Альманах "Еврейская Старина"
2016 г.

Геннадий Хариби

История еврейского мальчика (1930-1945)

(окончание. Начало в №3/2016)


Однажды мы поехали в Минеральные Воды и пошли на ипподром.

Не понимая ничего в лошадиных заездах, мы почувствовали, что здесь игра идет на очень высоком уровне. Накал страстей на заездах был очень серьезным. Трибуны гудели. После заездов слышались радостные восклицания или вздохи разочарования. Скатавшись туда еще несколько раз, мы увидели, что сюда приезжают, несмотря на войну, из других городов. Услышали о крупных ставках. Все было для меня ново и необычно. Я прислушивался к разговорам старожилов о прошлом довоенном времени, услышал, что сюда из Москвы на скачки приезжали Утесов, Эдди Рознер и другие знаменитые артисты. Мы тоже делали ставки по-маленькому, так, наобум. В основном проигрывали, но иногда были и небольшие выигрыши.

На учебу мою наши похождения не влияли. Я по-прежнему в учебе оставался трудолюбивым и ответственным. Домашних заданий было очень много. И если я не успевал сделать все уроки вечером, то вставал в пять утра и при свете коптилки заканчивал их или повторял до ухода в школу. Электрического света не было. Эти условия не мешали мне добросовестно заниматься, и я вошел в число отличников.

Напротив школы находилась большая площадь. На ее части располагался базар, где шла торговля овощами, фруктами, живыми курицами и гусями. Однажды во время перемены мы увидели, как военный привел команду девушек в армейской форме, но без винтовок и стал проводить строевые занятия. Приемы были самые разнообразные. Команды направо, налево, кругом. Девушки постоянно путались, и все круче раздавался девичий визг и хохот. Командир постепенно свирепел, угрожал, но это не помогало. На команду «воздух» девушки, вместо того чтобы рассыпаться по площади, падали друг на друга с воплями и визгом. Зрелище было презабавное. Командир приходил в состояние сумасшествия, становился весь багровый и орал на всю площадь. Так продолжалось недели две, и мы получили бесплатное зрелище. Потом они перестали приходить. По-видимому, их отправили на фронт.

Сводки оттуда по-прежнему были неутешительные, несмотря на разгром немцев под Москвой в декабре 1941 года. Только недавно я узнал о трагических событиях на Ржевском выступе. Сводки Информбюро были дозированными, и о боях под Ржевом писалось как о боях местного значения. Теперь же, благодаря документальному фильму «Ржев», стало известно, что на этом выступе за короткое время было убито и ранено полтора миллиона солдат и офицеров по вине Сталина и Жукова. В фильме приводятся свидетельства бывших солдат немецкой армии. Один, уже пожилой человек, свидетельствовал: «Мы сидели в мощно укрепленных оборонительных сооружениях, воздвигнутых вокруг одной деревни под Ржевом. Вдруг мы увидели, как на нас несется лавина конницы. Когда она приблизилась, мы ее скосили. Через короткое время на нас пошла следующая конная лавина. Мы и ее скосили. За ней третья лавина, и ее постигла та же участь. Мы не понимали, зачем они это делают». Дикторский голос возвещал: «Многими конными подразделениями командовали младшее и среднее звенья Красной Армии, не имевшие ни знаний, ни опыта ведения боя».

В первые два года войны Красная Армия была разгромлена не немцами, а руками Сталина, который уничтожил весь опытный командный состав, прошедший Гражданскую войну, Испанию, Хасан и другие локальные войны. В 1935 году командующий Киевским военным округом Иона Якир провел блестящие военные учения, на которых присутствовали европейские военные наблюдатели, которые были восхищены военной выучкой Красной Армии и умелым командованием во всех звеньях.

Возвращаясь к фильму «Ржев», мы увидели, когда был найден опытный командир, что деревня взята не в лобовой атаке, а с тыла, где оборона слабее. Опытных командиров искали и в то же время последних, знающих командиров, сидевших в Орловской тюрьме в количестве 200 человек, Сталин расстрелял в октябре 1941 года, когда война вовсю уже полыхала. Среди них погиб герой Испании, бывший командующий авиацией Красной Армии, дважды Герой Советского Союза Смушкевич и другие военачальники. Когда-нибудь найдется правдивый ответ на эти действия Сталина.

Учеба в седьмом классе продолжалась. У меня с папой отношения становились все теплее. Да и Витя как-то смягчился и стал больше общаться с папой. Иногда вечером все вместе мы отправлялись пройтись на центральную улицу Георгиевска. Во время прогулки разговаривали о разном, обменивались мнениями по тем или иным вопросам. Только тема лагеря была неприкасаема. Возвращались бодрые, веселые.

Наступил 1942 год. На фронтах положение усугублялось. В городе появилось много воинских частей. В воздухе чувствовалась напряженность и беспокойство.

Только в 90-х годах, уже будучи в Израиле, я узнал от мамы, что однажды папу вызвали в горком, хотя после лагеря он перестал быть членом партии. В горкоме с ним беседовали по поводу участия в партизанском движении на Северном Кавказе. В горкоме, по-видимому, знали о военной деятельности папы в Палестине. Его дело наверняка следовало за ним. На этом поприще он бы проявил свои знания. У него был опыт конспирации и организаторские способности. Папа отказался от предложения, мотивируя тем, что как можно участвовать в таком движении с клеймом «враг народа». После этой беседы его больше не вызывали. Я думаю, что он совершил еще одну большую ошибку, отказавшись от предложения. На этом поприще он обрел бы себя и занялся бы знакомым делом.

25 февраля 1942 года папе пришла повестка из военкомата, и он был призван в Красную Армию, несмотря на порок сердца, ревматизм, отсутствие зубов и возраст 44 года. Положение на фронтах было аховое, и в прифронтовой полосе брали всех. Папа тут же уволился с завода, и в первых числах марта мы проводили его на вокзал. Там мы увидели мужчин разного возраста: и молодых, и таких, как папа. Началась посадка в вагоны. Мы попрощались с отцом. Нам было очень тяжело. После стольких лет разлуки опять расставание. На вокзале узнали, что поезд направляется на сборный пункт, где будет формироваться воинская часть. Папа, несмотря на пятилетнюю отсидку, остался идейным человеком и перед посадкой в вагон сказал: «Не пожалею жизни в борьбе с фашизмом».

И пошли треугольнички. Из писем мы поняли, что он находится в учебном подразделении где-то в Восточной Украине. Письма были бодрые, пронизанные уверенностью в победе.

Через полмесяца призвали в Красную Армию и нашего хозяина Петра Гордиенко. Дом опустел. Тетя Мария и мама ходили пригорюнившиеся. Федька конопатый, воспользовавшись отсутствием отца, еще больше стал делать мелкие пакости. Когда удавалось его поймать, он получал по полной программе, но это его не останавливало.

Стали часто бомбить Минеральные Воды, где находился военный аэродром. Георгиевск пока не трогали. Учеба в школе продолжалась. В мае начались школьные экзамены за седьмой класс. Экзаменов было много. Русский письменный, русский устный, литература устная, сочинение, алгебра устная, алгебра письменная, геометрия устная и письменная, физика, химия, ботаника. Всего 11 экзаменов. Были установлены сроки сдачи экзаменов. Готовился я с утра до вечера. Сдача экзаменов окончилась где-то 20–25 июня. В результате все экзамены сдал на отлично и в годовой табель за седьмой класс по всем предметам получил отлично. Состоялся выпускной вечер, где мне вручили похвальную грамоту, которая сохранилась до сих пор.

Начался летний отдых в такое тревожное время. Буквально через несколько дней Сеня Райфельд с семьей уехали из Георгиевска. Я успел получить от него письмо, когда его семья достигла Средней Азии. Он советовал как можно быстрее уезжать из-за обостряющейся обстановки на Северном Кавказе. Медицинская база Садовского вскоре тоже была переведена куда-то, и Боря Садовский уехал.

Через несколько дней после окончания седьмого класса меня и прочих учеников нашего и других классов с седьмого по девятый вызвали в школу и сообщили, что нас направляют на прополку кукурузных полей в степном колхозе, находящемся в 20 километрах от Георгиевска. На другой день нас посадили на машины и увезли. По прибытии в колхоз нас направили в колхозное отделение, в нескольких километрах от центральной усадьбы. Там в помещениях барачного типа мы устроились на ночлег. Я не чувствовал, что нас охватил энтузиазм и веселье. С шести утра начинался рабочий день на прополке кукурузных полей. Работа шла под палящим солнцем до 12 часов. После привозили обед, и мы ели прямо в поле.

Затем перерыв до четырех часов дня, и дальше продолжали трудиться до восьми вечера. Работа двигалась ни шатко ни валко. На полевом стане было радио, и нам удавалось послушать сводки с фронтов. Бои шли под Ростовом, а это почти рядом. Ростов переходил из рук в руки. Первый раз отбила город у немцев армия под командованием генерала Ивана Ремизова. Я понял, что это папа Любы Ремизовой, моей одноклассницы по орловской школе. Вспомнил эту славную, свойскую девчонку.

Однажды на полевой стан прибежала тетка и сообщила, что немцы приближаются к Георгиевску. Мы все бросили и, несмотря на уговоры учителей, угрозы и прочее, в прямом смысле побежали в Георгиевск. Мчались по жаре четыре или пять часов и наконец достигли города. Пока мы не увидели каких-то особых изменений. Только много воинских частей и разговоры, что немцы захватили Ростов и движутся в направлении Георгиевска, Минеральных Вод.

Мама, чтобы меня не трогали и не отправляли на какие-то работы, тут же устроила учеником токаря в ремонтный цех арматурного завода. Поставили меня к токарю Юлию Поляку. Он стал меня учить токарному делу. Но в первую очередь я должен был наблюдать, как он работает, и запоминать. А главное, после работы чистить станок Юлия так, чтобы не оставалось никаких следов грязи на обтирочном материале. Вытерев станину станка, я по ней прогонял подвижную часть — суппорт с резцовой головкой. После этого проводил чистой тряпкой. Если на тряпке находились следы масла, стружечной пыли, снова прогонял по станине чистой тряпкой. Я так катал суппорт по десять раз и более. Делал я все добросовестно, находил все уголки, где могла быть грязь. Трудился в поте лица. Юлий оценил мое отношение к делу. Стал показывать приемы обработки деталей, предназначенных для ремонта станков, и даже давать самостоятельно потрудиться в тех случаях, когда требовалась грубая обработка. Так что дело шло, и мне нравилось. В начале августа мне выдали зарплату ученика токаря за проработанные дни, и я был очень этим горд.

В первых числах августа мы получили от папы письмо-треугольничек. Он писал, что в том месте, где он находится, особых боев нет, в районе, как нам казалось, Краснодона. Шла, по-видимому, позиционная война. Но была приписка, что скоро обстановка будет меняться и, вероятно, их воинскую часть направят в места, где назревают серьезные события.

Больше писем от папы мы не получали вплоть до ухода из Георгиевска. У папы был адрес тети Жени на Урале, но туда не пришло ни одного письма. По сводкам Информбюро, фронт приближался к Георгиевску. Ожесточенные бои шли вокруг Ростова, а это уже было недалеко от нас. В первых числах августа в городе началась мобилизация всего мужского населения, подлежащего призыву в Красную Армию. Мама с утра до вечера выписывала расчетные листы мобилизованным. Формировались команды и отправлялись на железнодорожную станцию. Там скопилось очень много призывников, ждущих составы. 3 августа мы наблюдали, как на Минеральные Воды летела армада немецких самолетов. Затем увидели, как кусок этой армады отделился и направился на Георгиевск. Началась первая бомбежка. Бомбили железнодорожную станцию, мельзавод, наш арматурный завод, центр города. Я выскочил с завода, находившегося напротив дома, и побежал к себе. Лег под яблоневое дерево. Время от времени над головой пролетали осколки бомб, и был слышен их характерный свист. В это время мама находилась в заводоуправлении, а Витя где-то в городе. Затем пошли слухи, что на железнодорожной станции много призывников пострадало. Когда страсти улеглись, выяснилось, что слухи оказались неверными. Всех мобилизованных сумели увести со станции. Вражеские самолеты, отбомбившись, улетели. Ночью железнодорожные пути восстановили. Тут же были поданы составы, мобилизованные погрузились, и поезда ушли. Мама продолжала выдавать расчетные листы.

На другой день немцы с еще большей силой налетели на Георгиевск. Всех охватила паника. Моментально все городские власти покинули город. Начались грабежи магазинов. Я был очевидцем. Тащили все, что попадало под руку. Наша хозяйка приволокла домой мешок ниток. Говорили, что умные люди побежали в банк. На заводе мобилизованным деньги выдавала кассир, но часть денег выплачивал главный бухгалтер на дому. Будто это было безопасней. Часть людей отправляли к нему. При такой ситуации, когда шла непрерывная бомбежка, всем ли выдавал деньги главный бухгалтер или часть денег оставалась у него, сказать теперь трудно.

С железнодорожной станции прибежала наша хозяйка Мария с банкой патоки (имевшей большую ценность) и сказала: «Бегите туда, там много в цистернах патоки». Однако мы не пошли. Потом рассказывали, что одни пытались пробить дырку в цистерне, некоторым удавалось. Другие лезли наверх, черпали патоку через горловину. Очевидцы говорили, что, когда в одной цистерне патоки осталась половина, какой-то мужик нагнулся сильно через горловину, чтобы дотянуться ведром, сорвался и утонул в патоке. Грабежи продолжались.

5 августа мама уволилась с завода в связи с его эвакуацией. Для организованного выезда ничего не было сделано. Каждый действовал на свой страх и риск. Железнодорожная станция была разбомблена и не работала. Служащие разбежались. Транспорта для вывоза желающих уехать не находилось, как и подвод с лошадьми.

Витя окончил десять классов на отлично и пошел в военкомат с целью призыва в Красную Армию. Ему там ответили, что возьмут, когда он достигнет 18 лет, то есть в ноябре.

7 августа мама сказала, что раз уехать не на чем, то уходим из города пешком. Стали быстро собираться.

В первую очередь мы уговорили маму взять коллекцию марок, мотивируя тем, что она дорого стоит и впоследствии пригодится. Дальше решили брать сменные трусики, майки и пару рубашек. Мама взяла свое белье, два платья и шерстяную кофту. После долгих раздумий решили прихватить два ватных одеяла, так как после дневной жары вечерами и ночью было уже холодно. Из еды у нас было две буханки хлеба, два кило фасоли, десяток вареных яиц и все. Воду налили в две бутылки и в двухлитровый жбан с крышкой. В рюкзак напихали марки и еще кое-что. Одеяла затянули в рулон. Одежду засунули в кули из наволочек, перевязали так, чтобы можно было нести через плечо. Одеты мы были в полотняные брюки и футболки. На ногах сандалии.

Еще по одной паре брюк и по рубашке впихнули в наволочку.

Во время подготовки к уходу из города Марии и ее детей Нюси и Федьки дома не было. Они ушли подальше от бомбежек в станицу Незлобная к сестре Марии.

Утром 8 августа 1942 года мы вышли из Георгиевска и двинулись на восток.

В следующий раз я попал в Георгиевск только в 1972 году, через 30 лет. Дело было так. Я, моя жена Мери и 11-летний сын Вадик поехали в отпуск в Ессентуки. Мери собиралась лечиться по курсовке в одном из тамошних санаториев. Устроились на частной квартире. Мери начала лечение, а мы с Вадиком стали разъезжать по округе. Съездили в Кисловодск. Осмотрели его и загородные красоты. Путешествовали вдоль горной речушки до «Замка любви». В другой раз поехали в Лермонтов, залезли на Бештау. Красивейшая гора с различными скальными бухточками. Я шел вверх довольно тяжело, ноги были ватные, воздуха не хватало. Вадик поднимался в гору очень легко. Добрались до вершины, навстречу спускалась какая-то женщина. На вершине отдыхали минут 30. За это время подкрепились. Начали спускаться. Дошли почти до середины горы, как навстречу идет та же женщина, которую видели на вершине. Я спросил ее: «Тренируетесь». — «Какое там, — ответила она, — кошелек потеряла». Мы посочувствовали и продолжали спуск. В следующий раз решили поехать в Георгиевск. Было бы интересно вернуться на старые пепелища. Приехали!

Спросили у прохожих, где улица Ленинградская, и пошли. Надо было найти домик с номером 127. Долго шагали под палящим солнцем. Наконец отыскали дом с нужным номером. Зашли во двор. Там на стуле сидела сгорбленная старушка. Я спросил:

— Гордиенки здесь живут?

— Здесь.

— Можно Марию увидеть?

Старушка ответила:

— Это я.

— А я Гидон, жил у вас в 1942 году.

— Никакого Гидона не знаю.

— Как же, в 1942 году мы снимали у вас комнату. Семья, муж с женой с двумя сыновьями, Витей и Гидоном.

Старушка вскочила и бросилась мне на шею.

— Боже мой, а я думала, что погибли. Целый год не трогала ваши вещи. Все надеялась, что вернетесь, когда немцы уйдут. Потом настало голодное время, и стали продавать ваши вещи. Только ручная швейная машинка осталась. Она у Нюси, которая с семьей живет в станице Незлобная.

Я спросил, может быть, фотографии сохранились, в таком большом портмоне.

— Не видела. В вашей комнате жили немецкие солдаты.

Потом Мария угостила нас замечательным борщом, и я ей вкратце рассказал, что с нами случилось.

Мария же описала происходившее там. Мы узнали, что за Георгиевском, по дороге к станице Незлобная, рвы с 14 тысячами расстрелянных евреев. Она рассказала, что Петр не вернулся с фронта, у Нюси хорошая семья, Федька болтается то на свободе, то в тюрьме — непутевый. Мария просила передать привет Римме, моей маме. Мы распрощались с хорошими пожеланиями.

