Yoffe2

Посвящение¹

Иоффе, ты, кто среду для питанья микробов готовит,

Микроскопический этот подарок прими.

Эти буквы-микробы «В снежный день» образуют.

Яд смертельный они для врага, но для друга – целебное средство.

И никто не погиб среди этих созданий духа –

Об их пище насущной ты позаботился, Иоффе!

Первая страница рукописи "В снежный день"

Он спустился и поразил льва во рву в снежный день.

Книга Самуила II ²

«Горе тому, кто за горы мрака закинут,

Как и тому, что отринут от места, что «родиной» нынче зовется.

Но меня-то из ссылки галута в ссылку другую сослали,

Мне – все равно». Так говорил молодой человек с сундучком,

Выходя неспеша из вагона. Про себя он прибавил:

«Черт бы побрал тюрьмы одиночку,

Где приучился я вслух размышлять».

Он вокруг огляделся – мертва была белая площадь.

Все было побелено снегом – заборы, кусты и деревья.

Красный флажок над вокзалом застыл безнадежно, бездвижно,

Словно как пух над губами покойника. Сравнение мрачное это

В мыслях пришельца мелькнуло совсем не случайно:

Сани, груженные гробом перед шлагбаумом стояли.

Лошадь держал под уздцы старик в полушубке овчинном.

«Что же – подумал приезжий – к добру эта встреча.

Сложен квартирный вопрос в местах, отведенных для ссыльных.

Не умирали б одни – где б жилплощадь другим находилась?»

Ход его мыслей нарушил свисток паровоза.

Поезд тронулся с места, он тоже, движенью навстречу

И когда промелькнули вагоны и поднялось древко шлагбаума

Рельсы он пересек вслед за едущим гробом. Возница

Спутнику молча кивнул, понимающим взглядом окинув:

«Снова гость, новый ссыльный. Опять нужен угол.

Угол есть». И, на гроб покосившись, добавил:

«Ему нынче другое жилье, слава Богу.

Но зачем же тащить на себе свой сундук?

Положите на гроб – не увидит он в этом обиды,

Он и при жизни был добр, с золотою душою.

Я, Копл-могильщик, ручаюсь, а в людях-то я разбираюсь.

Кислота – это проба для золота, а горе – для сердца мужчины.

Горе спознал он сполна, и ссылку, и злую чахотку.

Вот и ушел молодым, на двадцать восьмом году жизни.

Правда, был гой. (Но скажи мне, кто наши евреи,

Если не гои – где шабес, где йомтов, где йорцайт?)

Был образованным он, но схож был со всеми

И языком, и домотканной одеждой крестьянской.

Он привязался ко мне, ведь родом и я из-под Минска

И хорошо понимал я говор его белорусский».

И не успел еще пар над устами Копла растаять,

Как до сих пор внимательно слушавший спутник

Криком прервал его: «Васяня! Брат мой Васяня!»

«Верно, Васяня Микаш – старик согласился – знавали?»

«Вместе мы были в Сибири, а нынче...Эх, друг мой Васяня...»

«Во время, очень удачно ты, парень, приехал.

Мицву³ исполнишь и угол в награду получишь.

Вместе мы жили. А, кстати, как звать тебя?» «Шохам»

«Шохам Семен? Шолом алейхем, реб Шимон»

Снявши свою рукавицу, могильщик пожал парню руку.

«Часто тебя вспоминал в разговорах Васяня.

Дескать, Семен – славный парень еврейский. Но право,

Если еврей ты, скажи, где борода твоя, пейсы?

Как бороды, так и цицес и тфилин нет и в помине.

А ведь такие хотят принести избавление миру.

Не торопитесь, оставьте немного Мессии».

Шохам смолчал, улыбнувшись. Прекратил разговор и могильщик.

Долго шагали они рядом с едущим гробом в молчаньи.

Зимнее солнце внезапно из туч появилось,

Все засверкало вокруг, заискрилось – и солнце изчезло.

«Эта земля – Казахстан, и эти бескрайние степи –

Север его. Только камень и снег, дерева нет и в помине.

(Да и откуда деревьям здесь взяться, ведь их не ссылают...)

Эта пустыня невольно воспоминанья рождает.

Вспомни, грузин, свой Кавказ, а сын Белоруссии – Неман.

Что же мне вспомнить? Землю свою никогда я не видел...

Предков земля! Клонятся ль пальмы твои вслед сыновьям,

Что исчезают в снежных пустынях бесследно?»

Так (или близко к тому) размышлял Семен Шохам

Взглядом окинув пространство, заснеженное до горизонта.

Эти печальные мысли прервалися «Тпру!» громким Копла.

За застывшим ручьем лежало могильное поле.

Могилы с крестом, без креста, белели, засыпаны снегом.

Рядом – кирпичный барак одинокий, как видно, сторожка.

