©"Заметки по еврейской истории"
октябрь 2016 года

Эдуард Бормашенко

Эдуард Бормашенко

Путешествие из Тель-Авива в Москву


בס''ד

В мою электронную почту залетело письмо: уважаемый Эдуард Юрьевич, просим Вас посетить… Первое чудо состояло в том, что я его не стер. Письма, начинающиеся подобным образом, я проворно стираю, экономя на движениях «мышки». Приглашают выступить на симпозиумах, конференциях и коллоквиумах, заманивая бесплатной и скоропостижной публикацией в трудах Греко-варяжского научного общества. Аспирантам и их боссам необходимо накачивать списки публикаций. Ведь, без пухлого перечня статей, какие ж они ученые?

Но это письмо я прочел. Меня приглашал еврейский центр «Яхад», проводивший в Подмосковье летние молодежные посиделочки. И тут свершилось второе чудо: я согласился. Со времен застоя испытываю стойкую личную неприязнь к коллективным мероприятиям. Не люблю общее выражение лиц присутствующих. Но сердце мое стукнуло и на мгновенье провалилось в неизжитые глубины бедного моего, советизованного подсознания и я решил: ехать надо, очень хотелось повидать еврейскую молодежь в массе, а удобнее всего это было сделать в раскованной обстановке кашерного пикника, сервированного под встречи с интересными людьми.

Мне предложили прочесть лекцию, что ж меня даром-то возить в Москву? Я с ходу брякнул: «наука и религия». Тема была принята. Расписание себе положил тугое: прилет в Москву, лекция и немедля домой, чтобы поспеть к Субботе. Субботу могу проводить только дома. В гостях и Суббота не Суббота.

В июньскую Тель-Авивскую жару приятно вкатываться с чемоданом в прохладу аэропорта имени Бен Гуриона. Литой основоположник государства встретил меня на входе в зал ожидания, лысиной, напоминая Владимира Ильича, а непреклонным, борцовским взором – Маркса. За спиной основоположника в бесчисленных лавчонках аэропорта шевелился и приторный, и пряный, суматошный, взбалмошный и неряшливый израильский капитализм (буква «ш», кстати, поспешила в кириллицу из иврита). У памятника фотографировалось марокканское-российское семейство: семипудовый сефард придерживал смуглую, русую девчушку, нежно поглаживающую плешь Давида Грина, поодаль благодушествовала пушистая, надушенная, белая, как сугроб, мама.

Поднимаюсь на борт аэрофлотовского «Сухого». Стюардессы, спрыгнувшие с лубочных иллюстраций к русским народным сказкам, вежливы и предупредительны. Легко составил из них матрешку. Заползаю в кресло у аварийного выхода. Эка повезло: можно и длинномерные ноги вытянуть. Меньшая из матрешек приносит стопку газет. С наслаждением впиваюсь в кириллицу. Тут же бьет в нос дух новой либеральной публицистики: немного фронды, неладно что-то в государстве российском; где-то, кое-кто, у нас порой ворует; но, несомненно – одно – без патриотизма и помазанника на царство, нам – никуда, а патриотизм и любовь к царю-надеже – вещи нераздельные.

Оглядываюсь, рядом со мной негабаритный по росту, ломкий хасид уютно сбрасывает ботинки. По излому шляпы понимаю – хабадник. Лицо – тонкое, осененное. Лет, навскидку, – до сорока. Борода сильно размывает возраст. Взлетели, сосед немедля достал из битого портфельчика книгу на иврите и испарился в текст. Я тоже уткнулся в «Топологию для физиков». Через полчаса лету хабадник стал коситься на перетекающие друг в друга пластилиновые тела и каббалистические письмена, подмигивавшие из моей книжки. Еще через полчаса не выдержал:

– А что это Вы читаете?

– Физику.

– А что такое физика?

Изумление соседа было искренним и сострадающим. Как может человек в кипе и при бороде читать такую бредятину? Я тоже осведомился:

– А у Вас, любезный, что за книга?

– Я в московской ешиве преподаю афтарот к недельной главе, вот готовлюсь к занятиям.

Ученейший, утонченнейший человек, сидящий в брюхе «Сухого», понятия не имеет о том, почему эта железяка летит, а крыльями не машет. Впрочем, столь же смутные представления о подъемной силе и реактивном движении плавают в головах всех пассажиров, включая дипломированных и остепененных.