Но вернемся к 1942 году.

Мы пошли на восток. Слава богу, знали, в какую сторону идти. Поклажа оказалась большой. В первые часы мы этого не почувствовали. Шагали бодро, с хорошим настроением по грунтовой дороге, пролегающей по степи. Шли уже несколько часов. Стало вечереть. Посмотрели в сторону Георгиевска, а он был окутан пламенем, наверное, шла бомбежка. Мы шагали одни. Вокруг никого. Так и удалялись от Георгиевска. Попались кукурузные поля, и мы наломали початков. Проголодавшись, остановились, разожгли костер и сварили несколько початков кукурузы. Никаких мясных консервов у нас не было. Во-первых, они отсутствовали в магазинах, на базаре тоже. Во-вторых, сборы и уход наш из города были спонтанными, без тщательной подготовки. Еще какую-нибудь неделю назад нам и в голову не приходило, что возникнет ситуация, когда придется покидать дом. Хотя немцы и захватили Ростов и уже произошла таманская трагедия, когда из Керчи немцев выбили десантом с моря. Как стало известно позже, эта операция была авантюрной, и в результате мощных действий немецкой армии наши войска оказались сброшены в море. Керченский пролив окрасился в красный цвет от крови. Лишь немногим на подручных средствах удалось доплыть до противоположного берега. Несколько человек, переживших это, раненые, появились в Георгиевске. И сарафанное радио распространило известия о керченской трагедии. Любые органы были уже бессильны заставить людей держать язык за зубами. А пока мы шли на восток.

Когда стало смеркаться, мы услышали вдалеке взрывы, а через некоторое время над Георгиевском появилось яркое зарево. Видимо, бомбежка шла очень интенсивно. Стало темно. Мы расстелили одеяла и улеглись спать. Надо сказать, что действовали мы довольно легкомысленно. Нам и в голову не пришло, что в степи могут водиться волки, шакалы, лисы, змеи. Смелые мы были ребята. Тон задавала наша замечательная мама. Вот что значит пройти героическую школу с отрядом Иосифа Трумпельдора в 1918 году. Вот что значит пройти школу жизни в Палестине. Вот что значит выйти победительницей в борьбе за существование, когда осталась одна с двумя сыновьями после ареста мужа.

Миновал первый день. Наступило утро, и мы пошли дальше. Утром солнце еще было милосердным, но постепенно становилось все жарче и жарче. По такой жаре мы двигались вперед, пока еще не чувствуя усталости. Энтузиазма было сверх меры. Так мы шли целый день и опять почти никого не встретили на дороге. Иногда появлялись какие-то одинокие путники, но вопросов никто никому не задавал. Постепенно поклажа становилась все тяжелее и тяжелее. Одеяла показались пудовыми, и их мы первыми оставили посреди степи. Опять наступил вечер, и Георгиевск уже не был виден. Только наблюдались отблески пожаров. Мы не задумывались, что будет с нами, шли и шли вперед. Отойдя немного от дороги, легли на землю, тесно прижавшись друг к другу, мама в середине, а мы с братом по бокам. Пока не было слышно никаких голосов: ни человеческих, ни звериных.

В кромешной тьме над нами висел звездный купол, и мы свою судьбу отдали на волю случая. Утром встали, съели по кусочку хлеба и по вареному яйцу.

Снова вперед. Сколько мы прошли в первые два дня, трудно сказать, — 15, а может, 20 км. Самое главное — пока шли ноги. Мама тоже шагала бодро, хотя ей было уже 43 года, но с голыми ногами, что было большой ошибкой, которая обнаружилась впоследствии. Так мы шли день за днем. На дороге появились подводы с семьями. Пешее движение пока оставалось редкостью. Однажды мимо нас проехала большая фура, запряженная двумя лошадьми. На верхотуре сидел мой соученик, тоже отличник, Сергей Житченко. Наши взгляды встретились. Он смущенно улыбнулся, и фура проехала мимо. Отец Житченко был партийным работником горкома Георгиевска, и он позаботился о своей семье.

Ну а мы продолжали двигаться вперед. Однажды нас догнали две телеги с высокими бортами, в каждую были запряжены по две лошади. Одну телегу доверху заполняли мешки с мукой и прочими продуктами. В другой находился главный инженер арматурного завода с женой и маленьким ребенком. Главный инженер увидел нас, остановился, поздоровался. Он хорошо был знаком с папой, часто вел с ним какие-то разговоры. Это рассказывал папа. Их объединяли общие интересы. Мама тоже его знала. Его жена была полная красивая женщина. Главный инженер спросил, сколько дней мы идем, как себя чувствуем. Потом посмотрел на свои телеги и предложил сесть туда, приговаривая, что места хватит. Мы обрадовались. У мамы на глаза навернулись слезы благодарности за такое великодушие. Однако мы заметили, что его жена была не рада такой ситуации. Распределились так: мама села в телегу, где ехала семья главного инженера. Он сам правил лошадьми. Во второй телеге устроились я и Витя. Витя сел на облучок, рядом с возницей, родственником главного инженера. Я примостился сверху на мешках с таким расчетом, что время от времени мы будем меняться местами. И мы поехали. Двигались целый день, с остановкой на отдых и перекус, который у них был приличный, а у нас скудный. Это создавало неудобную ситуацию. Но с этим мы могли смириться. Мы сразу отказались от общей трапезы, несмотря на предложение главного инженера. Это был очень порядочный, интеллигентный человек. К вечеру, во время остановки, его жена в открытую устроила скандал, мотивируя тем, что ей неудобно ехать. Ей тесно, и она не намерена терпеть неудобства. Главный инженер был страшно смущен. Пытался урезонить свою жену, доказывал ей, что она прекрасно расположилась в телеге с полностью протянутыми ногами. Мама сидела, скорчившись, и никак не мешала. Главный инженер растерянно смотрел на нас. Мы сошли с телеги и остались посреди степи.

Расположились на ночлег. С питанием и водой стало совсем худо. Мы перешли на подножный корм, Где кукурузы наломаем, где яблок нарвем, если попадались сады. С водой тоже была проблема. От встречавшихся людей слышали, что из колодцев воду брать опасно, могут оказаться отравлены чеченцами или кабардинцами. Дождей не было. Иногда в степи попадались старые лужи. Брали тряпку и через нее сосали воду.

Уже чувствовалась усталость. Как-то я подошел к бредущей в одиночестве лошади. Она обрадовалась, что обрела хозяина. Я залез на нее. Загрузили нехитрую поклажу и тронулись. Я сидел верхом, держась за гриву. Казалось, что все идет хорошо. Обрадовались подмоге. Через несколько часов я почувствовал, что попа стала гореть, но сразу ничего не понял. Когда мы остановились отдохнуть, я слез с лошади. Боль охватила всю попу. Я еле-еле двигался. Засунул руку в определенное место, а там что-то сбитое кровавое. Пришлось с лошадью попрощаться, а она этого очень не хотела.

Несколько дней я шел непонятно как. Нечем было помазать больное место. Садиться я не мог, во время отдыха лежал, терпел. Жара усиливалась. На ногах у мамы появились ожоги от палящего солнца, превращавшиеся в язвы. Мама держалась стойко и не подавала виду.

По асфальтированному шоссе двигались военные машины с грузом и наши воинские части. Попадались отставшие солдаты, измотанные жарой. Говорили, что на таких нападали чеченцы. Однажды я подошел к военной машине и предложил купить часы английской марки «Твенвач», которые мне подарил папа перед мобилизацией в Красную Армию. Эти часы прошли Палестину и советские лагеря. Водитель отказался. Я подошел к другой машине, к третьей. Там водитель, посмотрев на часы, предложил поменяться на черные армейские, английского производства, ботинки. Я взглянул на свои рваные сандалии и согласился.

В населенные пункты мы не заходили. Они находились в стороне и были видны издали. Но мы туда никогда не сворачивали, не доверяли. Ходили слухи, что чеченцы, казаки ждут немцев. Ситуация оставалась неясной. Мы продолжали идти. Путь держали до Махачкалы, к Каспийскому морю, а там пароходом и на восток. Но до этого было еще очень далеко. Так мы дошли до моздокских степей. Нас окружали солончаки и пески — ситуация жуткая. Но нам в какой-то момент повезло, если так можно сказать.

Однажды мама увидела у дороги плачущую женщину и двух девочек моего возраста. Мама подошла к ним и спросила, что за беда стряслась с ними. Женщина рассказала, что она зампредседателя колхоза с Украины. Согласно заданию гнала скот, коров и овец, с помощью преданных ей чабанов. В одной станице в это время налетели немецкие самолеты и стали бомбить. Чабаны на конях в суматохе бросили скот и вместе с подводами, на которых находились их семьи, скрылись. Теперь она не знала, что ей делать. Она член партии, награждена орденом Трудового Красного Знамени и должна пригнать скот в Махачкалу и сдать его на сборный пункт. Мама спросила, а где скот. Та указала на низину, где мы увидели стадо овец и коров. Рядом были стреножены две мощные лошади, запряженные в телегу с высокими бортами. Мы предложили ей помощь при условии, что мама поедет на телеге и нас будут кормить. Мы, я и Витя, погоним скот. Председательша обрадовалась. Познакомились. Мы называли ее тетя Маня, а девочек — Ева и Софья.

Началась наша жизнь погонщиков. Как вспомню эту эпопею, так волосы дыбом становятся. Наша работа чабанов началась с того, что нас хорошо накормили. Потом пошли непростые трудовые дни. 400 овец и 100 коров почувствовали, что их гонят не профессионалы, и шли с большой неохотой. Председательша руководила, научила нас кричать: «Аря, Аря, Аря». Мы с братом дружно вопили, но скотина не очень стремилась выполнять наши команды. Мы бегали вокруг них как ошалелые и кричали: «Аря, Аря, Аря». Оказалось, что коровы и овцы из еврейского колхоза и упрямства им было не занимать. Одна надежда оставалась, что здравый смысл возобладает и они поумнеют. Поймут, что если не будут двигаться, то подохнут посреди раскаленной степи. Наконец скотина поняла ситуацию и стала шагать резвее. Никогда не забуду перегон через конопляные поля. Высотой выше человеческого роста, они тянулись на километры. Грунтовая дорога, идущая через эти поля, была узкая, и скотина разбрелась по всему полю. Я, Витя и девчонки председательши продирались через поля, сгоняли скотину в кучу. Стоял сплошной бедлам из нашего крика, блеяния овец и мычания коров. С неимоверным трудом, откуда только брались силы, мы, начав двигаться по конопляному полю утром, к сумеркам вырвались из этого плена. Было видно на глаз, что стадо поредело. Собрали животных, и тут неожиданно подул прохладный ветер, стадо оживилось и помчалось вперед. Мы еле поспевали за ним. Через некоторое время свершилось чудо — появилась мелководная речушка. Стадо влетело в воду и стало жадно пить, горько вздыхая о своей тяжелой судьбе, постепенно переходя на радостное блеяние и мычание. Мы тоже впрыгнули в реку и, не раздеваясь, если это можно было назвать одеждой, стали с визгом и криком купаться, жадно пить эту воду, не задумываясь о последствиях. Мама кричала нам, чтобы не пили сырую воду, надо кипятить. Мы не обращали внимания. Все-таки вода была проточная, и нас, как и раньше, пронесло. За время всего нашего путешествия в чудовищных антисанитарных условиях мы ни разу не подхватили дизентерию или другие инфекционные болезни. Наверно, это произошло благодаря нашему почти беспризорному детству в Орле. А может, и благодаря особенностям моего и брата организмов.

Мы впервые за многие дни получили такое облегчение и сброс длительного напряжения. Наше состояние подхватили и девчонки. Они были отличными друзьями, что проявилось и в другом. Хозяйка-председательша кормила нас, как я уже говорил, на бивуаках. Разжигали костер, и она варила в основном мамалыгу, иногда рис, делала супы из сушеных грибов, иногда из мясных консервов. Изредка давала по кусочку копченого мяса. Телега, запряженная двумя битюгами, была с высокими бортами и больше чем наполовину была забита тюками, мешками и ящиками. Хозяйка кормила нас расчетливо, не очень сытно, несмотря на адскую работу. Мы же радовались и этому. Но девчонки были недовольны и возмущались. Они втайне нас подкармливали, таская у Мани копченую колбасу и окорока в разумных количествах.

Пятнадцатилетняя Ева, по-моему, влюбилась в Витю. Все время старалась быть с ним рядом. У меня с обеими девочками сложились хорошие, дружеские отношения.

Как следует поев у реки и отдохнув до утра, мы двинулись дальше. Мы стали умелыми погонщиками и скоро достигли Терека. Перешли мост и начали подниматься в гору. Тут впервые рванул ливень, который снова взбодрил нас и скотину. Так мы гнали скот, мама ехала, и мы были счастливы. Разные трудности продолжались, но мы их не замечали. Ведь по дороге шли только мы, и без столкновений человечество не может жить. Мы все преодолели!

Особых приключений пока не случалось. Миновали Чечню и шли по Дагестану. Подходили к председательше местные и предлагали продать скотину. Но тетя Маня, несмотря на то, что могла стать миллионершей, ни на какие уговоры не соглашалась. Настоящая была коммунистка, преданная советской власти и лично товарищу Сталину. Мы уже стали бояться, что ночью на нас могут напасть, и жались к другим погонщикам скота, которых было немало. Мужики подходили к нам, заговаривали и удивлялись и восхищались, как пацанье сумело гнать такое стадо. А мы, вальяжно закуривая, не стесняясь мамы, строили из себя взрослых и бывалых людей. Сегодня, на склоне лет, невозможно представить, что это было!!!

Вот уже миновали Хасавюрт, и совсем немного осталось до Махачкалы. Гнать скот стало легче, так как жара сменилась ливневыми дождями. Но очень чувствовалась усталость. Иногда мы целыми днями отдыхали, но силы как-то не прибавлялись. Мама нас подбадривала, гордилась нами, и это придавало духу. И так продолжали путь. В середине сентября показалась Махачкала. Наконец мы достигли ее. Председательша выяснила, где находится пункт по приему скота. Мы погнали его по какой-то окраиной улице и достигли нужного места. Заняли очередь и стали дожидаться своего часа. На это ушло два дня. Наконец председательша сдала стадо и получила необходимые документы.

Наша миссия закончилась. Начались прощания, объятия.

Председательша, несмотря на то, что была женщиной жесткой и внешне не проявляла каких-то горячих чувств, горячо благодарила за помощь. У нее на глазах появились слезы. Ее дочь Ева и племянница Софья расплакались и очень горячо прощались с нами.

Председательша Маня не рассказывала нам, что она собирается делать дальше. Однако она была практичной, и я уверен, что она распорядилась с большой выгодой своим ценным добром — лошадьми и телегой.

Она знала, что мы собираемся в Махачкале сесть на пароход и пересечь Каспийское море. О своих дальнейших планах Маня говорила туманно, да нам и не надо было знать. Председательша дала нам немного копченого мяса, попрощалась и ушла.

Денег у нас было очень мало. Нам даже в голову не приходило найти комнату в каком-нибудь доме. Стали искать парк, лужайку, но и это оказалось непростым делом. Город был забит беженцами, в основном его приморская часть. Никто не хотел удаляться от пристани в надежде сесть на пароход. Наконец мы нашли местечко недалеко от пристани на травке и там расположились.

Рано утром в первую очередь мы помчались на море. Хорошо искупались, освежились. Затем на берегу разложили свои футболки и трусы, оставшись в брюках. Галькой стали колотить швы одежды, в которых поселились несметные полчища вшей. Но этого было недостаточно, кроме того, мы боялись, что футболки порвутся. Пытались просто прожарить их на солнце. В какой-то момент мне показалось, что футболка ползет. Я схватил ее, надел и нырнул в море. Морская вода немного подействовала, и футболка стала чище. Потом с помощью гребенки начал вычесывать вшей из головы.

Немного просушившись, мы пошли по берегу. Народу там толклось очень много. Мы прислушались к разговорам бывалых. Узнали, что когда появляется пароход и загружается людьми, то идет на Астрахань. Бывалые говорили, что это не очень хорошо, так как в направлении Сталинграда может произойти наступление немцев. Разобраться в обстановке было очень трудно, не имея достоверной информации. Дальше мы стали искать эвакопункт для получения горячей пищи. Нашли его на железнодорожной станции, где стояла огромная очередь. Простояли целый день, но бесполезно. Еды на всю очередь не хватило. Нам сказали прийти на другой день. Но уходить было нельзя, следовало находиться здесь до следующего утра. Почему-то мы не захотели дежурить, наверное, очень устали. Подарок Мани, копченое мясо, мы быстро съели. Надо было чем-то питаться в другие дни. Мы стали искать, что можно приобрести из еды. Зашли в продуктовый магазин. Купили две банки маринованной селедки. Пришлось ее есть, запивая водой.

Уходить далеко от пристани мы боялись. Вдруг придет пароход. Ситуация была суматошная. Я стал ходить по дворам и рыться в мусорных ящиках. Иногда кое-что удавалось найти, но недоедание начинало давать о себе знать. В Махачкале мы уже находились три дня. Пароходов все не было. Еды достать стало невозможно. Встал вопрос: что делать?

На четвертый день я поднялся утром и пошел побродить по городу один. У Вити всегда был хороший сон, утром с пушкой не разбудить. Проходя по одной из центральных улиц, я увидел длинную очередь в магазин. Судя по внешнему виду, стояли в очереди местные. В одну дверь запускали по несколько человек, а из другой выходили. Я в какой-то момент через вторую дверь заскочил внутрь. Там шла продажа хлеба по документам. Я огляделся и вдруг увидел, что на подоконнике лежит буханка хлеба, а рядом никого нет. В висках забила кровь, голова закружилась. В состоянии умопомрачения я схватил эту буханку и выскочил через свободную дверь. Тут же за мной бросилась толпа с криком «Держи вора».