Копл вошел в него было, но сразу же вышел, ругаясь:

«Снова он пьян, как свинья! Ну что с необрезанным делать!

Выбора нет, придется привлечь тебя, бахур,

Помоги мне, Семен, похороним покойника вместе,

Все уж готово, я вчера еще вырыл могилу.

Вот и веревка со мной». В молчаньи взялись за работу.

Тихо было кругом, только комья стучали о крышку

Гроба, стон из земли высекая. Но и он замирал постепенно

Как засыпался зев ямы. «Теперь – сказал Копл –

Лошадь оставим в конюшне у сторожа, сами же

Двинемся к дому». Но не успели

Сделать и сотни шагов, как ударил буран им навстречу.

Снежная мгла поглотила и небо и землю.

Спереди за два шага Шохам с трудом различал

Копла фигуру, дорога же вовсе исчезла.

Снег засыпал до колен, бил в лицо, забивался за ворот,

Слева и справа, кругом – только белое марево снега.

Где же старик? Нет его, будто земля поглотила...

Пробовал крикнуть Семен, но вырвала буря из горла

Голос его, и сам он себя не услышал.

Он осторожно шагнул, но ушла из-под ног его почва,

И он вниз полетел...

«Мир входящему вместе со всеми его потрохами»

Он услыхал, встав на ноги после паденья.

Копл стоял перед ним. «Ты не поранился? Цел ты?

Мы за спасенье помолимся гомел⁴ два раза.

Первый – за то, что в неглубокую яму упали,

Ну, а второй – что все-таки в яму упали, что лучше,

Чем унесенным быть в небо снежною бурей.

В яме нет власти у бури. Хвала поколеньям Акбула⁵

Что в этом месте глину для стройки копали.

Что ж ты стоишь? Будь же, приятель, как дома.

Вот полусгнившая шпала, а вот и кирка. Наколи-ка

Щепок, а спички при мне. Надо согреть свои кости».

Вскоре костер разгорелся, и друг против друга

Севши на землю, к огню протянули ладони.

Вяло костер разгорался, и вяло текла их беседа.

Перед глазами мелькали, искрились, кружились

Золота искры, встречались и таяли, гасли...

Не такова ли судьба лучших душевных порывов,

Что загасила Сибирь в самом начале горенья?

Что рассказать старику? Ведь только одни разговоры

И обсужденья заполнили мозг и его иссушили

Ну, а дело-то где, что теперь бы его утешало:

«Нет, не зря ты отведал тюремной похлебки».

Так отвечал без желанья Семен, да и Копл спросил машинально.

Понял Семен, что старик о себе рассказать ему хочет.

«Чем ты виновен?» – спросил. «Чем я виновен? Виноватые ты и другие

Кто полагает, что в землю отцов поплывут через море.

Ну, а вина моя – сын. Из-за сына я сослан

В старости в эту проклятую землю.

Новый порядок ввели (да сгинет их имя)

Грех сыновей с отцов взыскивать⁶. Сын не послушал

Меня, не пожелал стать могильщиком. Жили бы вместе,

Страшный конец миновал бы его. Нет!

Мир он хотел изменить и себя тем прославить.

Бьют ли Деникина – он свою руку приложит.

Гонит Пилсудский – со всеми бегут его ноги.

Вместе с другими он заседает в совете.

Рушат основы – тут снова звучат его речи.

В общем – нос свой совал он повсюду.

Когда ж улеглась суматоха, меня он проведать приехал.

Я не узнал его – он возмужал и раздался,

И от макушки до пят – полный солдат. Галифе,

Шапка-буденновка, френч, кобура с пистолетом.

Ордена два на груди. Протянул он мне руку

Вижу – ладонь без мизинца. «Зелиг – спросил я –

Что с левой?» Там не было пальца большого.

«Зелиг – сказал я ему – два пальца уже потерял ты.

Побереги остальные. А пуще голову ты береги свою, Зелиг.

Помни, убил ты рождением мать, а меня своей смертью убьешь ты.

Лучше послушай меня – пошли-ка ты к черту

Эти дела, поселяйся со мной, а работы нам хватит.

Мертвых довольно (не сглазить!), земли под могилы хватает.

Мир – лишь кладбище, попомни слова мои, Зелиг».

Но не послушался он, и наутро

Только петух прокричал, он на машине уехал,

Мне на прощанье беспалой рукой помахавши.

Только однажды пришлось его снова увидеть...

Лет шесть назад в вечер Шемини Ацерет⁷

В дом мой вошел человек, длинный и тощий как лулав

А лицом – как этрог прошлогодний. Сына узнал я

Лишь по рукам. «Сын, что случилось с тобою?

Черен лицом ты, вопреки блеску военной одежды.

Боже мой, сколько блестящих игрушек на ней появилось!

