические особенности еврейской традиции", "Ньютон и еврейская традиция"   и др.-- ред.). Ее дочь, правнучка Евсея Марковича, живет с 1991 года в Израиле.

Лидия – старшая внучка Е.М.Аспиза. 1966 г.

 

А младшая внучка Надюша моложе Лидии на 13 лет. Ей было одиннадцать лет, когда дедушка умер. Она окончила биологический факультет университета и медицинский институт. Ее муж Довид Карпов – раввин московской синагоги «Даркей Шалом». У них четверо детей.

Надежда – младшая внучка Е.М.Аспиза. 1993 г.

 

До последних своих дней Евсей Маркович, как говорят, был на ногах. Ежедневно гулял. Старался не пользоваться лифтом. В его обязанность входило делать продуктовые покупки около дома. Он регулярно читал газеты и ряд периодических литературных журналов.

Днем 21 мая 1968 года он, почувствовав себя плохо, лег и спокойно начал анализировать свой пульс и дыхание. Как бы абстрагируясь от себя, словно наблюдая за пациентом, он говорил нам, сколько, по его мнению, можно в таком состоянии остаться живым. По его просьбе приехал мамин брат – Яков Михайлович Гиммельфарб. Они весело беседовали, вспоминали прожитые годы, констатируя при этом нараставшее ухудшение разных жизненных показателей. Мама не проявляла никакой паники, периодически проверяя пульс отца. Он шутил, говорил, что он не хуже знаменитого физиолога И.П.Павлова, который наблюдал свое угасание.

Перед уходом мой дядя Яша сказал отцу, понимая, что он его уже не увидит живым: «Я не могу себе представить, как я буду жить без тебя». Ночью, 22-го мая, на 92-м году жизни отец скончался. Последние его слова были: «Я пропадаю».

Яков Михайлович, которому рано утром сообщили о смерти Евсея Марковича, тут же поехал к нам. По дороге его сбила машина. Через три дня он умер.

Исключительное отношение Евсея Марковича к окружающим, его доброта, внимание, сердечность снискали ему любовь всех, кто знал его. Мне часто снится отец: то мы идем с ним по бульвару, то радуемся прочитанному, то он помогает мне решать задачи по геометрии и тригонометрии, хотя сам никогда не изучал эти предметы. Кстати, я думаю, что автор популярного в Израиле школьного учебника по математике не только наш однофамилец, но и какой-то родственник – у всех Аспизов были незаурядные математические способности.

Я вспоминаю рассказы отца о встрече им нового, двадцатого, века, о его тогдашних надеждах на будущее. Вот мы встретили не только новый, двадцать первый, век, но и новое тысячелетие. Что оно принесет нам?

В краеведческом музее в Балаклаве Е.М.Аспизу уделено значительное место. О нем говорится и в постоянной экспозиции «Музея героической обороны Севастополя».

С сотрудницей Балаклавского музея я постоянно переписываюсь. В прошлом году она написала мне, что музей посетили учащиеся одной московской школы и их учительница оставила в музее деньги, хотя ей сказали, что у них бесплатные экскурсии. И она перечислила, что ей удалось приобрести на эти деньги для музея. Я позвонила в эту школу и рассказала об этом той учительнице. Она была очень благодарна мне за это сообщение и поинтересовалась, кто с ней говорит. Я назвалась. «О, сколько нам рассказывали о Вашем отце, о балаклавском фельдшере. Нам показали дом, где он жил. В музее есть и стенд, посвященный Вам, на котором выставлены Ваши научно-художественные книги для школьников».

Вот, пожалуй, все, что я хотела рассказать о своем отце.

Мне кажется, что на примере жизненного пути одного человека создается впечатление о времени, в котором он жил, об интересах той части общества, к которой он принадлежал.

Мирра Евсеевна Аспиз,

доктор биологических наук,

член Союза журналистов.

                    


    
   


   



    
         

___Реклама___