На улице были одиночные прохожие. Я бежал по мостовой и слышал топот ног за собой. Понял, что мне не уйти. Обернулся и бросил хлеб в разъяренную толпу. Воспользовавшись замешательством преследователей, я свернул в какой-то переулок и оторвался от них. Маме и Вите я ничего не сказал. Потом мы с Витей пошли на базар и купили несколько початков кукурузы. Базар был большой и богатый с запредельными ценами. Купить что-то еще мы не имели возможности. Да и кукуруза оказалась очень дорогой, а деньги наши почти кончились. Потом мы пошли с Витей почиститься и искупаться в море. На берегу нашли осколок зеркала. Я посмотрел в него на себя и не узнал. На голове местами появились седые волосы.

Убедившись, что нам из Махачкалы не выехать на восток, мы решили отправиться в Баку. Молва говорила, что в Баку легче сесть на пароход. Пошли на железнодорожный вокзал. Там скопилось очень много народа. Нормально сесть в поезд было невозможно. Мы метались между составами. Затем увидели товарняк с грузом. В некоторых вагонах и платформах стояла охрана. Мы зашагали вдоль состава. В конце увидели платформу, загруженную рельсами. На ней уже сидели люди. Мы подошли к ним и спросили, куда идет состав. Узнали, что на Баку. Другого выхода не оставалось. Залезли на платформу и сели на рельсы. Надо было держаться, чтобы не упасть с платформы. В общем, кое-как зацепились. Положили свою ценную поклажу, чтобы она тоже не сползла. Ведь там была наша коллекция марок. Другого нам ничего не требовалось. Мы ее сохранили, пронеся через Кавказ. Наконец поезд отправился. Наступила ночь. Мы дремали сидя. Вдруг среди ночи раздался пронзительный женский крик: «Абрам, а где мои галоши?» В ответ — взрыв хохота дремавших пассажиров. Наконец поезд пришел в Баку. Очень хотелось кушать. Стали искать эвакопункт на железнодорожном вокзале. Нашли! Повезло!

Встали в длинную очередь, но она шла быстро, и через час мы получили еду в свой бидон. Туда нам положили суп, кашу и несколько кусочков мяса. Подкрепились очень хорошо и ринулись на пристань. Опять увидели огромное количество беженцев. Стали наблюдать, что происходит. У причала стоял пароход. Посадку еще не открыли. Мы спросили, каким образом она проводится. Нам ответили, что сперва была очередь с нумерацией. Когда началась посадка, все перемешалось. Давка была на грани убийства или искалечивания. Увидев такое, мы поняли, что на этот пароход нам не попасть. Нашли место для ожидания и ночлега в садике на 22-й пристани. Номер узнали на щите. Переночевали. На другое утро снова увидели у пристани многотысячную толпу. Пароходов у причала не было.

Витя, видя такую ситуацию, стал уговаривать маму, чтобы она отпустила его и разрешила ему пробиваться на пароход одному. Мама перепугалась из-за подобного предложения, да еще в такое смутное время. Витя настаивал, аргументируя тем, что одному, да еще парню, легче пробиться на пароход.

Дальше он убеждал ее тем, что 9 ноября 1942 года ему исполнится 18 лет и он к этому времени должен во чтобы то ни стало добраться до Урала, в Свердловск, а там поступить в Уральский политехнический институт или явиться в военкомат для призыва в Красную Армию. Общая наша цель была добраться до Свердловска, а затем в Сысерть, где жила тетя Женя с семьей после эвакуации из Орла. Мы снова подошли к толпе, ждущей парохода, и поняли, что на самом деле пробиться втроем будет очень сложно, особенно маме. Она просто не сможет работать локтями, ругаться, кричать, как это делалось в той огромной толпе. Было неизвестно, когда мы попадем на пароход, и мама дала согласие. Мы стали готовить Витю к уходу. Сумку мы отдали Вите. Туда он положил свои документы: паспорт, аттестат зрелости, — а также адрес тети Жени. На эвакопункте нам еще раз удалось получить еду, в том числе немного хлеба. Все, что можно, мы отдали Вите, а также почти все оставшиеся деньги. На другое утро к причалу подошел пароход, и началось невообразимое. Это было бурлящее море, которое перекатывалось то назад, то вперед, то влево, то вправо. Если упасть — затопчут. Крики, рыдания, плач детей. Милиция пыталась навести порядок, но это было бессмысленное занятие. Витя врезался в толпу. Какое-то время мы его видели, а потом он исчез.

Мы стали с мамой жить вдвоем. На душе было не очень весело. Все мысли занимал Витя. Прошел день, два, три. Мы метались в отчаянии от невозможности попасть на пароход. Вели полуголодный образ жизни. Что делать? Мысли путались. Уже наступил конец сентября. Лето уходило, ночью становилось прохладно. Одежда осталась никудышная. Спать на земле, прижавшись друг к другу, было не очень уютно. Как-то утром мы подошли к пристани и увидели, что у причала стоят три пассажирских парохода. Мы поняли, что это наш шанс. Вошли в толпу и, как только началась посадка, стали двигаться вместе с остальными. Вот под самую завязку загрузился первый пароход и через некоторое время отошел от причала. Мы с мамой крепко держались друг за друга, чтобы толпа не разнесла нас в разные стороны. Подошел к причалу второй пароход. Мы медленно двигались вперед, мотаясь из стороны в сторону. Через несколько часов загрузился и второй. Был уже вечер. Судно отошло от причала. Под светом прожекторов приблизился третий пароход. Мы двигались, уже близок был вход на причал, а там по сходням на корабль! Волнение охватило нас — удастся ли сесть на этот пароход!

Все ближе и ближе мы подходили, уже наступила глубокая ночь. Вот наконец мы попали на причал, затем на сходни и оказались на пароходе, забитом людьми. Куда идти, где устроиться? Команда парохода помогала. Один матрос сказал, что можно найти место на верхней палубе, и показал, как идти туда. Добрались. У бортов все оказалось забито. В середине палубы еще оставались места, и мы расположились там. Через некоторое время и верхняя палуба была забита до отказа. Под утро пароход отчалил. Плыли потихоньку, сидели скорчившись, дремали. Начали неметь ноги. Хотелось пошевелить ими, походить, но сделать это было невозможно, так как все забито людьми. Проходов не осталось. Терпели.

Чувствовали, что пароход начал раскачиваться, причем с каждым часом все сильнее и сильнее. Разыгралась настоящая буря. Возникли огромные волны. Многих мутило. Подойти к борту было почти невозможно. Люди оказались не очень способны помочь друг другу в этой ситуации. Борт облепили наклонившиеся пассажиры. Те, кому стало плохо и не удалось пробиться к борту, блевали в рукав. Мама вспомнила, что, когда мы в 1931 году отплывали из Хайфы в Италию, пароход тоже изрядно швыряло. Я этого не помню. На бакинском пароходе была проблема пробиться к туалету. Многие стали делать под себя. Воздух наполнился миазмами. Кругом стоял детский плач, ругань. Мама мужественно держалась, терпела. Я не отставал. На баке сидел какой-то мужик. Он все время балагурил, и вокруг раздавался смех сквозь слезы. Мы были благодарны ему за отвлекающие действия.

Так продолжалось несколько часов. Буря начал утихать, мы поплыли дальше. Наконец на горизонте показался Красноводск. Подплыли мы к причалу обкаканные и вонючие. Самочувствие было отвратительное.

Выйдя с парохода и посмотрев на него, мы увидели, что он потерял свой естественный цвет. Пошли разговоры о перегруженности. Если бы буря продолжалась еще несколько часов, то неизвестно, какая судьба нас ожидала бы. Очень хотелось есть. Пошли искать эвакопункт. У нас осталось буквально несколько рублей. Увидели туркмена, продающего белый лук и дешево. Туркмен сказал, что лук сладкий. Купили несколько штук, а также два стакана воды и сделали «мурцовку», накрошив в воду лук. Поели, возбудили желудок еще больше. Вода была невкусная, опресненная и стоила дорого — рубль за стакан. Пошли на вокзал, надеясь там найти эвакопункт. Отыскали его, там опять обнаружилась большая очередь, но нам повезло — получили еду. Поели, оправились и ожили. Поездов не было. Когда будут — неизвестно. Вокзал забит людьми в туркменскую жару. Расположиться негде. Пошли в город.

Еще раньше мы заметили, что возле пристани есть палисадник, в котором и расположились. Мама осталась, а я зашагал вдоль причала. Увидел, что стоят несколько не наших пароходов. На них люди в незнакомой форме. Кто такие — мне неизвестно. Возле одного из пароходов собралась толпа мальчишек. Подошел и я и увидел, что с пароходов что-то кидают, Оказалось — шоколадки, вот мальчишки и бросались за ними. Так забавлялись поляки. Я тоже поучаствовал в этой кутерьме. На пароходе стоящие у борта гоготали. Стало противно. Ушел. Потом узнал, что на пароходе были солдаты и офицеры польской армии Андерса, готовящейся отплыть в Иран. Участвовать в войне с немцами на стороне СССР они отказались. Наверное, держали обиду на СССР за участие вместе с немцами в разгроме Польши в 1939 году.

Наконец на железнодорожной станции появился пассажирский состав, который стал забирать всех подряд. Я и мама сели в один из вагонов без особого боя. В нашем купе также появились два военных летчика. Ребята оказались славные. Разобравшись, что к чему, они стали угощать нас тушенкой, печеньем. Мы поехали в хорошем настроении. Только время от времени охватывало беспокойство, что там с Витей. Думали мы и об отце, жив ли он. Мучила полная неизвестность. Поезд то двигался интенсивно, то останавливался на длительное время.

Но самое главное — мы ехали вперед, день, другой. Достигли станции Чарджоу. Летчики были веселые, улыбчивые. Все время шутили, подогревая себя водочкой. Подбадривали нас. Говорили, что сейчас пора тяжелая, но временная. На Урале и в Сибири собирается мощный кулак. Многие заводы успели эвакуироваться и уже работают на полную мощность. После Чарджоу поезд встал на одной станции, и кто-то сказал, что здесь есть эвакопункт, где можно получить еду. Я выскочил со своим бидоном и поспешил к эвакопункту. Он почему-то находился не на станции, а в отдельном домике, метрах в ста от нее. Я добежал до эвакопункта. Минут через пять получил еду и помчался обратно. Добежал до станции и увидел, что поезда на путях нет. Я заметался, стал бегать по рельсам, смотрел на другие пути, не веря своим глазам. Ведь поезда на каждой станции стояли долго. Куда делся поезд? Этого не могло быть! Я ведь быстро получил еду. Может, его куда-то перегнали? Но поезда нигде не увидел. Я растерялся, не знал, что делать. Меня охватило отчаяние. Затем я взял себя в руки и пошел к начальнику станции. У него было много народа. Я дождался, когда он освободился, и рассказал ему о своей беде. Он объяснил, что сообщить моей матери не может, так как у него связь только с машинистом, другой обслуги в поезде нет. Посоветовал сесть на ближайший поезд и ехать до Самарканда, не выходя ни на какой промежуточной станции. Объяснил, что поезда идут по-разному. На одних станциях останавливаются, на других нет. Мать тоже должна была сообразить, как не разминуться.

Я стал ждать поезд. Через несколько часов он подошел. Я хотел войти в вагон, а меня не пускали занявшие его люди. Я в другой вагон — там то же самое. Никакие объяснения, что я отстал от поезда, в котором ехала мама, не вызывали сочувствия. Так получилось везде. Проводников в поезде не было, одни беженцы. Они установили свою охрану возле входных дверей. Наверное, испугались моего вида: в разорванной футболке, в холщовых черных брюках и полудраных сандалиях. Лицо грязное. Волосы торчком, давно не стрижены. За время ухода из Георгиевска я ни разу не стригся. Обходя вагоны, я добежал до хвоста поезда. Там была прицеплена платформа с бетонными кольцами большого диаметра, высотой более метра. Я забрался на платформу и стал ждать отхода поезда. По закону подлости этот состав стоял на станции довольно долго. Наконец он отправился. Мне хотелось, чтобы он двигался быстрее. Может быть, удалось бы догнать поезд с мамой. Проезжали мелкие станции, я смотрел на перрон: вдруг маму увижу. Останавливались кое-где, и я продолжал постоянно глядеть на перрон. Мамы не было, что хорошо. Других поездов не видел. Наступил вечер, а затем и ночь. Стало очень холодно. Я залез на бетонное кольцо, спустился внутрь и стал растираться, чтобы не замерзнуть. Всю ночь то дремал, то растирался. Вот наступило утро, и выглянуло солнце. Все ехали, ехали, а то подолгу стояли. Где же Самарканд? С горя я съел всю еду в бидоне. Снова стало смеркаться.

И вот показался Самарканд. Солнце начинало садиться, поезд медленно въезжал на станцию. На горизонте была видна уже только половина солнца. Если оно скроется полностью до прибытия, то сразу станет темно. Возникнет вопрос — как искать маму? Я сидел на кольце и осматривался вокруг. Вся станция была забита людьми. Как я найду маму в такой толпе? Поезд шел медленно. Вдруг раздался душераздирающий крик: «Гидон, Гидон!!!» — и я увидел маму, стоящую между путями. Соскочил с платформы. Мы горячо обнялись и плакали от радости. После того как мы успокоились, мама рассказала, что, когда поезд начал движение без меня, она ринулась к выходу, оставив пожитки. Ее схватили военные и сказали, чтобы она не делала этого и что я, наверное, сел в другой вагон. Прошло пять-десять минут, а меня не было. Тогда она впала в отчаяние. Военные утешали ее и говорили, что сын сообразит и поедет до Самарканда, так как впереди нет других больших станций. И чтобы она нигде не выходила, чтобы не разминуться со мной. Доехав до Самарканда, мама встала между путями и так простояла полтора дня. Ее терпение увенчалось успехом.

На станции мы стали выяснять, есть ли поезда, идущие до Свердловска. Таких не было. Сказали, что надо ехать до Ташкента.

Куда ехать? На какие деньги? У мамы сохранилась красивая шерстяная кофточка, и мы ее продали. В магазинах продукты шли по карточкам. В свободной продаже ничего не было. Мы отправились на базар. Вот это да! Разве только птичьего молока нет. Купили несколько лепешек и немного винограда. Тут же съели. Вот это вкуснятина — лепешки. По базару сновали ватаги мальчишек. Крали все, что плохо лежало. Постоянно раздавался визг узбечек и крики узбеков из-за потрошивших их ватаг, которые моментально уносили ноги. Упаси бог попасться в руки узбекам. Убьют! Я никакой попытки не делал, вспоминая Махачкалу.

Дальше мы пошли в центр города поискать какой-нибудь садик, где можно расположиться на ночлег. Шли, машинально читая объявления, наклеенные на столбах и стенах. Вдруг на одном столбе на глаза попалось: «Производится вербовка на строительство химического комбината в Березниках Пермской области. Обеспечиваем командировочными и рейсовыми карточками на хлеб». Тут же адрес вербовочного пункта. Где эти Березники, мы представления не имели. Поняли, что это единственный выход из создавшегося положения. Нашли вербовочный пункт. Узнали, что Березники находятся на Северном Урале. Нам объяснили, чтобы мы не пугались зимы. На месте дадут теплую одежду и жилье. Мы посчитали, что это лучший вариант, и никакого другого выхода нет. Сами доехать без денег не сможем. Заполнили анкеты, сдали документы: мамин паспорт и мое свидетельство о рождении. Узнав, что мама — экономист-бухгалтер, там обрадовались. Такие специалисты им были просто необходимы. Мне же предстояла работа непосредственно на строительстве, что меня не пугало, и я им об этом сказал. Вербовщики сообщили, что отправлять будут как можно скорее, как только наберут команду на весь состав поезда. Далее предупредили: будьте недалеко от вербовочного пункта, заходите каждый день. Мама спросила, не может ли вербовщик выдать уже сейчас деньги и рейсовую карточку на хлеб на несколько дней. Тот ответил, что не может. Раньше делали так, но были случаи, когда люди, получив деньги и карточки, на сборный пункт не являлись, оставив документы. Только в день отправки получите хлеб и командировочные на пять дней. Мы ушли.

Проходя по одной из улиц, увидели чайхану. Так захотелось выпить чаю, который мы не пробовали уже несколько дней. Зашли. Там сидели в основном узбеки с седыми бородами, попивали чай из пиал и беседовали. Мы купили чай и примостились за низеньким столиком. Затем я заметил, как один из узбеков, не допив до конца чай, выплеснул его остатки через голову в портрет Буденного, висевший на стене. Оказывается, так узбеки мстили Буденному за подавление басмачества в 20-х годах.

Однажды на улице я видел, как подвыпивший мужик подошел к старому узбеку и спросил: «Что, зверь? Буденного любишь?» Тот рассвирепел:

«У Джааллб ананнски кутак». У узбеков было прозвище: «зверь».

Прошло несколько дней. Однажды на вербовочном пункте объявили о дне отъезда. В указанный день мы явились на железнодорожную станцию. Нам указали вагон, и мы вошли туда. Заняли верхнюю и нижнюю полки. Вагон был разделен фанерной стенкой на две половины с одним входом. В нашу половину стали заходить люди. В окне я и мама заметили, как пять молодых женщин горячо прощались с плакавшими узбечками. Затем они, все в слезах, вошли в вагон на нашу половину. Заняли соседнее купе и боковую полку. Эти девушки были одеты в легкое платье, как и мы, и имели с собой только ручную кладь. Мы поняли, что они такие же голодранцы, как и мы. Затем к нашему входу подошла семья с чемоданами и мешками, которые тащили носильщики.