Звезды, полоски, значки – как звезд их на небе полночном!

Чтобы их смысл отгадать, министерскую голову надо.

Ну а усы – по усам ты великий начальник,

Может быть, даже полковник. Ну и усы – ведь такие не снились

Нашим отцам. Шестеро пейс для трех хасидов можно

Выкроить с этих усов, еще будет приличный остаток...»

Я надсмехался, хотя я, конечно, не бадхен⁸.

Я надсмехался над ним, но горько и страшно мне было.

Ведь предо мною мой сын, мой единственный кадиш ⁹, мой Зелиг.

Тщетно хотел от него я добиться ответа.

Молча курил он, метался по комнате без остановки.

После лег на сундук и к стене отвернулся.

«Зелиг – сказал я ему – ты мне не ответил.

Я не буду настаивать, Зелиг. Что объяснять старому дурню такому?

Лучше послушай меня – пошли-ка ты к черту

Эти дела. Принесли они горе тебе и разбитое сердце.

Ты погляди на себя – ведь черен и страшен лицом ты.

Зелиг, вернися домой и женись, и я буду иметь с вами нахес¹⁰.

Ты же закроешь мне очи и по завету отцов похоронишь».

Сын покачал головой и ответил мне только:

«Мир – лишь кладбище». Вскипел я, услышав такое.

Нет, вы слыхали! Человек сует шею в хомут, неизвестный доселе,

Изменяет свой вид и одежду, так что черти его не узнают,

Свои пальцы теряет, как старуха-портниха наперстки,

Губит жизнь с солдатней, с лошадьми, в суматохе...

А каков результат? В дом отца он вернулся

Тощий, худой, словно этрог прошлогодний,

Чтобы мне то повторить,, что не раз от меня же и слышал:

«Мир – лишь кладбище». Обругал я его, и за дело.

Видит Бог, что сына жалел я , ругая. Он молча стоял предо мною

Моя кровь, моя плоть, мой единственный кадиш, мой Зелиг.

Молча слушал упреки мои и остатками пальцев

По столу барабанил. Не буду растягивать...

Он наутро уехал – и сердцем я чуял несчастье.

Ну, и вскоре меня посадили, и на следствии так мне сказали:

«Он предатель, твой сын, он троцкист, враг народа.

Осужден он к расстрелу». Старик замолчал на минуту,

Рукавом стер слезу со щеки и добавил: «Это дым ест глаза».

В знак согласья притворно закашлялся Шохам,

А старик продолжал: «Так погиб он, конца он такого достоин,

Ибо сказано: по человеку – кончина¹¹.

Ну, а я – слава Богу, люди и здесь умирают.

Как я прибыл сюда, прежний скончался могильщик.

Занял я его место. Правда, это не наше кладбище.

Но кто смеет сказать – лишь мое, нет здесь места чужому?

Мертвецы всех народов и вер вечный покой здесь находят.

Здесь поляки, грузины, китайцы и немцы Поволжья,

Мусульмане Казани и Крыма, и беженцы из-за границы,

И их жены, на ком вина их мужей отразилась.

Поколенье растерзанных. Всех Копл-могильщик хоронит...

На неделе здесь умер старик-гой, который

Если б знать мог заране, до ссылки.

Что его похоронит еврей – то раньше покончил с собою.

Был он начальник большой и большой ненавистник евреев.

(Пусть все сгинут...) Я его хоронил без злорадства.

Сам я представил себя на месте умершего гоя:

На мой гроб чужая рука за лопатой лопату швыряет.

Не удостоился я, чтобы руки сыновьи меня схоронили.

Слушай, Семен, дорогой, моя жизнь уж недолго продлится.

Руку дай, поклянись, если будешь ты здесь к моей смерти

То похоронишь меня по обряду, оденешь тахрихим¹²,

Я их храню в сундучке, вместе с маленьким тканным мешочком

С горстью священной земли, ты положишь ее в изголовье».

Молча подал Семен старику свою руку

И внезапный толчок ощутил, словно кровь молодая

Быстрей побежала по венам. Как он смеет

В силах своих сомневаться, молодой и здоровый!

Бедный старик1 Ему горсти священного праха довольно...

Верно, в могиле достаточно горсти, но ноги живые

Требуют больше – всю почву отчизны далекой,

Чтобы ходить и плясять, ощущать теплоту под ногами.

В освоении этой земли он еще примет участье

Вместе с другими. Их тысячи, рук у них – вдвое.

В лагере, в мерзлой земле сейчас они строят дороги

В будущем – трассы проложат в Израиле вольные люди.

Так размышляя, Семен оглядел стены глиняной ямы

И вдруг вспомнил он яму другую, что вместе копали в Сибири

Он и Васяня и Хаим – еврейский поэт Хаим Ленский.

«Ганди» звал его Микаш, и прозвище дал не случайно.