Вскипевший на топологической премудрости разум требовал отдыха, и я принялся готовиться к лекции. Как за полтора часа рассказать недорослям в возрасте от восемнадцати до двадцати пяти о невозможном и неизбежном со-бытии веры и разума? О том, как легко вера, накидывая узду на свободную мысль, искренне и одухотворенно скатывается в начетничество и мракобесие; о том, как наука, отняв у религии триаду: чудо (разве самолет, в котором мы летим не чудо?), тайну (что там варят химики в своих колбах, давно уже никто не понимает, кроме дюжины их коллег) и авторитет (с авторитетом сегодняшней науки состязаться немыслимо), сама превратилась в злобную, костенеющую церковь. Об идеях рава Кука, грезившего синтезом разума и веры, реальным настолько, насколько возможно одновременно вдеть две лохматые нитки в игольное ушко.

Исписав полблокнота заметок, раскланявшись с озадаченным хасидом и распавшейся матрешкой стюардесс, направляюсь к выходу. Споро пробегаю паспортный контроль и спешу к выходу. Меня ждет водитель Володя, лет пятидесяти, приятной наружности советского солдата эпохи фильмов социалистического реализма. Едем в Подмосковье. Москва из окна автомобиля смотрится внушительно: везде копают, строят, на каждом углу подъемные краны. Знакомая мне серая брежневская Москва обрела цвет, лавки броско, кричаще размалеваны. Кризис не заметен; впрочем, не хочется уподобляться Бернарду Шоу, объявившему человечеству, что, так вкусно, как в Москве тридцать первого года, его никогда потчевали, так что слухи о каком-то голоде в России – вранье.

Приезжаем в снятый под мероприятие санаторий. Меня любезно встречает мой знакомец по переписке, оказавшийся рыжеватым, грустным хабадником, и просит пройти в зал, моя лекция – вторая. Опять чудо. Мне не предложили и стакана чаю. Я привык к еврейскому гостеприимству, дивно расцвеченному Жаботинским, не «русскому гостеприимству, активно-радушному, милости просим», а Песаховому: «Всякий пусть приходит и ест». «А гаст? Мит-н коп ин ванд», т. е. открой ему, гостю двери на звонок, скажи: вот стулья, а вот чай и сдобные булочки; и больше ничего, не потчуй его, не заботься о нем, пусть делает, что угодно – «хоть головой об стенку» («Пятеро»).

Ну, хорошо, вторая лекция, так вторая, мы люди тренированные, перебьемся без чаю. А кто же у нас первым номером программы? Захожу в громадный зал: слушателей с полтысячи, на счет слушателей я погорячился – половина уткнулась в мобильники, так что скорее – зрителей. Но видно, что всем не скучно, комфортно и расслаблено; мордочки – хорошие, незлые, студенческие.

На сцене раввин-стэндапист: твердо обещает юношеству: если будете соблюдать заповеди, на ваш бизнес никто не наедет, и будете вы и есть, и насыщаться, и плодиться. И все с прибаутками, все весело. От эстрадной проповеди у меня свело зубы. Я почитаю раввинов и не возражаю послушать конферансье, если он не вполне Жорж Бенгальский. Эстрадник – прежде всего актер, и если он заразительно произносит: «кролики, это не только ценный мех», – мне смешно, и я гогочу. Но раввин, говорящий сплошь беспримесные плоскости, ничего кроме недоуменного презрения у меня не вызывает. В любой самой лучшей и глубокой лекции есть конферанс, вопрос в пропорциях.

Представление затягивается, и я начинаю озлобленно поглядывать на часы: времени на мою лекцию не остается, наплывает обратный рейс. Конферансье не унять; по невозможности оторвать ему голову, дослушиваю репризу до конца, и тут объявляют перерыв. Детки утомились.

На мою лекцию остается менее часа. Но вот еврейская молодежь очень неохотно тянется в зал, и я начинаю говорить. Здесь происходит следующее чудо: я позорно проваливаю лекцию. Недорослям – скучно. Я не нашел в зале ни одной пары глаз, за которую мне удалось бы зацепиться взглядом. Я – достаточно харизматический лектор и легко приковываю к себе аудиторию. Не без домашних заготовок, апробированных шуток и легкого актерства, но притягиваю зал и тащу за собой. Но здесь провал был очевидный и трескучий; была взята фальшивая нота.