Наконец поезд тронулся. От всех переживаний мы очень устали. Впервые за два с лишним месяца мы почувствовали себя в безопасности и защищенными. Легли на полки с матрасами и заснули. Утром проснулись. Познакомились с соседями. Они держались отчужденно, кроме девочек. Завязались обычные поездные отношения. В течение дня мы познакомились и с теми пятью девушками. Появилась взаимная симпатия. Они рассказали, что попали в Среднюю Азию, в Самарканд из Ленинграда, пережив первую блокадную зиму. Их вывезли через Ладожское озеро по Дороге Жизни. Родители их всех остались в Ленинграде, кроме одной, Полины, одинокой и старше других. Обе руки у Полины украшали наколки. Можно было предположить, как сложилась судьба этой женщины. Позднее она рассказала маме о своей воровской жизни, о тюрьмах, где провела немало лет. Полина оказалась отличной, на редкость отзывчивой женщиной, впрочем, как и остальные. Родители всех девушек были рабочей аристократией с Путиловского завода. Они отдали дочерям, тоже трудившимся на этом заводе, все семейное золото, и его было немало. За короткое время нахождения в Самарканде они проели все золото, всю имеющуюся одежду, и это несмотря на прикрепление к специальным столовым, предназначенным для ленинградцев. Все время хотелось есть, они постоянно плохо чувствовали себя. Им порекомендовали уехать из Самарканда. Говорили, что жара убьет их. Так они и завербовались в Березники.

Свой полученный хлеб, пять кило, я разрезал на ломтики, разложил на верхней полке, чтобы просушить его и превратить в сухари. Так их было легче сохранить и растянуть на пять дней. Другая еда добывалась на станциях на рейсовые деньги. Не густо было, но и за это спасибо.

Наши соседи вначале вели себя нормально, но потом между мужем и женой начались трения. Однажды их ссоры перешли в громкие упреки. Волей-неволей мы услышали, в чем дело. Муж предъявлял претензии: «Ты такая некрасивая, и я ничем не выделяюсь, а почему-то дочери красавицы. Тут дело нечистое. Ты мне изменяла».

Эта волынка длилась всю нашу совместную поездку. Нам эти ссоры мешали жить, и мама вмешалась. Она объяснила, что такое бывает и наверняка дочери похожи на близких родственников из прошлых поколений. На короткое время устанавливался мир. Потом все начиналось сначала. Дочери все слышали и реагировали по-разному. Старшая язвила. Отца презирала.

Мы все больше и больше сближались с ленинградками. Проводили много времени в их купе. Через два дня выяснилось, что они свой пятидневный хлеб съели. Тогда я предложил организовать коммуну. Отдать мне свои рейсовые карточки, и я с еще одной энергичной девушкой Верой будем выкупать хлеб, сушить его и выдавать порциями. Все девушки согласились, и началась коммунная жизнь. А пока мы с мамой поделились с ними своими сухарями. Поезд шел очень медленно и часто останавливался. Постоянно пропускали воинские эшелоны.

В целом ленинградки были веселые хохотушки, шутили, балагурили, но часто возвращались к своей жизни в первый год блокады. Вспоминали голод, смерть близких, и начинался плач. Мама по-матерински утешала их, подбадривала, как могла. Они постоянно проклинали Жданова — первого секретаря обкома, говоря, что по его вине были разбомблены знаменитые Бадаевские склады, в которых находились огромные запасы продуктов. Жданову с первых дней войны советовали срочно вывезти продукты со складов и рассредоточить их по всему городу. Он же выслуживался перед Сталиным и заявлял, что ни одна бомба не упадет на Ленинград. Немцы нарушили обещания Жданова. Однажды немецкие самолеты ворвались в небо Ленинграда и разбомбили именно Бадаевские склады и сожгли их. Едкий запах сгоревших продуктов стоял несколько дней, распространяясь по всему Ленинграду.

Мы уже ехали по Казахстану. Однажды состав остановился среди степи на очень маленьком полустанке. Откуда ни возьмись появились казашки с арбузами. Мы купили их на всех, и поезд тронулся. Во время медленного движения состава мужчина соскочил на ходу со ступеньки вагона, вырвал из рук стоящей рядом казашки большой арбуз и снова заскочил на подножку. Все длилось секунды. Казашка пронзительно закричала, и вся степь огласилась воплем. Но женщина быстро одумалась и засмеялась, махнув при этом рукой.

Мы ехали дальше, миновали разные станции. На многих лежали большие кучи соли. Наш сосед отчаянно переживал, что эти кучи не его. Все знали, что соль стала дорогим продуктом. Заимеешь соль — станешь богатым человеком. Будет намного легче переносить тяготы войны. Но все знали и другое: если попадешься на воровстве соли, то 10 лет обеспечено. Сосед на каждой станции, на которой мы стояли, выходил, вздыхал, мучился, видя эту кучу денег. Однако взять боялся, хотя казалось, что соль не охраняется. Потом пошли слухи, что немало людей сняли с поезда за кражу соли.

Когда достигли Орска, надо было идти выкупать хлеб. Мы с Верой отправились в магазин, который находился на станции. Стояла очередь. Хлеб взвешивали на грузовых весах. Двигались мы медленно. Наконец подошел и наш черед. Продавщица стала взвешивать причитающийся нам хлеб. Взвесила, и мы стали снимать хлеб, засовывать его в мешки. Тут мы обнаружили, что нам перевесили хлеба — дали на шесть буханок больше. Сердце отчаянно застучало — что делать? Вернуть или оставить себе? Посмотрев на цветущую продавщицу, решили, что лишний хлеб сохраним, он нам не повредит, и скорее убрались. Вернулись на перрон, а поезд ушел!

Не растерялись, но хлеба было много и непросто тащить его в мешках. Стали ждать следующего поезда. Пришел пассажирский. Мы объяснили проводнику, что отстали от поезда завербованных. Он пустил нас в тамбур. Постояв немного, отправились дальше и через два-три часа догнали свой поезд. Нас встретили с восторгом, а узнав, что мы еще и с дополнительными буханками хлеба, нас стали пылко целовать. Мы с Верой чувствовали себя героями.

Всю дорогу резались в карты, меньше в домино, изредка читали газеты. Интересовались в первую очередь сводками с фронтов. Сводки были неутешительными, но пессимизма никакого не чувствовалось. Все верили в победу. Мимо нас шли многочисленные воинские эшелоны. Поэтому мы часто стояли на остановках. У старшей дочери наших соседей были шахматы, и я с ней с удовольствием играл. Она играла очень прилично, и получалось неплохо. Погода стояла солнечная и сухая, и я снова полез на крышу сушить хлеб. Конечно, весь хлеб туда не вытаскивал, по три буханки.

Скоро мы покинули Казахстан. Наступили холода, и сушить хлеб стало невозможно. Я его просто проветривал, чтобы он не зацвел. Ленинградкам было тяжело. Хронический голод давал о себе знать, но они терпели. Мама их постоянно подбадривала. Была уже вторая половина октября. Поезд двигался все так же медленно. Через несколько дней мы достигли Челябинска. Вышли на перрон вокзала. Там мама встретила председателя завкома арматурного завода. Он рассказал страшную новость. Погиб главный инженер с семьей. Был налет немецких самолетов на движущиеся цели в степи, и очень многие погибли. Как он узнал об этом, я не в курсе. Может, Бог покарал главного инженера за то, что они выбросили нас посреди степи.

Наш поезд пошел дальше. Следующей большой станцией был Свердловск. В пути ленинградки разговаривали с мамой о многом, поверяя ей свои жизненные секреты, советовались с ней. Со своей стороны мама все время вселяла в них надежду на лучшее. Она также рассказала о нашей кавказской эпопее. О том, как мы гнали скот. И они восхищались тем, что мы сумели такое сделать. Рассказала мама и о том, что творилось на пристани в Баку и как пришлось отпустить Витю одного. Вите скоро должно было исполниться 18 лет. Ленинградки называли маму Римма Ивановна вместо Рива. Они от мамы узнали, что под Свердловском, в поселке Сысерть живет родная мамина сестра Женя с семьей. Девчата, особенно Полина, стали убеждать маму, что незачем нам ехать в Березники, где наверняка будет очень трудно и еще неизвестно, как там сложится. Советовали, как только поезд достигнет Свердловска, уходить. Мама возражала: «Как можно такое делать. Нам ведь дали деньги и хлебные карточки. Можно сказать, спасли нас, а мы будем такими неблагодарными». Ей ответили, что мы уже и так много сделали. Ваши сыновья спасли колхозную скотину. Ваш муж на фронте. Может быть, ваш сын уже в Свердловске, и ему нужна ваша материнская помощь. Мама ни в какую: «Как же мы будем без документов», а они свое: «Подумаешь, документы. Многие теряют, восстановите. Самое главное — будет меньше проблем. Встретитесь с родными, а это в нынешнее трудное время очень важно». Мама сдалась.

На наше счастье, поезд в Свердловск пришел ночью. Мы тихо попрощались, поцеловались с ленинградками, как с родными. Забрав нехитрую поклажу, сошли с поезда. Это событие случилось 29 октября 1942 года.

Мы вошли на вокзал. Я там сказал маме: «Мы сейчас без документов. Когда будем их восстанавливать, я возьму другое имя — Геня, Геннадий. С этим именем легче жить, меньше вопросов». Далее я сказал, что место моего рождения надо тоже изменить с Иерусалима на Феодосию Крымской АССР. Мама поддержала мою идею. У нее был еще адрес другой Жени, сестры дяди Або, которая с семьей в августе 1941 года эвакуировалась в Свердловск. На вокзале мы дождались утра и вышли на привокзальную площадь. Было уже прохладно, с легким морозцем, а мы в летней одежде. Прохожие с любопытством посматривали на нас, хотя такое было не в новинку. Мы расспросили, как добраться до улицы Вайнера, и сели на трамвай. Доехали куда надо, нашли дом девять. Через арку вошли во двор, далее в подъезд и на четвертый этаж. Позвонили, дверь открыла красивая смуглая женщина, я понял, что это тетя Женя. Увидев нас, она изумилась, догадавшись, кто мы. Она нас никогда не видела, но знала о нашем существовании. Тут маму прорвало, у нее началась истерика. Тетя Женя не успокаивала и не утешала ее, а просто дала уйти накопившемуся. Мама успокоилась. Тетя Женя накормила и напоила нас. И мы заснули. Проснувшись, нашли записку, что она ушла на работу. Сын ее Саша, которому было 11 лет, находился в школе.

Тетя Женя вернулась днем, отпросившись с работы. Мама ей рассказала всю нашу историю. Пришел из школы и ее сын Саша, симпатичный белокурый мальчик. Мы быстро подружились, поиграли в шахматы. Впоследствии, вернувшись в Москву, весь класс, в котором учился Саша, окончил школу с золотыми и серебряными медалями. Однажды этот класс появился на обложке журнала «Огонек», и они стали знаменитыми. Сам Саша окончил школу с золотой медалью.

На другой день пребывания в Свердловске тетя Женя попросила меня, чтобы я с Сашей сходил в баню. Собрались, зашли в арку, нам дорогу перекрыли двое парней моего возраста. Очевидно, хотели затеять ссору. Я пошел на них решительно, попытался обойти, не дали. Я прошипел: «Что надо, падлы?» Началась драка, Сашу я отодвинул в сторону. Бойцом я был неплохим. По дороге с Кавказа всякое случалось. Но их двое. Почувствовал на лице что-то горячее. Схватил рукой — кровь. Лезвием бритвы полоснули меня по щеке. В этот момент появилась дворничиха и давай их колошматить метлой. Парни разбежались. Мы вернулись домой. Кровь уняли. Повезло, рана была неглубокая, но длиной в три-четыре сантиметра. Залили йодом и заклеили пластырем. И мы снова пошли в баню. Впервые после ухода из Георгиевска я блаженствовал под воздействием горячего воздуха, пара и горячей воды. Тело бурно реагировало, отдавая все накопившееся напряжение и закоксовавшуюся грязь. Очистившись от всего отрицательного, тело стало ликовать, и я почувствовал необыкновенную легкость и ощущение полета. Вот вам и ответ, что такое счастье. Затем мы вернулись домой.

На другой день утром тетя Женя рассказала, как доехать до улицы Щорса, где можно поймать попутную машину до Сысерти. Мы с мамой распрощались и ушли. Доехали на трамвае до улицы Щорса. Направились к месту, где базар и толкучка, и стали искать попутную машину, идущую до Сысерти. Долго ходили, изрядно замерзли. Наконец попался грузовик, полуторка. Мама в кабину, а я в кузов. Ехали часа два. Вся дорога до Сысерти была в колдобинах, и меня в кузове изрядно подбрасывало, еле удерживался за борта. Наконец въехали в Сысерть. Расплатились и пошли искать дом тети Жени. Нашли деревянный частный дом. Там никого не было, все закрыто.

Мы спросили у прохожего, где находится детский туберкулезный санаторий, где работала тетя Женя. Пришли, заглянули в контору, спросили, где найти Евгению Израилевну. Нам показали дверь. Мы вошли в кабинет. За столом сидела тетя Женя и что-то писала. Она подняла голову, услышав шорох, и опешила. Затем вскочила и закричала: «Рива, это ты?» На крик сбежались сотрудники, увидели такую встречу. Все успокоились, и тетя Женя повела нас к себе домой. Там была одна комната с большой кухней. В кухне — русская печь и полати, подвешенные к потолку. Тетя Женя показала, где расположиться на лежанке или на полатях. Она все глядела на маму и вздыхала. Сказала, что уже и не надеялась, что мы живы. Мама спросила, здесь ли Витя. Тетя Женя удивилась: «А где Витя?» Мама ей все рассказала. Может, было письмо от Вити, спросила мама. «Нет». Ужас охватил нас, где же он? Мама стала себя корить, плакать: «Что я наделала, где он пропал?»

Осталась одна надежда, что Витя стойкий парень и выкрутится из всех сложных ситуаций. Мама спросила: «Не приходило ли письмо от Луки с фронта?» Ответ тоже был отрицательный. Стали мы ждать вестей от папы и от Вити. Вечером пришел с работы дядя Або. Он работал экономистом в леспромхозе. Вечером за ужином мама рассказала обо всем случившемся с нами и о том, как мы добирались до Урала. Затем, посидев еще немного, стали обсуждать, как найти нам жилье. Тетя Женя сказала, что все дома забиты эвакуированными, но она поспрашивает у работников санатория. А пока решили лечь спать. Мы выбрали местом ночлега полати. Матраса не было. На доски постелили кусок плотной ткани и укрылись одеялом. Легли не раздеваясь. Лишнего постельного белья не было. Мы ведь свалились им как снег на голову.

Утром, скромно поев, мы пошли в милицию. Подали заявление о потере документов во время эвакуации. Меня послали в больницу для определения возраста. Единственным документом, который мог подтвердить мой возраст, была похвальная грамота, полученная мною по окончании седьмого класса. Врачи меня осмотрели, взяли кровь и что-то еще сделали. Через несколько дней выдали справку, подтверждающую мой пятнадцатилетний возраст. Принес в милицию и через день получил новое свидетельство о рождении. Маме тоже дали паспорт.

Вечером мама завела разговор, что надо продолжать учебу в школе в восьмом классе. Я спросил ее, а в чем ходить в школу. В том, что есть, — засмеют. Кроме того, я буду получать детскую хлебную карточку на 400 граммов хлеба в день и такую же продуктовую карточку. В нашей ситуации можно просто сдохнуть. Поэтому ни в какую школу я не пойду, а буду работать на заводе, который есть в Сысерти, получать рабочую хлебную карточку на 800 граммов хлеба и рабочую продуктовую карточку, зарабатывать деньги. Мама с моими доводами согласилась.

Я давно не курил, и время от времени у меня чуть ли не ломка начиналась. Папирос не было, но оказалось, что тетя Женя курит какие-то. Я проследил и стрельнул у нее одну штучку. Ушел во двор, как будто в уборную, и с удовольствием закурил. Какое это было блаженство!

4 ноября 1942 года рано утром я пошел на завод в отдел кадров. Подал заявление с просьбой принять меня на работу учеником токаря. Тут же все оформили и направили в цех № 3, который находился на другой площадке, в центре поселка, под прудовой плотиной.

Продуктовую и хлебные карточки я получил в центральной заводской кассе. Затем пошел в проходную и показал направление на работу. Меня пропустили внутрь. Я спустился с горки и подошел к цеху. Нашел контору. Меня провели к начальнику цеха Новоселову Николаю Ивановичу. Он спросил, откуда я, я ответил ему — с Северного Кавказа из Георгиевска. Поинтересовался, как добирался. Я рассказал, что пешком, пароходом и поездом.

«Молодец, — похвалил меня начальник цеха, — иди в цех, найди мастера, Павла Даниловича Филенкова. Скорей учись и за работу».

Я пришел в цех, охранник у дверей проверил направление и показал Павла Даниловича с трубкой в зубах. Я подошел к нему. Он сказал: «Иди вон к тому станку, будешь учиться у Юрия Пивоварова».

Юрий в это время что-то точил. Я подождал, когда он закончит, и сказал, что буду работать у него учеником. Это был высокий улыбчивый парень лет 18. Он протянул руку и представился: «Юра», я ему в ответ: «Геня». Встал возле станка и стал учиться. С этой работой я был уже немного знаком еще по Георгиевску. Стоял, смотрел, ноги стали уставать, я переминался с одной на другую. Глаза начали слипаться. Я боролся. Чуть наклонился, опираясь на станину станка. Время тянулось долго. Юра работал, снимал проточенные детали. Я помогал, подхватывал готовые и укладывал на стол. Снова наклонился и почувствовал, как меня потянуло вниз. Не понял, в чем дело. Стал дергаться, не тут-то было. Юра увидел, захохотал. Меня притянуло почти к станине. Я терпел, только попросил: «Юра, сделай что-нибудь». Наконец он выключил станок. Оказалось, что пиджак, в который я был одет, расстегнулся и пола намоталась на ходовой винт. Пиджак, оставшийся после деда, мне дала тетя Женя, большого размера и длинный, ниже колен, вместо пальто. Начиналась зима. Юра пустил ходовой винт в обратную сторону, и пола размоталась. Так я получил боевое крещенье.