Летом, до пояса голый, худой, загоревший,

Полотенце вокруг головы завязав наподобье тюрбана,

В сильных очках – впрям был схож он с великим индусом.

Странный был Хаим поэт. Ты скажи, что стихи его плохи,

Он не обидится, нет. Но если возникнет сомненье
В том, что умеет держать он лопату, орудовать киркой –

Этого он не простит никогда. И Шохам его уважал

Не за стихи – за упорство в его стихотворстве.

Он на иврите писал, вопреки окруженью чужому,

Голоду, тяжкой работе и безразличию многих.

Жизнь его была символ и вселяла в других она веру:

Нет, не погибли мы, живы, коль есть еще люди такие.

И как живой перед взором Семена возник Хаим Ленский,

Голый до пояса, длинный, худой, загоревший,

Полотенце вокруг головы завязав наподобье тюрбана,

В сильных очках, он стоял, опершись на лопату,

С грубой картонкой в руке, нет, с кирпичным обломком.

С глиняной этой скрижали читал он неясные строки,

Пушкинский стих на иврите. Надо бы вспомнить начало.

Вспомнил Семен и прочел все послание громко¹³:

Во глубине сибирских руд

Храните гордое терпенье,

Не пропадет ваш скорбный труд
И дум высокое стремленье.

Несчастью верная сестра,

Надежда в мрачном подземелье

Разбудит радость и веселье,

Придет желанная пора:

Любовь и дружество до вас

Дойдут сквозь мрачные затворы,

Как в ваши каторжные норы

Доходит мой свободный глас.

Оковый тяжкие падут,

Темницы рухнут – и свобода

Вас примет радостно у входа,

И братья меч вам отдадут.

«Что за песня, Семен? В Псалмах ее, кажется, нету»

Вдруг услышал Семен голос Копла и будто очнулся.

К старику наклонившись сказал: «Встанем, реб Копл,

Выйдем. Глянь-ка – буря уже улеглася,

Небо чисто и солнце сияет. Как стало красиво!

А костер...» Он внезапно вскочил внутрь костра,

Стал там прыгать, плясать какую-то дикую пляску.

Под ногами огонь, словно львиная грива, метался,

Извивался, дрожал, полыхал языками и дымом,

Встать пытался – Семен пригибал его долу.

Головешки шипели, как змеи. Горящие искры

Вверх взлетали, роясь, окружали Семена, как пчелы¹⁴.

Он крушил, поражал, рассекал их блестящую тучу.

И его каблуки разбивали, топтали, гасили...

Он плясал, ликовал, не совсем понимая,

Почему дух борьбы вдруг вселился в него в этой яме.

Он одно понимал – обновилися вдруг его силы,

Он сметет все преграды, что встанут пред ним на дороге,

Всех врагов – слабость духа, унынье, сомненья,

Он сметет и раздавит без жалости, как это пламя.

Малая Вишера 14.2-7.4.1941

Примечания переводчика

1. Ленский был чрезвычайно любознательным человеком, жадно впитывающим знания. При общении с В.И.Иоффе он живо заинтересовался медицинской микробиологией, в частности созданием предохранительных вакцин из ослабленных культур болезнетворных микрооганизмов, т.е. созданием лечебных средств из токсических, и использовал этот образ в посвящении, обыграв вдобавок и свой мелкий (микроскопический) почерк.

2. Эпиграф взят из библейской книги Самуила II, глава 23, где аллегорически говорится о поражениях, нанесенных моавитянам Бениягу, одним из военачальников царя Давида.

3. Мицва – заповедь, в данном случае заповедь хоронить и помогать при похоронах.

4. Гомел – специальная молитва, произносимая при спасении от внезапной опасности.

5. Акбул, Акбулак – город в Северном Казахстане, где Ленский жил в 1939-40 гг.

6. «Сын не должен страдать за грехи отца, а отец за грехи сына», Книга Иезекиила,18, 1.

7. Шемини Ацерет – восьмой день праздника Суккот. Лулав – свежая пальмовая ветвь и этрог- цитрусовый плод – обязательные аттрибуты праздника Суккот. Прошлогодний этрог – идиоматическое выражение, означающее что-либо высохшее.

8. Бадхен – традиционный свадебный шут.

9. Кадиш – поминальная молитва, читаемая сыном в память родителей, в переносном значении –сын.

10. Нахес – душевная отрада..

11.В оригинале игра слов. По человеку – кончина (Каиш квурото) звучит почти также, как известное библейское выражение Каиш гвурото – по человеку – его могущество.

12.Тахрихим – саван

13. Пушкинское «Послание в Сибирь» было переведено Ленским в Сибири 30.12.1935 г и опубликовано в первом издании «С того берега Леты» в 1960г.

14. «Окружили меня как пчелы, как огненные искры жалили», Псалмы, 118, 12.