Никого не интересовала драма взаимоотношений веры и разума, присутствующие никогда об этом не думали и ничего об этом не читали. Они, кажется, вообще ничего не читали; о «Братьях Карамазовых» имеют в лучшем случае представление, доставляемое добротно-заунывным сериалом. Но скорее не смотрели; скучно, тягучие разговоры в трактирах; какой-то Великий Инквизитор, и опять же, долго и занудно рассуждает невесть о чем…

Я «пустил петуха», но не только потому, что нет никакой возможности читать дифференциальное исчисление людям, не знакомым с таблицей умножения, но по самому отсутствию интереса аудитории к теме. Выросло поколение еврейских мальчиков, совершенно не озабоченных ни верой, ни разумом. А чем же озабоченных? Не знаю… Ну, что ж, дети, как дети, вот только мобильник их испортил.

Заткнув фонтан, поспешил к мужественно-простецкому Володе, которому надлежало меня доставить в Домодедово. Мы немедленно оказались в еле ползшей пробке. Я принялся разглядывать унылое автомобильное стадо, и заметил, что новое восьмирядное шоссе через каждые полста метров заткнуто недвижимыми «Газелями». Поинтересовался у Володи, что это на них падучая напала? Володя терпеливо объяснил: «Лето. Жарища. У "Газелей" мотор закипает. Брак заводской. Это уж которое лето из-за них – пробки». Я наивно осведомился: «Так, если брак известен, отчего не устраняют?» «Да, что там той жары, пару месяцев».

Стоим, для уравновешивания нервных систем начинаем трепаться. Володя косится на мою кипу и спрашивает: «А что у вас там, в Израиле, евреи-слесаря есть?» Я, кривя душой, с некоторым ненатуральным нажимом говорю: «Есть». Есть-то они есть, но вымирают, арабы-слесаря точно есть. Но в тонкости ближневосточной жизни вдаваться неохота.

Приближается время моего рейса. Стоим. Володя, желая сделать мне приятное, говорит: «плохо, вот, живем». «А отчего же плохо?» «По двум причинам: во-первых, Медведев гадит. Путин еле разгреб дерьмо, которое ему после своего президентства Дмитрий Анатольевич оставил. А во-вторых: все лучшее арабам посылаем. Нам самим не хватает, а мы арабам шлем». Помнится в дни моей молодости, все лучшее поедали поляки. Стало совсем тоскливо. Воистину, все бедствия человека происходят от человека.

Когда подскочили к аэропорту, регистрация на рейс «Москва-Тель-Авив» была уже закрыта. Я рванулся к стойке «Аэрофлота», за которой обреталось главное российское чудо – сердобольная женщина, протащившая меня через все потенциальные барьеры к закрывающейся двери «Сухого». Я успел на Субботу.


К началу страницы К оглавлению номера

Всего понравилось:7
Всего посещений: 1494




Convert this page - http://berkovich-zametki.com/2016/Zametki/Nomer10/Bormashenko1.php - to PDF file

Комментарии:

от минских эмбрионов
Горбачёвск, Раисина - at 2016-11-09 02:26:15 EDT
В 1987 к 70-летию, разослали тысячи корреспондентов найти оставшихся долгожителей, чтобы сравнить, как им жилось до революции и сейчас...

Где-то в горах, недалеко от Сочи, в гостях у старика, которому, то ли 150, то ли 170, лет:

- Дедуля, расскажите, пожалуйста сначала, как Вам жилось до Революции?

- После революции, сынок...

- Дедушка, ну пожалуйста, скажите сначала, как Вам было до революции?

- Сынок, будь друг, не перебивай, дай договорить... После революции в стране начался такой бардак, что мне в паспорте лишних сто лет приписали...