Юре мое поведение понравилось. Наши хорошие отношения с ним сохранились до 1961 года, пока мама жила в Сысерти.

В 12 часов дня наступил обед. Я отправился в столовую рядом с проходной. По дороге вышел на улицу, нашел фотоателье и снялся на заводской пропуск. Юра в столовую не ходил, он приносил еду с собой из дома. Когда подошла моя очередь в кассу столовой, я подал продуктовую карточку, и кассирша вырезала необходимое количество талончиков в соответствии с выбором блюд на обед, после чего дала мне другие талоны. Я сел за стол. Подошла официантка, забрала талоны и быстро принесла обед. Поев, я в буфете выкупил по рабочей хлебной карточке 800 граммов хлеба. После обеда я вернулся в цех. Оставалось еще немного времени до конца перерыва. Я сел на какой-то ящик возле станка. Стал рассматривать цех, который занимал довольно значительную площадь. В нем стояло очень много станков. Большинство рабочих — юноши и девушки от 15 до 18 лет, но были и женщины среднего возраста. На столах возле станков я увидел изделия в форме мин. На других столах лежали стальные большие шайбы, которые оказались поддонами, закатывавшимися в гильзы снарядов. Гильзы здесь же закручивались из листа на вальцовочных станках, где работали парни постарше. Юра изготавливал какую-то специальную продукцию, так как она не была похожа на другие изделия. Я посмотрел на чертеж, в штампе стоял только номер чертежа и изделия. Говорили, что это спецзаказ военных. Кончалась 12-часовая смена, и я стал убирать станок. Несколько раз прокручивал суппорт по станине, предварительно из масленки смазывал станок машинным маслом. Таким образом довел станок до полной чистоты. Юре понравилась моя добросовестность.

Я вернулся домой. Мама расспросила, как прошел мой первый рабочий день. Поужинали, посидели, немного поговорили, и я лег спать. В пять утра встал, выпил чаю с хлебом и пошел на работу. Смотрел, как Юра зажимает деталь в трехкулачковый патрон, как устанавливает резцы в резцедержатель для обработки. Потом Юре понадобились другие резцы, он взял их из шкафчика, и мы пошли в заточную. Юра стал затачивать резцы, а я смотрел и учился. Так проработали до обеда. Ушел на перерыв, затем в фотоателье я получил карточку. Пообедал в столовой. Перерыв окончился, и ко мне подошел Павел Данилович: «Хватит, поучился, надо работать». Подвел к станку, рядом на столе лежала груда черных деталей. Павел Данилович сказал: «Надо их проточить на верность», — и ушел. Я поломал голову: на какую еще «верность»? Пошел к Юре, тот объяснил. Детали из кузницы, у них следовало проточить торцы с двух сторон, чтобы не было черноты, но с толщиной не меньше определенного размера, указанного на чертеже. Нашли чертеж. Юра показал инструментальную кладовую. Сказал, что там надо взять резцы и мерительный инструмент. В кладовой под роспись мне выдали жетоны для получения инструмента. Я взял резцы и штангель. Попробовал закрепить заготовку, но она плохо вставала из-за неровностей при кузнечной обработке. Я посмотрел на кулачки патрона и подумал, что хорошо бы повернуть их, но я не знаю, как это делается. Юра мне объяснил. Я их выкрутил и перевернул, затем стал по номерам вкручивать обратно в патрон. Повозился, но справился. Закрепил заготовку, установил резец и стал протачивать. Получилось!

Работа оказалась простая, но для второго дня это была победа. На другой день то же самое, но вдруг станок застучал. Я позвал слесаря. Пришел молодой кудрявый парень моего возраста. Спросил, что случилось? «Стучит». Он посмотрел и нашел причину. Болт, удерживающий клин в суппорте, развинтился. В суппорте появился люфт. Слесарь затянул болт, и все встало на место. Слесарь поинтересовался, откуда я и какой национальности. Я, не моргнув глазом, ответил: «Караим». Тот: «Никогда не слышал». — «Я из Крыма». За время моей жизни в Орле, в Георгиевске и особенно по дороге я понял, что евреи не пользуются популярностью, и решил сменить национальность, хотя бы в общении. Слесаря звали Андрей Шурыгин, он стал моим приятелем в первый год моей жизни в Сысерти.

Несколько дней я обрабатывал кованые шайбы. Затупился резец, и я пошел в заточную. Познакомился с заточником — Юрой Федосеевым, москвичом. Его брат Ваня Федосеев работал в цехе масленщиком. Эти ребята были свойские. С ними я мог пообщаться, обсудить что-то. Юра научил меня затачивать резцы.

Когда шайбы закончились, меня перевели на станок, на котором изготавливали детали к стабилизаторам мин. Дали чертеж, показали, где брать кругляк диаметром 36 миллиметров. Я встал у станка — меня не видно. Подставил трап — мало, второй трап — нормально. Воткнул кругляк в шпиндель токарно-револьверного станка и затянул конец прута в цанговом патроне с помощью сильного нажатия на рычаг, установленный сбоку передней бабки. Рычаг связан с цанговым патроном. В резцедержатель установил необходимые резцы: проходной и отрезной. В револьверной головке в одно гнездо поставил сверло Д=20 миллиметров, в другое — вращающийся центр. Все это я подсмотрел у соседки, красивой, полной женщины с недобрыми глазами, лет 30, Ани Шапошниковой. Она делала такие же изделия на таком же станке. Вначале надо было просверлить отверстие на глубину 40 миллиметров. Далее выставить прут на 125 миллиметров, в отверстие ввести конус вращающегося центра и закрепить на месте револьверную головку. Прут проточить до диаметра 32 миллиметра, затем отрезать на длине 120 миллиметров, предварительно сняв фаски с обоих концов. В первый день я сделал 50 штук, натрудился за 12 часов досыта, соседка же изготовила 200.

Когда я осмотрелся в цехе, увидел много симпатичных и красивых девушек. Хотя они были одеты по-зимнему, в валенках и немного неуклюжие, но миловидность оставалась заметна. Впоследствии я узнал, что Сысерть всегда славилась красивыми девушками. Это породило много историй, но про них потом. Большинство парней в цехе были кряжистые, широкоплечие, настоящая уральская порода. На их фоне я выглядел просто замухрышкой. Цех был старинный, кирпичный. Когда-то этот завод принадлежал заводчику Соломирскому и относился к Сысертскому горному округу, описанному Маминым-Сибиряком. После революции Саломирские передали завод советской власти и получили от Ленина охранную грамоту. Затем Саломирский стал первым директором. К сожалению, в цехе было мало удобств для человека: отсутствовала раздевалка с ящиками, душ, теплый туалет, даже горячая вода. Туалет находился на улице, и в зимнее время в нем образовывались «уральские горы». Надо было обладать большой ловкостью, чтобы успешно оправиться. Станочники приходили в цех в рабочей одежде и шли в ней же обратно домой. Те, кто занимался обработкой мин из чугуна, к вечеру от чугунной пыли были похожи на негров.  

 

Подошел декабрь 1942 года, наступила зима.

На улице мороз доходил до 25 градусов. В цехе было очень холодно, так как центрального отопления не существовало. В центре цеха стояли две печи из стальных листов, каждая из которых состояла из четырех коробов, установленных друг на друга. В топку бросали метровые дрова. Спустя некоторое время печь раскалялась докрасна, но до значительной части цеха тепло не доходило. После обеда, когда оставалось время, все сбегались к печи. Уходили одни, пододвигались другие. Я тоже пытался согреться, но скромно стоял на задворках, куда долетало немного слабого тепла. Спецовка, обычно положенная станочникам, не выдавалась.

Колоритной фигурой был мастер Павел Данилович. Он любил сидеть на мощном столе, сохранившемся с дореволюционных времен, и, покуривая трубку, постоянно покрикивал. То и дело было слышно: «Ванька, куда пошел? Манька, юбку не задирай. Работай, да посматривай, чтобы не намотало на валик» и прочее. Вдруг начинал что-то искать, хлопать по карманам. Кто-нибудь: «Павел Данилович, что ищете?» — «Трубку». — «Да она у вас во рту».

Морозы крепчали, я носил пиджак, под ним была рубашка и тонкая ватная безрукавка, которую тетя Женя где-то достала. На ногах те же армейские черные ботинки на кожаной подошве. Нога подросла, и в ботинки можно было вдеть только тонкий носок. На голове появилась кепка, к ней мама сшила наушники, закрепленные на резинке. Весь ноябрь и часть декабря я проработал в первую смену. С середины декабря я пошел во вторую смену, с шести вечера до шести утра. Работать ночью было тяжело, но постепенно я привык. Вначале же, особенно после полуночи, глаза начинали слипаться. Отгонял сон я различными способами. Мыл лицо холодной водой, делал приседания. Постепенно привык. В ночную смену цех часто останавливался из-за неполадок с электроэнергией. Были большие перегрузки, и, как говорили знающие люди, «фазу выбивало». Сразу все сбегались к печкам. В ночную смену обед был в полночь, и это тоже являлось причиной желания подремать. Когда собирались у печки, девушки, как правило, пели уральские частушки: «Много снега навалило, по колено врезался, ты скажи, скажи, Глафира, любишь или дразнишься?» Или пели военные песни: «Я по свету немало хаживал, жил в разлуке, любил в тоске» и т.д.

Утром, закончив смену, я бежал домой. Холод пронизывал все тело, а идти больше километра, дыхание перехватывало. Мозг готов был выскочить от морозной тяжести. Невольно начинали течь слезы. Но секундные слабости миновали, я брал себя в руки и добирался до дома. Раздевался, мылся кое-как и залезал на полати. Дома было тепло, так как тетя Женя накануне вечером топила русскую печь. Мама чувствовала, что мне очень тяжело, но находила слова и подбадривала: «Не вечно так будет».

Мама поступила на работу в Сысертскую районную больницу в качестве старшего бухгалтера. Тетя Женя опять выручила. У какой-то сотрудницы купила демисезонное пальто маме, нашла платок на голову, а на ноги достала боты. Несмотря на то, что тетя Женя и дядя Або выехали из Орла в нормальных условиях, у них тоже не было ничего лишнего. Да еще и дочь Аню требовалось как-то одеть и накормить. Аня училась на втором курсе Уральского политехнического института в Свердловске.

Мы продолжали ждать весточки от папы и Вити, но ничего не приходило. Настроение было не очень хорошее. Я никуда не выходил ни после работы, ни до. Тетя Женя приносила книги из санатория, и я их читал, занимая время. Первая неделя ночной смены миновала. На следующей неделе я пошел в первую смену. Мы работали без выходных, и отдых получался только во время пересменки, при переходе с дневной смены в ночную. У служащих выходной день был, и дядя Або затопил баню. Оказывается, в каждом частном доме в огороде стояла маленькая избушка-баня с помывочной и парилкой. Я хорошо помылся, можно было и попариться, но я не знал, как это делается. Грязь на теле сдирал мочалкой, намыленной хозяйственным мылом. Так хорошо было. Позже я узнал, что банный день в Сысерти — ритуальный. Девушки спокойно говорили: «А мы сегодня идем в баню». Когда я учился, никогда не болтали о бане, наверное, считалось об этом говорить неэтично.

В Сысерти дома, как правило, были богатые. Дворы, полные живности: коров, овец, кур, гусей, дома добротные, на высоком фундаменте. Семьи с давних времен трудились на заводе у Саломирского, который очень хорошо заботился о рабочих. Об этом я узнал позднее, когда сдружился со многими местными ребятами и их семьями.

Наступил январь 1943 года. Морозы были жуткие, доходили до 42 градусов. На работу только бегом. И так постоянно. На руках брезентовые рукавицы, руки деревенели, и я не знал, куда их девать. Шерстяные варежки на базаре стоили очень дорого, где ж их взять. Единственным радостным событием была ситуация под Сталинградом.

Норму я стал выполнять и часто перевыполнять. Начал получать талоны на дополнительное питание. Однако все время хотелось есть. Организм ведь развивался, но рос я плохо.

Это время ознаменовалось разгромом немцев под Сталинградом и пленением армии Паулюса. Настроение улучшилось, мы как-то взбодрились. Подумали о папе, может, он жив. Прошел январь. Я получил зарплату, но она вышла невысокая. Почему — я понять не мог. Работал ведь по 12 часов, не отдыхая, уже довольно сноровисто. Норму выполнял и перевыполнял. При норме 150 штук я делал 200 штук за смену, а результат конечный небольшой. Решил спросить у Юры Пивоварова. Я знал, что он хорошо зарабатывает. Юра объяснил, что на эти детали расценки очень низкие, считается, что работа простая. Кроме того, чтобы стимулировать повышение производительности труда, два раза в год расценки пересматривали. Так что мечта заработать на зимнюю теплую одежду отпала. Зимняя шапка стоила 3000 рублей, шерстяные варежки столько же, ватник — 7000 рублей, валенки — 12 тысяч рублей. Всего требовалось 25 тысяч рублей. Такую сумму не заработаешь. Все эти вещи можно было купить на базаре, который находился рядом с проходной в наш цех.

В цехе ко мне относились нормально, я потихоньку знакомился. Однажды я стоял возле станка на обработке мин. Ко мне подошел парень и спросил, кривляясь: «Что ты больше любишь — кукурузу или пшенку?» — выговаривая при этом слова с еврейской интонацией и акцентом. Я почувствовал, как кровь ударила в голову, и в ответ ему с теми же интонациями сказал: «Люблю кукурузу», одновременно схватил со стола мину и треснул его по башке в зимней шапке. Парень упал, затем вскочил и закричал: «Ты что, ты что?» Те станочники, кто видел это, не вмешивались. Дальше я сказал ему: «За любовь надо платить». С тех пор за все три года работы на заводе не было ни одного случая чего-либо подобного.

В цехе трудился еще один еврейский парень — сын заместителя начальника цеха Лева Эстеркин. У него был длинный нос. Парни цеха его затравили. Папа в конце концов забрал его из цеха.

В феврале 1943 года морозы спали и достигли 30–32 градусов. Стало намного легче. У меня появилась фланелевая рубашка. Я начал бегать медленнее, боясь вспотеть. Прошла первая неделя февраля. Я работал в первую смену. Подошла ко мне табельщица и сказала: «Тебя вызывает начальник цеха». Пошел. В кабинете начальника цеха уже собралось человек 15.

Начальник цеха сообщил, что через день все отправятся работать в лес, заготавливать дрова для топки локомобиля. Сложилась чрезвычайная ситуация, дрова на исходе, локомобиль может встать, и тогда прекратится обеспечение цеха электроэнергией. Руководить будет мастер Потаскуев. Здоровый, крепкий мужчина, у которого действовала только одна рука из-за ранения на фронте. Потом я его вспоминал с благодарностью. У начальника цеха я спросил, как я могу работать в лесу, если у меня нет зимней одежды. «Это твоя проблема», — ответил он. Еще задал вопрос: «Пилу или топор дадут?» — «Нет, доставай сам, не достанешь, будем считать тебя саботажником». Тут я и подумал, что мы сделали большую ошибку, сбежав с вербовочного поезда. В Березниках я бы получил и стеганку, и зимнюю шапку, и ватные штаны, и рабочие ботинки. В том случае, как завербованные, мы находились под защитой государства, и оно несло какую-то ответственность за нас. Но дело было сделано, и пришлось как-то выкручиваться.

Из присутствующих, за исключением одного, все были местные. Оказывается, все они ежегодно заготавливали дрова в лесу для своих домов, выкупая лесные делянки в леспромхозе. Конечно, у всех был необходимый инструмент: пила, топор, колун и клинья. Придя домой, я рассказал маме, куда меня направляют и что нужен топор-колун и пила. Мама посмотрела на мою одежду и горестно вздохнула. В такой одежде и обуви работать в лесу — легче повеситься!

Мама пообещала, что поговорит с заведующим хозяйством больницы Иваном Емельяновичем. На другой день в перерыв, не обедая, я побежал к маме в бухгалтерию больницы выяснить, как решается проблема. Мама сообщила, что Иван Емельянович даст и топор-колун, и пилу. Привезет сам к нам домой. Возвратившись с работы, я увидел, что колун и пила на месте. Я схватил топор, который держал первый раз в жизни, и увидел, что его ручка почти моего роста. «Боже мой, — подумал я, — как я буду им размахивать, валить сосны, пилить и колоть метровые дрова?» В Орле мне приходилось топориком раскалывать короткие чурки, которые мама покупала для «голландки». А с этим «зверем» я не представлял, что получится.