Националкосмополит
Израиль Воскрешенный - at 2016-11-07 10:10:10 EDT
Нужно было конечно лететь в Москву, что бы убедиться, что еврейская молодежь а России по отсутствию любознательности к тематике автора абсолютно напоминает еврейскую молодежь Израиля, а так же всю не еврейскую молодежь всех других стран.
Бормашенко - Беренсону
Ариэль, Израиль - at 2016-11-03 12:19:27 EDT
Уважаемый Лазарь, нас затягивает в воронку антропологической катастрофы, и я искренне завидую Вашему оптимизму. Припоминается замечательная фраза Надежды Яковлевны Мвндельштам: нам казалось, что все в порядке, только потому что по улицам ходят трамваи...
Л. Беренсон
- at 2016-11-03 10:49:43 EDT
Найдя в оглавлении свежих "Заметок" Э. Бормашенко, тут же с интересом начал их читать, предварительно узнав из одного отзыва, что на двух страницах текста автору удалось показать эпоху. С кждой прочитанной строчкой недоумеваю всё больше. Где эпоха? Сплошной негатив (модное словечко), даже мизантропия. Кроме лысины Грина в превосходном тель-авивском аэропорту уважаемый Э.Б. не увидел. На всём пути и далее - ничего, кроме скуки, недо-, досады и осуждения. Ничего, заслуживающего доброго слова. Нет, к концу таки нашёлся один повод положительный: "главное российское чудо – сердобольная женщина". К характеристике эпохи, видимо, относится полная интеллектуальная и духовная нигилизация еврейской молодёжи: "Выросло поколение еврейских мальчиков, совершенно не озабоченных ни верой, ни разумом. А чем же озабоченных? Не знаю… ". Почему-то хочется в этом вопросе верить учительствующему Быкову, часто общающемуся с учениками и студентами, очень высоко о них отзывающемуся с надеждой на их благотворное влияние на мир. В тексте Э.Б. меня удивило его заявление: "Я – достаточно харизматический лектор". Если знать, что "Харизма (от греч. χάρισμα — милость, дар) – способность человека вызывать у окружающих чувства восхищения, уважения, доверия", возникает чувство неловкости: это неуместное бахвальство или самоирония? Из уважения к автору предположил второе. В рекомендациях госпоже Ясинской по улучшению стиля Э.Б. назидает: "Человек, конечно больше стиля, но о Ваших текстах будут судить именно по стилю". Я не стану судить по этим путевым заметкам о текстах госп. Бормашенко, твёрдо зная, что он как автор много больше.

Вспомнилось: когда-то Данелия выпустил фильм "Слёзы капали", где великолепный Леонов играл положительного доброжелательного человека вдруг ставшего придирчивым брюзгой и мизантропом. А всё потому, что в глаз попал осколок волшебного зеркала. Бывает, вероятно, не только в кино.

Самуил Кур
Сан-Франциско, - at 2016-11-02 21:16:16 EDT
Отлично написано! Ироничный стиль – то доброжелательно-благодушный, то едкий и насмешливый, в зависимости от того, о ком и о чём речь. И сквозь него – очень неоднозначная проблематика. Наука и религия, вера и наука, еврейские мальчики между национальным и глобальным... кто знает путь?
Владимир Гершанов
Москва, - at 2016-11-02 18:10:28 EDT
Люблю себя я больше веры
И больше физики люблю.
Вот если только полимеры
не приравняю я к нулю.
Все стюардессы, как матрешки,
все пассажиры – темнота.
Раввины – мелкие рыбешки,
да и студенты – ни чета.
Таблиц не знают умноженья,
и Достоевского ни чтят.
Им чуждо разума броженье,
так – кучка глупых жеребят.
Профессор я харизматичный,
но людям это не понять.
Не могут накормить прилично,
шофера умного нанять.
Спасибо тетке сердобольной,
впихнула в самолет меня.
И я летел самодовольный
в канун божественного дня.

Игорь Ю.
- at 2016-11-01 21:05:53 EDT
Вот оказывается - на двух страничках, и как бы мимоходом, можно дать описание эпохи.
Б.Тененбаум
- at 2016-11-01 20:52:28 EDT
Спасибо вам, Эдуард, очень понравилось. И мне кажется, я даже знаю, куда вас возили - скорее всего, это бывший комплекс Клязьминского пансионата. Там устраиваются всякого рода еврейские встречи - весной 2014 нас с женой туда даже свозили. Не расстраивайтесь по поводу "незажегшейся" лекции - насколько я понял, молодой народ там собирается в основном для того, чтобы потолкаться в своей среде - лекции только предлог.

P.S. Вы замечательно "рисуете". Хасид - как живой, и есть ощущение, что с водителем я знаком, и ваше описание израильской версии капитализма со скользящей буквой "ш" живо напомнило мне собственные впечатления. Спасибо за интересный рассказ - он получился чем-то бОльшим, чем дорожные заметки.

Benny
Toronto, Canada - at 2016-11-01 20:24:53 EDT
1) ... идеях рава Кука, грезившего синтезом разума и веры, реальным настолько, насколько возможно одновременно вдеть две лохматые нитки в игольное ушко. ...
2) ... Выросло поколение еврейских мальчиков, совершенно не озабоченных ни верой, ни разумом. ...
---------
Первое ОЧЕНЬ-ОЧЕНЬ правильно и важно, а второе ОЧЕНЬ печально.
Первое делает жизнь лучше для личности - и ГОРАЗДО лучше для общества.
А второе постепенно сделает жизнь плохой : для "еврейских мальчиков" и для общества, в котором они живут.
ИМХО: всё же "второе" это тоже путь к лучшему, но только долгий, тяжёлый и извилистый. "Второе" сделает жизнь очень плохой - и тогда обязательно появится сильная мотивация к "первому".