На другой день я явился на условленное место, и, когда все собрались, по зимней дороге пошли в лес. Шагали целый час, километра три. Вел группу мастер Потаскуев. Затем углубились в лес и попали на делянку. Все разбились на пары, местные друг с другом. Моим напарником стал тоже эвакуированный, но откуда он взялся, я не знал, так как в цехе его не видел. Он оказался москвичом, рыжим и болтливым. Одет он был хорошо и носил валенки. Потаскуев каждому выделил делянку на девять сосен. Сказал, что дневная норма — четыре кубометра дров, что составляет поленницу четыре метра в длину и метр в высоту. Местные споро взялись за привычную работу. Мы с напарником расчистили делянку от снега. Затем я подошел к первой сосне. Задрав голову, посмотрел вверх, а ее верхушка ушла в небеса. Я невольно воскликнул: «Ё.. твою м…. Как я ее свалю?» Я сразу понял, что мой напарник еще менее приспособлен к таким делам. И вообще непонятно, что он делает на заводе. Наверное, его место в школе. Потаскуев, заметив, что мы находимся в нерешительности и не знаем, как взяться, подошел к нам. Стал объяснять, как валить сосны, чтобы получилась поленница. Показал, куда клонится первая сосна, это было не очень заметно. Затем на нее следовало свалить вторую сосну, крест-накрест, а на них третью. В таком положении сосны удобнее пилить, и меньше сил надо затрачивать, и пилу не зажмет. Потаскуев на первой сосне показал, как надо ее подрубать и на какую глубину. Подрубал он колуном одной рукой. Ну и силища была у него! Затем он со мной подпилил сосну. Как только она стала наклоняться, мы отбежали. Вторую взялись валить сами. Посмотрели, куда сосна имеет наклон. Определить это оказалось непросто, так как наклон не был явным. То чудилось, что дерево клонится в одну сторону, то в другую. То немного левее, то правее. Можно было обалдеть. Наконец решили, что правильно определили, и стали подрубать. У меня не очень получалось, сил мало, колун не острый. При неправильном ударе не врезался, а отскакивал. Положение тела неудобное — в наклон, и топор надо держать под определенным углом. Наконец подрубка закончилась. Теперь требовалось с обратной стороны подпилить. Положение тела еще неудобнее. Поясница ныла. Ноги напрягались и тоже начинали ныть. Мой напарник находился в лучших условиях, у него валенки. Наконец что-то затрещало, и сосна стала валиться. Мы отбежали. Сосна упала почти накрест на первую сосну. Получилось как надо. Стали подрубать третью, вроде в нужном направлении, затем подпилили. В это время дунул ветер, и сосна крутанулась и полетела в другую сторону. Еле-еле успели отбежать. Теперь надо было обрубить все ветки и сучья со стволов и сложить их в кучу. Время бежало. Стали пилить быстро. Уставали, отдыхали секунду и снова пилили чурки длиной в метр. Пила пилила скверно. Плохо наточена и плохо разведена. Как правильно разводить пилу — я понятия не имел. Потом все узнал. Пилу во время пилки «зажимало». Надо было найти вагу и ею чуть приподнять сосну возле реза. Мы оба одурели от этой работы. В четыре часа дня все, кроме нас, выполнили норму и ушли домой. А мы продолжали. Потаскуев еще остался и показал, как надо раскалывать чурки на четыре части. Врубать колун в то место, где есть сучок, тогда по всей длине появится трещина. Вторым ударом по трещине, и чурка развалится на две части. Затем каждую часть надо расколоть еще надвое. Если бы были клинья, все шло бы быстрее. Такая рубка касается чурок нижней трети сосны, где большой диаметр. Чурки верха сосны надо разрубать надвое. Потаскуев одну чурку разрубил опять одной рукой. Все получалось у него очень ловко. Да и сам он был как ладный, настоящий русский богатырь с кудрявой блондинистой головой и голубыми глазами. Увидев тоску в наших глазах, угостил самосадом. Напарник отказался. Я затянулся и захлебнулся, продернуло до самых пяток, аж дух захватило. Потаскуев захохотал, но одобрительно посмотрел на меня. Для меня это была большая подмога. Потаскуев ушел, наказав обязательно выполнить норму. Мы продолжали пилить и одновременно подожгли нашу кучу веток. Таково было правило — после себя ветки не оставлять. Поджечь сырые ветки тоже не сразу получилось. Повозились изрядно. Вторую сосну распилили, а вот когда взялись за третью, которая лежала на земле, дело пошло сложнее. Пилу постоянно зажимало. Требовалось прикладывать больше сил. Только вага помогала, давая возможность что-то подложить, чтобы не зажимало пилу. Прошло время, все распилили, и начались колка и укладка в поленницу. Появилось второе дыхание. Мы посмотрели, как собраны поленницы остальных, и обнаружили, что колотые дрова укладывались не плотно, а так, чтобы больше просвета оставалось между дровами, чтоб тем самым быстрее выполнить норму. В некоторых поленницах обнаружили кусочки деревяшек, изображающих дрова. Усекли и стали делать так же, но чтобы не было заметно и не бросалось в глаза. Работу закончили в 10 вечера при луне. Пришел домой к полуночи. Мама не спала, ждала и волновалась. Есть не хотелось, хотя я был истощен. Но все-таки что-то поел горячего, выпил чаю и лег спать. Миг промелькнул, а в пять утра снова на ногах. Быстро позавтракал, мама дала еду с собой, и я отправился обратно в лес на делянку. Напарник тоже пришел. Снова стали валить сосны, и все повторилось, что и вчера, но делалось как-то сноровистей. В этот раз — самое главное — все три сосны легли как надо. Местные стали присматриваться, как мы работаем. Увидели нашу старательность, и один парень дал клинья. Это была большая подмога. Другой взглянул на нашу пилу и сказал, что она никуда не годится. Надо напильником наточить зубья, а потом их хорошо развести. Парень сказал: «Закончу свою работу и займусь твоей пилой». В этот день большинство закруглились в два часа дня. У нас же оставался непочатый край работы. Парень так и сделал. Взял пилу и своим трехгранным напильником заточил зубья, а потом каким-то ручным приспособлением стал легкими движениями отгибать зубья, как я думаю, на десятые доли миллиметра. Потом предложил попробовать, и мы сделали первый рез. Пила резала дерево как масло. Вот это да! Мы его горячо поблагодарили. Это был Гриша Чуркин, и впоследствии мы с ним сильно сдружились.

Во время работы, где-то в полдень, мы устраивались на обед. Но не у общего костра, как делали все, а немного в стороне, как будто я любил мечтать и чтобы никто меня не отвлекал. На самом же деле мне не хотелось видеть обилие еды у этих ребят. Для них никакой войны не было, только некоторые неудобства с 12-часовым рабочим днем, да волнением за воюющих родственников. В этот день мы закончили работу в семь вечера и были очень довольны собой. Так миновало почти три недели. Все шло хорошо. Норму уже выполняли к пяти часам вечера. Совсем неплохо. Стали заправскими рубщиками.

Наступил март. Вдруг температура резко понизилась, но повысилась влажность. Раньше при морозе воздух оставался сухой, и его легче было переносить. Сейчас же холод пронизывал насквозь, ноги одеревенели, я не чувствовал их. Побежал к костру, сел на валежник и сунул пятки чуть ли не в костер. Ощущение, которое появилось в ногах, ударило в голову, и я упал на спину. Лежал, ничего не чувствовал, ничего не соображал. Как рассказали потом, первым на это обратил внимание Потаскуев. Он подбежал и, увидев неживое лицо, оттащил меня от костра. Крикнул ребятам, чтобы скорее снимали ботинки. Стащили ботинки, затем с трудом носки. Потаскуев увидел, что пальцы белые, крикнул: «Трите пальцы снегом», а сам стал снегом тереть лицо и лоб. Я пришел в себя, не понимая, в чем дело. Подошла машина за дровами, ее быстро нагрузили и меня посадили в кабину. Потаскуев сказал шоферу: «Вези его в больницу и сдай дежурному врачу». Тот так и сделал.

Так я попал в больницу. Пришел главный хирург Николай Николаевич. Осмотрел ноги и сказал, что, слава богу, не надо ампутировать пальцы. Прибежала мама, ее успокоили, что будет все хорошо. Через неделю меня выписали, и я вернулся работать в цех. Оставленные колун и пилу возвратили.

В первый день после больницы утром, одеваясь, я, увидел, что толстые кожаные подошвы моих черных ботинок испорчены. По-видимому, когда в лесу у костра я положил ноги близко к огню, подошвы и подгорели. Другой обуви у меня не было. Я надел носки, затем обернул ноги в газету и засунул их в ботинки, пошел на работу. Когда явился в цех, ноги оказались более-менее в порядке и не успели отсыреть. Значит, пока можно было носить ботинки до таяния снега.

Однажды к моему станку подошел молодой мужчина еврейской наружности в роговых очках и поздоровался со мной. Затем сказал, что он новый начальник цеха — Запотницкий Матвей Иосифович. Спросил, как у меня дела. Я ответил, что хорошо. Он предложил зайти к нему после работы в кабинет, что я и сделал. Начальник цеха спросил, откуда я. Я рассказал.

Дальше он дал мне бумагу и ручку и сказал: «Пиши заявление на имя директора с просьбой выдать валенки по причине обморожения ног».

Оказывается, он уже знал об этом происшествии. На заявление Матвей Иосифович наложил резолюцию: «Ходатайствую о выдаче валенок», указав при этом мои высокие производственные показатели. Дальше он сказал, что к директору мне не надо идти, только к начальнику снабжения завода Цирлину. «Иди завтра с утра. Мастер Павел Данилович будет знать».

Утром я пошел к Цирлину. Он повертел заявление и что-то написал. Отдал мне бумагу и сказал, чтобы я отправлялся к кладовщику. Я повиновался, вручил ему заявление. Кладовщик выдал мне брезентовые ботинки с деревянными подошвами. Я обратно к Цирлину, сказал ему, что начальник цеха распорядился выдать мне валенки. Тот по-хамски мне ответил, чтобы я брал что дают. Затем пояснил, что мне достались большие ботинки, 43-го размера. В них можно намотать портянки и будет тепло. Что делать, раз ничего другого нет, надо брать то, что дают.

Я вернулся в цех, зашел к Золотницкому и показал ему ботинки. Тот выругался вслух: «Ну и прохвост». Позвонил Цирлину. Разговаривали они на повышенных тонах. В конце концов Золотницкий в сердцах бросил трубку.

Мама нашла какие-то тряпки и сделала из них портянки, горько при этом вздыхая.

На другой день я пошел на работу в этих ботинках. Мороз держался средний, градусов 25. Ногам вроде было не холодно. Я даже получил удовольствие от того, что они скользили по дороге на завод. Не раз падал на тротуар.

Однако, когда ударили сильные морозы, стужа проникала сквозь брезент и портянки. Ноги становились деревянными. Тяжело было даже стоять у станка из-за жесткой подошвы. Ноги быстро уставали. Еще мне не нравилось, что при ходьбе раздавался стук.

Однажды во время перерыва я зашел на базар и увидел, что люди продают хлебные карточки. Купон на 800 граммов хлеба стоил 100 рублей, на 400 граммов — 50 рублей, на 500 граммов — 65 рублей. Зато уже сам хлеб весом 800 граммов стоил 200 рублей. Соответственно 400 граммов — 100 рублей, а 500-граммовая пайка — 125 рублей.

Я подумал, что это единственный способ заработать себе на зимние вещи — покупать карточки и выкупать хлеб. Но где? В заводском буфете нельзя, слишком много глаз. Когда вернулся домой, переговорил с мамой. Мама быстро все поняла и обещала обсудить этот вопрос с завхозом — Иваном Емельяновичем, который занимался хлебом для больницы. Она так и сделала. Иван Емельянович обещал помочь. Я стал покупать карточки. Они попадали к Ивану Емельяновичу. Тот выкупал хлеб и передавал маме. Когда я шел на работу в утреннюю смену, то брал хлеб с собой. В обеденный перерыв, быстро поев, я отправлялся на базар. Там пайку хлеба в 800 граммов продавал не за 200 рублей, а за 170–180. Его моментально брали перекупщики. За один раз я продавал не одну, а несколько паек. К сентябрю 1943 года у меня скопилась нужная сумма, и я купил валенки не за 12 тысяч рублей, а за 10 тысяч, а также цигейковую зимнюю шапку и шерстяные вязаные варежки. На телогрейку не хватило.

Однажды в начале апреля ко мне подошел Андрей Шурыгин. Поговорил о том о сем, опять о своих победах на женском фронте, а затем пригласил меня к себе домой попариться в бане. Я ему сказал, что не могу, сижу дома из-за отсутствия зимней одежды. Он ответил, что если я приду, то он подарит мне хорошее суконное полупальто. Я пообещал, но только в пересменку с ночной на утреннюю смену. Договорились, и, когда наступила такая пересменка, я пошел в апрельский, еще морозный день.

Белый снег сверкал на солнце и поскрипывал под ногами. Дом Андрея оказался невелик, не в пример большинству домов в Сысерти. Не было никакой домашней скотины. Я познакомился с его отцом, довольно старым человеком. Потом узнал, что ему уже было 74 года, а с виду он оставался очень крепким. Познакомился с мамой значительно моложе отца. Она работала медсестрой в больнице. Они оба были очень приветливые люди. Расспрашивали меня, как я попал в Сысерть. Андрей вытащил полупальто, и я его примерил. Пальто оказалось немного великовато, но это были пустяки. Я поблагодарил за подарок. Затем попили чаю с ватрушками и собрались в баню, которая стояла в огороде. Идя по комнате, я застучал подошвами. Дед спросил, почему я стучу. Я ответил, что это такие ботинки. Он попросил показать их, посмотрел и удивился, в чем я хожу зимой. Мать Андрея запричитала: «Что же такое творится?» Дед попросил ее поискать мне что-нибудь на ноги. На чердаке нашли старые рабочие ботинки, еще в хорошем состоянии. Дед когда-то носил их в шахте. Наконец мы с Андреем вышли из дома и по тропинке зашагали в баню. В прихожей стояла бочка со свекольным квасом, дальше небольшая раздевалка. Быстро разделись и в парилку. Андрей дал мне на голову войлочную шапку и вылил на каменку ковш воды. Оттуда полыхнул горячий воздух. Он быстро распространялся по парилке и стал сильно согревать тело. Андрей еще раз «бзданул», так по-уральски называют, когда на каменку льют воду. Кругом стало горячо, воздух просто обжигал тело, и совсем хорошо. Так впервые в жизни я узнал, что такое парилка. В тазу лежали запаренные веники. Андрей показал, как надо париться, хлестать себя веником, что я и проделал. Тело горело, стало красным. После парилки, расслабившись, выпили свекольного кваса. Отдохнув, начали мыться. Дальше снова стали париться, пока тело не заскрипело. Закончили париться, и Андрей предложил выйти наружу, побарахтаться в снегу.

«Ничего себе, — подумал я. — После пяти месяцев промерзания нырять в снег. Сумасшествие!» Андрей выбежал из бани и давай барахтаться в снегу.

«Эх, была не была». Я ринулся за ним. Снежный удар был сильный. Даже голова закружилась, но я не отставал от Андрея. Через несколько минут мы побежали снова в парилку. Тело горело, и было очень приятно. Я гордился, что не показал слабину. Тело скрипело. Ушла вся накопившаяся усталость. Еще похлестали вениками и затем окатили себя из тазика ледяной водой. Аж дух захватило, но купание в снегу посильнее действует.

Вернулись в дом, а там уже стол был накрыт. Посреди стола стояла большая чаша. Из горячей кастрюли мама Андрея половником вынимала какие-то штучки и клала в чашу. Наполнила всю и предложила взять и попробовать. Я спросил, что это такое. Мама Андрея ответила, что пельмени. Я не знал такой еды раньше. А мама Андрея приговаривала: «Бери, бери, не пожалеешь». Съел одну, другую, третью. Только свист стоял. Никогда я не пробовал еще такой вкуснятины. Дед налил нам по рюмке водки, настоянной на травах. Выпили за победу над фашизмом и за разгром немцев под Сталинградом. На душе стало так хорошо. Исчезли все невзгоды. Немного отдохнул, попрощался с гостеприимными хозяевами и ушел в подаренном суконном полупальто и в ботинках деда, прихватив свои парусиновые. Придя домой, я рассказал маме обо всем. Она осталась очень довольна. Увидела, что я как-то ожил и стал улыбаться. А увидев подарок Шурыгиных — пальто и ботинки, совсем растрогалась.

Раз в две недели я продолжал ходить в баню к Андрею. После бани вечером он все хотел затащить меня в заводской клуб, где демонстрировались фильмы и устраивались танцы. Я ему: «Ты что? В таком виде, ни за что!» Отстал он от меня.

Однажды, придя с ночной смены, я быстро умылся, поел и залез на полати. Тетя Женя, дядя Або и мама шли на работу к 8.30 утра. Маме приходилось тормошить меня, чтобы я закрыл дверь на крючок. Других запоров не было. Снаружи дом закрывался на висячий замок. Я сказал, что сейчас закроюсь, и забылся тяжелой дремотой. Сквозь сон услышал какие-то звуки. Еле раскрыл глаза. Пополз в обратную сторону, высунул голову и увидел, как какой-то человек что-то ищет в шкафчике напротив полатей. Я, не соображая ничего, свалился сверху с полатей прямо на этого человека. Он завизжал, вскочил на ноги и бросился на выход. Маме я ничего не стал говорить, а на работе рассказал Андрею. Он предположил, что это, наверное, был узбек.

Их много привезли в Сысерть в качестве военстроевцев. Они ходили по домам, попрошайничали. Свой пайковый хлеб продавали на базаре. Эти узбеки были заняты на различных работах. Кормили их в столовой. Там им выдавали хлеб. Чтобы они съедали его, их начальник все время ходил вокруг столов и следил. Но стоило ему отвлечься, хлеб прятался за пазуху, а затем продавался. Они хотели накопить много денег. Кроме того, им отправляли посылки с сухофруктами из Узбекистана. Сухофрукты они тоже сбывали на рынке за хорошие деньги.

Большой проблемой для меня оставалось курево. Купить папиросы в магазине было невозможно. На базаре продавался самосад, но он стоил дорого, стакан — 100 рублей. Когда я стал заниматься продажей хлеба, то покупал и самосад. Из газеты закручивал цигарку. Спичек не было, и я научился высекать огонь, используя стальное кресало, кварцевый камень и фитиль. На кварцевый камень клался фитиль, и с помощью кресала высекались искры. Фитиль начинал тлеть. Я дул на него, и огонь разгорался. Немцы на фронте бросали листовки, где Сталин сидит в кресле с трубкой во рту, а напротив него стоит Черчилль и высекает огонь с помощью кресала, чтобы зажечь трубку Сталину. Об этом рассказывали раненые фронтовики.

В цехе было соревнование, у кого красивее набор для высекания огня. Кресало делали из куска плоского напильника, обточенного на наждачном круге, с замысловатыми скруглениями. Некоторые умельцы наносили узоры на плоскую часть пластины, а фитиль вставлялся в трубочку с узорами.

Как-то, выйдя из заточной, я наткнулся еще на одного еврейского парня. Познакомились. Его звали Леня Свердлов. Он рассказал, что попал в Сысерть из Москвы в октябре 1941 года. Был учеником токаря в ремонтной группе, а сейчас работает самостоятельно. Выглядел он упитанным, холеным парнем моего возраста. Как ему удавалось так выглядеть в военное время, было непонятно. Леня оказался разговорчивым и откровенным, и секрет быстро раскрылся. Его мама работала в Сысерти в магазине «Уралзолото», где было все, только птичьего молока не хватало. Власть, особенно во время войны, всячески поощряла индивидуальное старательство. Стране требовалось золото в большом количестве. За намытое золото старатели получали бонусы, отоваривались в этом магазине и тоже неплохо жили. Как-то Леня пригласил меня к себе домой. Посидели, поболтали, сыграли в шахматы, а потом он угостил меня, выставив на стол разные яства, которые я не видел и в мирное время: икру, разные копченые колбасы, ветчину, сыры, копченую рыбу и еще что-то. Мне стало неудобно. Я ему сказал: «Зачем все это, так много выставлять». Он ответил: «Да ничего, ешь, угощайся». Он был добрый парень, но в то же время мне показалось, что он хочет похвастаться. Больше я к нему домой не ходил. Отношения сохранились приятельские, встречался с ним в цехе.

Всю весну и лето я продолжал продавать хлеб. Надо было обеспечить себя и маму не только теплыми вещами, но и одеждой для других времен года. Мы с мамой все время искали отдельное жилье. Я расспрашивал на заводе, мама в больнице, тетя Женя в санатории. В конце концов нам повезло, ведь Сысерть была перенаселена эвакуированными. Мы поселились у Елены Николаевны Макаровой — бабы Лены, чистенькой, опрятной старушки. Она любила читать художественную литературу. Когда увидела у меня сказки Бажова, разразилась гневной тирадой: «Мы маленькими с ним в Полевском с голыми попами бегали по улицам. Вредный был». Но бабу Лену остановить невозможно. Я ей: «Сказки-то интересные, что еще надо?» — «Да это не он писал, у него мать сказочницей была».

У бабы Лены дочь Аня, крупная девка, не совсем здоровая, с утра до вечера что-то жевала. Съедала огромные головки турнепса, редьки и калиги. Дом был большой, и Аня имела свою комнату. Оттуда всю ночь раздавалась «артиллерийская канонада». Выходить из нашей комнаты без противогаза мы опасались. Баба Лена ее колотила, учила, но это ни к чему не приводило.

Наша комната была большая, сухая и теплая. Топить самим не требовалось. Полный кайф. Однако самым ценным оказались амбары, где в ларях хранилось огромное количество книг. Я с жадностью набросился на них. Книги стали для меня единственным видом времяпрепровождения. Что я только не читал: царские журналы «Нива», книги «Камо грядеши», «Лунный камень», русскую классику, Пруста (хотя он был тяжел для моего понимания), Бальзака, Мопассана, Стендаля. Жизнь у меня заиграла другими красками.

По-прежнему нас тревожило отсутствие вестей от Вити. От папы тоже не было писем. Мы поняли, что его уже нет на свете. Но почему от Вити ничего нет, где он, оставалось непонятно. Мы отправили запрос на Витю в Бугуруслан, где находился центр розыска родных и близких. Ответ был неутешительный: нигде не значится. Куда же он делся? Однажды, в начале мая, вечером пришла тетя Женя с письмом и сказала, что оно от Вити. Мама так разволновалась, еле-еле пришла в себя. Витя писал:

«Нахожусь в детском доме в г. Керках Туркменской ССР, в горной части, на границе с Ираном. В детский дом попал во время облавы на беспризорников. В милиции я объяснил, что еду в Свердловск на Урал поступать в институт, и показал аттестат зрелости. Я сказал, что мне скоро 18 лет, но подтвердить это не могу, так как у меня украли паспорт. Мне не поверили, сказали, что я прибавляю себе годы, и загнали в детский дом. Там оформили паспорт с датой рождения 9 ноября 1926 года вместо 9 ноября 1924 года. Написать вам не давали. Вырваться из детского дома было невозможно, могли забить. Наконец сменился директор, и я ему рассказал нашу кавказскую эпопею. Он поверил и дал возможность написать письмо».

Мама тотчас же написала ответ и обращение к директору детдома. По получении письма Витя сходил к директору и дал ему прочесть бумагу. Витю отпустили, снабдив всем необходимым, и в июле 1943 года мы встретили его в Сысерти. Дальше Витя поехал в Свердловск, сдал документы и поступил без экзаменов в Уральский политехнический институт, так как имел все пятерки за десять классов. А пока мама устроила его на работу к завхозу Ивану Емельяновичу.

Ранее, в мае, у нас началась посадка картошки. Мы получили 10 соток вспаханной земли. Купили картошку для посадки. Заранее прорастили глазки. Далее любовно обработали землю, не оставив никаких комков. Сделали лунки. В каждую посыпали золу и посадили картошку. Рядом с нами сажал картошку какой-то мужчина, тоже из эвакуированных. Он большие комки не разбивал, а отвернув комок, бросал под него картофелину. Делал он это так не от незнания, а от лени. Так и сказал. Мы смеялись над таким методом посадки. Погода постоянно менялась, то на короткое время выглядывало солнце, то по несколько дней лили дожди. И так было все лето. Когда мы пришли прополоть участок, ростки еле показались. У соседа все кустилось вместе с сорняками. За все лето он на делянке появился один раз. К концу лета мы пришли окучивать, а там небольшие кустики. У соседа кусты были намного мощнее. Пришло время копать картошку. Мы со всего участка еле-еле набрали мешок. Сосед собрал восемь мешков. Вот чем обернулась наша смешливость. Все было просто. У соседа дожди из-за больших комков не промочили землю, как у нас. У нас же земля превратилась в болото. А мы так надеялись на сытую зиму.

Начиная с мая, после ночной смены, поспав пять-шесть часов, я ходил за Сысерть по лесным дорогам, собирая лопухи, одуванчики и крапиву. Мама из этих трав делала супы, добавляя немного картошки. Супы получались приятными и полезными. На этот рецепт супа я наткнулся в газете «Уральский рабочий», там была статья о пользе различных трав в питании человека.

Продолжая трудиться над изготовлением стабилизаторов, я стал искать путь увеличения количества деталей, чтобы вместо 200 делать 250. Ведь за перевыполнение плана давали талоны «ДП» — дополнительное питание. Стал увеличивать обороты вращения цангового патрона и подачу суппорта. Но для этого требовалось хорошо затачивать резцы. Резцы были с победитовыми пластинками, которые выдерживали высокие режимы станка, но при малейшем дроблении появлялись сколы. Всем хитростям заточки меня научил Юра Федосеев, и резцы служили мне много времени без заточки. Я следил, чтобы станок был в полном порядке, постоянно смазывал все необходимые места, проверял, нет ли люфта у суппорта. При работе тренировал свои движения. Раньше, чтобы зажать прут в цанговый патрон, я огибал суппорт и перемещал рукой рычаг зажима прута в патроне. Это два с лишним шага. Я поставил под ноги третий трап и стал зажимать прут, наклоняясь над суппортом, не выходя за него. Моя соседка Аня Шапошникова ревниво реагировала. Ее портрет висел на доске почета. Она была передовиком и членом ВКП(б). Сидела в президиумах различных собраний. А тут какой-то еврейчик обходит ее в выполнении плана. С тех пор как я стал делать 250 деталей, у меня начало постоянно что-то случаться со станком. Я заподозрил сменщика: что это он что-то делает со станком по наущению Шапошниковой. Поговорил с начальником цеха. Тот посоветовал помалкивать о моих предположениях. Шапошникова у нас маяк — неприкосновенная. Так оно и было. Я видел, как она дерзила такому уважаемому человеку, как мастер Павел Данилович.

Колоритной фигурой в цехе являлся шорник Ферапонт Николаевич. У моего станка была ременная передача, а у большинства станков — трансмиссионная. Ремни в местах сшивки рвались, и тогда появлялся шорник. Вот и у меня иногда рвался ремень, и я звал шорника. Он приходил со складным стульчиком и, прежде чем сесть и заняться делом, подкручивал пышные усы, которые росли на красивом, но уже старом лице. Несмотря на кряжистость, у шорника была природная элегантность. Он сшивал ремни движениями модельера. Делал он и другое. Сшивая ремень, он одновременно открывал коробку рубильника, включающего станок, в котором находилось трансформаторное масло. Из кармана торжественно вынимал завернутый в тряпочку хлеб и макал в трансформаторное масло, а затем отправлял хлеб в рот. Это походило на священнодействие.

В цехе было место, куда меня тянуло понаблюдать. В конце помещения стояли три закатны́х станка. На них работали мощные рослые парни, похожие на гладиаторов. Они с помощью закатных роликов, прилагая огромную силу, закатывали в гильзы для снарядов стальные поддоны, в которые в дальнейшем заворачивались капсули. Ребята работали без рубашек, и такие торсы и мускулы я увидел впервые. Как-то я попробовал тоже закатать поддон, так меня просто сбросило назад.

Подошел июль, и я узнал, что в сысертских лесах много грибов. Как только наступала вечерняя смена, придя с работы и поспав немного, я уходил в лес. Лес рос вокруг огромного озера, на котором стояла плотина. Внизу плотины располагался наш цех. Лес и озеро создавали красивейшую первозданную картину. В царское время плотина работала, и вода падала на турбины и давала электроэнергию. В Гражданскую войну все было разрушено.

Я быстро научился разбираться в грибах, где поганка, а где съедобные. Помог небольшой опыт, когда я был еще в пионерском лагере в Орле. Также и газета «Уральский рабочий» призывала собирать грибы, пополняя свой рацион белками. В статьях писали, какие грибы можно собирать. Печатали рисунки грибов. Наиболее часто встречались там маслята, сыроежки, грузди, опята, лисички, бычки. Мама обрабатывала грибы. Варила, солила, сушила. В этих же лесах я собирал витамины: костянику, голубику, клюкву, землянику. Иногда попадались заросли малины. Употребляя все эти дары природы, я почувствовал, что стало жить веселее. Заметнее стал расти.

В середине лета в Сысерти открылся машиностроительный техникум. Я подал документы на первый курс вечернего отделения. С 1 сентября стал учиться по вечерам. Учеба на вечернем отделении давала льготы, и я перешел с 12-часового рабочего дня на 8-часовой. Теперь первая смена у меня была с шести утра до 15 часов, а вторая с 23 до шести утра. Занятия в техникуме проходили вечером, с 18 до 22. С занятий скорей мчался домой переодеться и в цех. Недоработанные часы я покрывал, когда выходил в первую смену. Несмотря на льготы, цеховое начальство часто просило поработать, и занятия пропускались. Мастер Павел Данилович это ценил и подбрасывал талоны на дополнительное питание.

Контролером моей продукции была москвичка Наташа, симпатичная молодая девушка, большая хохотушка. Хороший контролер, она не придиралась к мелким отступлениям от чертежа. Наташа разбиралась, где это можно было делать в пределах допустимого. Неожиданно жизнь Наташи осложнилась. Она закрутила роман с 50-летним лекальщиком, лысым Александром Ивановичем. Война войной, а любовь любовью. Александр Иванович был интересный человек, начитанный и хороший рассказчик. Занимался он проверкой мерительного инструмента. Притирал (юстировал) их. Работал Александр Иванович в закрытом закутке, и там им было удобно незаметно встречаться. В результате романа Наташа родила двойню и вскоре укатила в Москву. Появилась другой контролер, из местных. Она стала свирепствовать, но и эти трудности были преодолены.

Занимаясь в техникуме, я познакомился и сблизился с некоторыми местными ребятами: Гришей Чуркиным, Колей Феофановым, Павликом Пермяковым и Витей Вяткиным. Это были очень симпатичные ребята моего возраста или на год старше. Все они тоже работали на заводе, кто токарем, кто слесарем. Мы стали встречаться в свободное время. К осени 1943 года проблема с зимней одеждой у меня более-менее решилась. Позднее я купил себе еще американские коричневые армейские ботинки на толстой кожаной подошве, суконные брюки, хоть и не модные, теплую рубашку и стеганку. Моя торговля хлебом успешно продолжалась. Впереди стояла задача — купить костюм. В сентябре мне исполнилось 16 лет, и я чувствовал себя молодым человеком, прошедшим хорошую школу жизни, и должен был выглядеть солидно. После 7 сентября я пошел в милицию оформлять паспорт. Паспортисткой оказалась сестра моего приятеля. Она мне дала совет сменить национальность на русскую, будет легче жить.

«Фамилия у тебя и так странная».

Я с ходу отказался, и на этом разговор закончился.

Еще у меня не было зимнего нижнего белья, но я его и не хотел ни покупать, ни, тем более, носить, несмотря на сильные морозы. Надевать такое белье мне было стыдно, это ассоциировалось со старостью. Мама не спорила со мной и не настаивала.

Брат Витя поступил на первый курс Уральского политехнического института. Несмотря на большие способности, учился он плохо. Зимнюю сессию «завалил», наверное, не хотел учиться, но молчал. Подробности не знаю, но зимой 1944 года Витя был призван в армию и попал в учебную роту бронебойщиков, которая находилась в Кунгуре Пермской области. Учеба шла в ускоренном темпе, с выходом в поле в трескучие морозы. До отправки на фронт оставались считаные дни. Я не представлял маленького роста Витю с бронебойным ружьем. Однажды в их роте появились представители Челябинского военного авиационного училища штурманов. Они стали отбирать желающих поступить в училище при условии наличия аттестата зрелости. Мандатная комиссия отобрала Витю, и он поступил в училище.

А моя жизнь продолжалась с постепенным уклоном к лучшему. Я стал регулярнее встречаться с новыми знакомыми по техникуму. Чаще всего бывал дома у Коли Феофанова. Его мама, учительница химии, охотно принимала гостей. Собиралась компания с нехитрой едой, чаще всего с картошкой, луком и, конечно, с водкой. Водка была жуткая, щербаковского завода, которую гнали из картошки. Приходили и девушки. Потом затевались танцы — кадрили: четвера, шестера, восьмера. Места хватало. Дом был просторный с большой залой. Вначале я стеснялся выходить на танцы, чуждался девушек. Потом постепенно втянулся и немного научился участвовать в кадрилях, которые были довольно сложными, особенно в переходах между партнерами.

Павлик Пермяков и Виктор Вяткин ходили в дом эвакуированного из Москвы адвоката Льва Шварца и его дочери Лолы. Ребята и меня пригласили к Шварцу. Там я познакомился с адвокатом, довольно старым, морщинистым человеком, и его дочерью. Лола была яркой красивой и раскованной девушкой, круглолицей, полноватой, хорошего роста и к тому же курящей. Когда в ходе вечера я взял с пепельницы дымящуюся папироску и затянулся, она невинно прошептала: «Через такую папироску сифилис не передается» и мило улыбнулась. Она была старше нас, уже лет 20. Умела заводить беседы на многие темы, тормошила нас, вызывая на споры. Разговоры шли и о положении на фронтах, о литературе, о взаимоотношениях между полами. Там я впервые услышал о поэтах Серебряного века: Николае Гумилеве, Игоре Северянине, Анне Ахматовой, Марине Цветаевой. Читались стихи Есенина. Лев Шварц рассказывал о творчестве Зинаиды Гиппиус и о Мережковском. Лола не стеснялась читать наизусть хулиганские стихи Есенина:

— Шумит веселый Петроград,

Толпа на улицах пестреет.

Везде и всюду слышен мат,

И солнце чинно ж… греет.

 

Все эти поэты и писатели были запрещены, и мы шли на большой риск, поднимая такие темы. Я в основном молча слушал. Лев Шварц любил рассказывать о московских театрах, о Станиславском, Немировиче-Данченко. В этой теме я немного лучше ориентировался и поведал об Орловском драматическом театре. Лола и Виктор Вяткин ходили в драмкружок при заводском клубе. Звали и меня туда, но я пока воздерживался.

В конце зимы 1944 года в цехе появился секретарь комсомольской организации завода Марк Гасинегер. Он агитировал вступить в ряды ВЛКСМ и одновременно угощал папиросами «Беломорканал». Мы его внимательно слушали, выкуривали папироску и говорили, что подумаем. Но он от нас не отставал, приходил не один раз. Мы же выкуривали его папиросы и все думали. Выступая перед нами, он говорил горячо и страстно. Произнося букву «Р», он как бы рычал, так мощно, будто взлетал самолет. Его горячие выступления наконец возымели действие, и я вступил в ряды ВЛКСМ. При этом я скрыл в анкете, что у меня есть родственники за границей, скрыл, конечно, и свое рождение в Палестине. Указал, что родился в Феодосии и меня зовут Гена, а не Гидон. Так началось мое грехопадение в общественной деятельности. Мы хорошо обмыли наше членство в ВЛКСМ и пели дружно «Дан приказ: ему на запад».

Опять из цеха посылали на заготовку дров, но меня на этот раз не тронули. План увеличился, а локомобиль кряхтел и ломался. Цех останавливался. Все опять бежали к печке. Я уже стал посмелее и добывал себе хорошее место. Но долго там продержаться было трудно, и в основном оставались девчата. Начинались песни: «Я по свету немало хаживал», «Темная ночь» или частушки «Много снега навалило, по колено врезался. Ты скажи, скажи, Глафира, любишь или дразнишься».

Многие на раскаленной печке пекли соченки из картошки. У меня картошки не было, но ребята угощали. Тут зажигался свет, и все разбегались по местам, напрягаясь, чтобы выполнить задание. В столовой появилась новая официантка. Высокая, тоненькая, с хорошеньким личиком. К тому же она носила туфли на высоком каблуке. Ее звали Ида. Она была племянницей нашего начальника цеха Золотницкого. Наверное, устроил ее на откорм. Когда она несла поднос, ее качало и от роста, и от неопытности. Всех веселила такая ситуация. Казалось, что она вот-вот грохнется, как Чарли Чаплин в «Новых временах». Потом она выучилась и была очень милой женщиной.

Хлеб я всегда выкупал на один день. Иногда буфетчица предлагала взять хлеб за три дня, особенно когда пересменка, но я всегда отказывался. Однажды все-таки приобрел на три дня и положил его в шкафчик. Хлеба получилось 2400 граммов. Я работал, а все мысли были прикованы к инструментальному ящику. Меня постоянно тянуло отщипнуть кусок хлеба. Я стоически сопротивлялся, но в конце концов отщипнул. А потом понесло, и я не смог устоять перед возникшими мучениями, болями в желудке. Пока не уничтожил весь хлеб, не успокоился. Состояние было ужасное, пот лился градом. Работа шла наперекосяк. Я устыдился того, что проявил слабость. Меня стала мучить мысль, как я предстану перед мамой. Когда пришел домой, на мне не было лица. Мама испугалась, думая, что со мной что-то случилось. Узнав историю с хлебом, она только спросила, не болит ли у меня живот. Больше на такой эксперимент я никогда не шел.

В апреле, когда земля немного подсохла, я стал ходить на картофельные поля индивидуальной посадки. Вновь перекапывал землю, находил мороженую картошку, которая превращалась в крахмал или что-то подобное, но гнильем не пахла. Приносил домой, и мама делала оладьи, довольно вкусные. Однажды приехала из Свердловска двоюродная сестра Ася, и мы угостили ее этими оладьями. Асе они очень понравились, она ела их с большим удовольствием.

 

 

Весной 1944 года мы переехали в небольшой домик, принадлежащий больнице. Там была комната и кухня, но нам хватало. Во дворе стоял еще один большой дом, тоже принадлежащий больнице. В нем жила большая семья доктора Любови Николаевны. С этой семьей у нас сложились хорошие отношения. Мы помогали друг другу. Во дворе было много хозяйственных построек и погреб для хранения картошки и других заготовок. При доме имелся огород. Весной я перекопал землю и посадил картошку. Сделал грядки для редиски, моркови и зелени. Со скотного двора больницы натаскал навоза и смастерил парники для огурцов. Погода стояла отличная. Когда наступило лето, тут же возникли проблемы с водой. Надо было поливать, а вода только в колодце, который находился на улице, метрах в пятидесяти от дома. Я стал таскать воду ведрами. Работа была трудоемкая. В другой раз понадобилось натаскать ведер тридцать, чтобы хватило на полив. Чтобы облегчить себе эту работу, я научился носить ведра на коромысле. Для ускорения заготовки воды стал таскать еще третье ведро в руке. Однажды пошел к колодцу босиком. Набрал воду и понес. Только отошел от колодца, большой палец правой ноги зацепился за штанину левой, и я с полными тремя ведрами грохнулся на землю. Прохожие от души хохотали.

Самым главным делом было выращивание самосада. В цехе работал Михаил Агошков, эвакуированный из Москвы, в возрасте за сорок. Агошков трудился на поперечно-строгальном станке — шепинге. В ночную смену, когда мастера, настроив работу в цехе, уходили спать, Агошков, выполнив задание, изготавливал на продажу табакорубки — набор пластин с зубцами. Я ему тоже такой заказал. Он хотел мне сделать бесплатно, но я наотрез отказался. На него было больно смотреть, высокий и худющий, в чем только душа держалась. Сговорились по более низкой цене. К приему урожая табака я был готов.

У меня в цехе появился еще один приятель — Гоша, тоже токарь. Он делал мины. Лицо у него было черное от чугунной пыли, а зубы белые. Я ему говорил, что ему в Америке появляться опасно. Мы стали вместе ходить на обед. Гоша всегда был хорошо информирован, что делается в цехе, в Сысерти. От него я узнал, что хлебовозка Шурка то ли замуж выходит, то ли женится. Я выпучил глаза и спросил, как это.

«А вот так, — сказал Гоша, — Шурка — оно».

Так я впервые услышал, а потом и увидел гермафродита. Шурка выглядел белобрысым парнем, с огромным чубом, выбивавшимся из-под кубанки. Из его уст в основном слышался мат. При всем при этом Шурка пользовался большим успехом у обоих полов.

В литейном цехе работала такая же Аня Верболович, полячка. С виду крупная, красивая девушка. Очень сильная, она трудилась на формовке изделий. Была молода, носила платье. Но, когда входила в женский туалет, все находящиеся там пулей вылетали. На танцах в заводском клубе повторялась та же история. Я ее не видел танцующей. Она просто стояла, а потом выходила и курила. Я уже тогда стал задумываться о том, как несправедлива жизнь.

То, что я сейчас пишу, на всю жизнь врезалось в мою память, и когда вспоминаю, меня охватывает горечь трагедии. Я работал в первую смену, и вдруг на весь цех раздался душераздирающий крик такой силы, что мороз прошел по коже. Кто-то догадался выключить цеховой рубильник. Наступила тишина, и только были слышны слова: «Убейте меня, убейте меня». Это кричал Ванечка Федосеев, весь окровавленный и переломанный. У Вани этот день начался как обычно. Он ходил по цеху с масленкой и смазывал подшипники в различных местах. В цехе была трансмиссионная передача на высоте трех метров для запуска токарных станков. В определенных местах валы от этих передач опирались на подшипники. Их тоже надо было смазывать. Обычно, не останавливая трансмиссии, Ванечка ставил лестницу на вращающийся вал и смазывал опорные подшипники. Делать так, не останавливая трансмиссию, было нарушением техники безопасности. Но так поступали всегда. Каким-то образом вал втянул полу куртки Вани, и его крутануло. То же самое случилось со мной, когда вал захватил край пиджака. Но я стоял на полу, и у вала были небольшие обороты. Здесь же произошло совсем другое. Ваня прожил еще два дня, а потом его не стало. Мы проводили его в последний путь, утешая его старшего брата Юру.

Когда я пишу эти строки, то вижу перед собой нежное лицо, голубые глаза Ванечки Федосова, и ком горечи подкатывает к горлу.

В 1944 году настроение народа поднялось. Успехи на фронте, ознаменовавшиеся артиллерийскими салютами, бодрили всех. Люди стали веселее выглядеть. Больше народу появлялось на улице. Часто можно было видеть, как у базара собираются группки пожилых мужчин и женщин, обменивающихся новостями. Чаще Сысерть сотрясали любовные истории. В городе было много красивых девушек, будто сошедших с полотен русских живописцев. И вот военный комиссар военкомата влюбился в Клаву Таланову, писаную красавицу, яркую, высокую блондинку. Та ни в какую не шла на сближение. Комиссар в отместку прислал ей повестку, и Клава отправилась на фронт, где попала в службу ВНОС — службу оповещения. Теперь командир ВНОС стал за ней ухаживать. Клава не приняла и его ухаживания. Командир в наказание отослал ее на дальнюю вышку в опасном направлении, куда женщин ставить запрещалось. В часть приехал генерал. В бинокль рассматривал диспозицию и увидел на дальней вышке девушку в пилотке с выбивающимися белокурыми волосами. Последовало грозное: «Кто такая?» Командир замямлил. Генерал все понял и потребовал привести ее к нему. Привели. Генерал увидел Клаву и тут же увез с собой. Прежнюю семью бросил, женился на Клаве. После войны они приезжали в Сысерть. Представляете, какой был фурор. Свой генерал появился. Оказался неплохим парнем. Приходил и играл с нами в волейбол.

Другой случай. Вернулся с фронта моряк Лобанов — огромный, высокий, с рыжей бородой и жгучими глазами. Заморочил голову одной красавице, тоже Талановой, но Инне, а женился на другой. Так Инна пыталась повеситься. Больница не успевала откачивать отравившихся, как будто с цепи сорвались.

Летом 1944 года я обратил внимание, что на улицах встречаются заводчане с перевязанными то правой, то левой рукой. Спросил Гошу, цехового приятеля. Гоша сказал, что все очень просто. В большинстве домов есть коровы и другая живность. Надо заготавливать сено. Когда все это делать при 12-часовом рабочем дне? Вот и причиняют себе как бы случайно боль и получают бюллетень. Потом Гоша поведал мне целую науку нанесения увечий. Штамповщики калечат палец, сварщики делают ожоги, слесари наносят рану зубилом между большим и указательным пальцами. Можно облить тыльную сторону ладони горячим варом, образуя ожог, или проткнуть на левой ладони собранную кожу иголкой с ниткой, которую смазывают налетом, снятым с нечищеных зубов, и протягивают через отверстие. Через день-два под кожей образуется твердое вздутие. Еще прикладывают лютик едкий к икрам лодыжек, и тоже получается ожог.

Я от тяжелой жизни и интенсивной работы изрядно выдохся. Меня стала сверлить мысль — может быть, тоже что-то сделать. Долго думал, никак не мог принять решения. Продолжая встречать заводчан с повязками, укреплялся в желании выполнить задуманное. Однажды во вторую смену чуть ли не задремал от усталости у работающего станка. В то время я уже обрабатывал детали к мирной продукции — кулачки к малым гидротурбинам для восстановления народного хозяйства. Работа напряженная, расточка отверстия по второму классу точности. Проверка с помощью штихмасса. Следовало быть сосредоточенным и внимательным. Напряжение высочайшее. Я решился. Принес домой вар для лежащего у цеха битума. Еще цеховые девчонки его все время жевали. Когда мама была на работе, растопил его в банке и в горячем виде плеснул себе на тыльную сторону левой руки. Боль ударила в голову, я чуть не потерял сознание. Стал бегать по двору. Боль утихла, вар остыл. Я снял его. На ладони получился приличный ожог с пузырем. Пошел в поликлинику к врачу Шиповаленко Александру Николаевичу. Это был типичный земский врач — маленький, сгорбленный, с бородкой клинышком, с кустистыми бровями и в пенсне. Он спросил, что случилось. Я показал ожог. На вопрос о том, как это случилось, ответил, что готовил обед. Разжег печь, оттуда вывалился кусок горящего полена и попал на руку. Медсестра обработала ожог и сделала повязку. Доктор выписал бюллетень на три дня. Маме я тоже повторил эту байку. Три дня отсыпался, но показалось маловато. В декабре 1944 года проткнул иголкой с ниткой кожу тыльной части левой ладони, а затем протянул нитку с налетом от зубов. Ладонь вздулась. Поставили диагноз — рожистое воспаление, и я отдохнул уже две недели после двухмесячной работы в тяжелейших условиях на строительстве заводской железной дороги Сысерть — Свердловск. Но об этом позже.

Первый курс вечернего отделения техникума я успешно закончил и перешел на второй. Теперь чаще встречался с друзьями. Наш кружок у Льва Шварца стали посещать две школьницы 9–10-го класса, Вика Бофорт и Римма Мухлынина. Обе очень красивые девушки, аж дух захватывало. Вика жила с матерью, Еленой Бофорт, тоже красивой женщиной, работавшей кассиром на заводе. У нее в квартире собиралась элита Сысерти. Елена была образованной женщиной, эвакуированной из Москвы. В начале 30-х годов вышла замуж за француза — коммуниста Бофорта, которого затем репрессировали и расстреляли. Вика была хорошо воспитанной, смышленой девушкой, к тому же знала очень много стихов различных поэтов. Держалась она раскованно и давала словесный отпор Лоле, которая ревновала ее к Виктору, приведшему этих девушек. Римма была местная и очень приятная девушка, но попроще. Она тоже интересовалась литературой. У нее дома была большая библиотека. Думаю, что Лола с удовольствием вытурила бы обеих, так как имела виды на Виктора, несмотря на то что он был младше ее.

В один прекрасный день мать Вики, Елена, получив деньги в банке для выдачи зарплаты всем работающим на заводе, внезапно исчезла вместе с деньгами. При этом бросила дочь на произвол судьбы. Несколько дней Сысерть бурлила по этому поводу. Через месяц Елену поймали. Она была осуждена и находилась в лагере. Вика осталась одна, без родственников, но друзья не оставили ее в беде. Она продолжала учиться в 10-м классе. В 1945 году после окончания школы Вика уехала в Свердловск. Там поступила в медицинский институт. Ее мать прекрасно устроилась, став гражданской женой начальника лагеря, и оттуда деньгами помогала Вике. Почему Елена так сделала и на что надеялась, осталось тайной. Может, у нее была растрата?

Наступила осень, и я на своем огороде снял хороший урожай картофеля, моркови, зелени. Летом мы с мамой лакомились свежими огурчиками и редиской. Так что немного оправились. Собрал я и табак, высушил его, а затем табакорубкой измельчил. Курева стало предостаточно, но нужно было курить осторожно из-за невероятной крепости табака.

Осенью 1944 года на завод пришло постановление Государственного Комитета Обороны о срочном строительстве железной дороги до Свердловска.

До тех пор вся военная продукция вывозилась на грузовых машинах, которые двигались по ухабистому, разбитому тракту Свердловск — Челябинск. Зимой часто были снежные заносы, осенью — проливные дожди. Возникали большие трудности в вывозе мин, снарядов, а позже и мирной продукции. По всему заводу стали собирать команду для оказания помощи в строительстве. Никакая учеба в техникуме не принималась во внимание. Полцеха было направлено на стройку, но план цеху и заводу не снижался. Цеха перевели на казарменное положение. Никто не смел и пикнуть. Если из мужчин кто-нибудь открыто проявлял недовольство — тут же повестка из военкомата и на фронт. На строительство направляли не только парней, но и девушек. Дорога строилась лопатами, никаких механизмов не было. Когда копали полотно, норму назначили два кубометра земли на человека. Грунт был в основном глинистый. В некоторых местах попадался песок. Работа велась с семи утра до шести вечера. Заканчивали, когда уже темнело. На работу надо было идти три-четыре километра. Дорога шла между лесом и кладбищем, что вызывало желание рассказывать различные байки, услышанные от дедушек и бабушек. В те годы народ был очень суеверный.

Еду на обед приносили с собой. Разжигали костер, садились вокруг него и пускались в разговоры о необъяснимых явлениях, происходящих на кладбище. Грибники, идущие затемно, слышали то вой, то детский плач и тому подобное. Пошли дожди, и вот тут мы нахлебались грязи. Несмотря на погоду, работа не прекращалась. Все были мокрые, грязные. У некоторых имелись плащи, так они еще спасались, и то ненадолго. Все время шел контроль со стороны мастеров — как идет выполнение задания. На других участках работали военстроевцы-узбеки. Они скорее не копали, а ковырялись. Сил у них оставалось совсем мало. Вид они имели совершенно истощенный. Однажды один узбек икнул и был готов. Мы все сбежались. Узбек лежал на земле. Пришел их начальник, поднял его рубашку и увидел привязанный к телу пояс. Снял его и посмотрел внутрь, а там оказалось полно денег. Говорят, что в поясе было более 100 тысяч рублей. Мог бы купить самолет, как сделал саратовский пасечник Ферапонт Головатый.

Однажды мой приятель Гоша отвел меня в сторону во время перерыва и спросил, могу ли я достать белую простыню. Я ответил утвердительно, но спросил: а для чего? Гоша предложил шутку. Когда будем возвращаться с работы, обгоним идущих уже в темноте и при луне. Залезем на ограду кладбища, накинем на себя простыни. Ограда была кирпичная, толстая, по ней можно свободно передвигаться. Так и сделали. Обогнали идущих, залезли на ограду и стали ждать. Как только группа людей поравнялась с кладбищем, мы пошли по ограде, размахивая руками. Освещение было лунное, и, по-видимому, мы выглядели зловеще. Раздался женский визг, и большинство припустили бежать. Было много разговоров, но все поняли, что кто-то подстроил случившееся. Однако, кто это сделал, так и не дознались.

Через два месяца на нашем участке уже клали шпалы и рельсы. Наша работа закончилась, и мы вернулись в цех. За это время там произошли изменения. Был назначен новый начальник цеха — Шпринц Илья Семенович, мужчина средних лет, с длинным носом, но это его не портило. Как-то сидели на лавочке возле цеха во время обеденного перерыва. Подошел Шпринц и завел с нами разговор о том, о сем, пересыпая речь анекдотами. Нам всем понравилось такое доверительное общение. Он часто появлялся в цехе, подходил к станочнику и интересовался делами. Однажды Шпринц спросил нас, как мы проводим свободное время. Кто-то сказал: ходим на танцы, смотрим кинофильмы. Илья Семенович пообещал, что, когда в следующий раз будут танцы, он с женой придет и покажет, как правильно танцевать фокстрот и танго. Нас это заинтересовало, и я в первый раз пошел туда (в своих желтых армейских ботинках). Начались танцы, и вышел Илья Семенович со своей симпатичной супругой Тамарой. Стали танцевать танго, потом фокстрот, закружились в вальсе под звуки духового оркестра. Такого никто никогда не видел. Все танцевали очень топорно. И тут же Илья Семенович предложил создать кружок и учиться танцам. От учеников не было отбоя, тем более от меня, ибо я танцевал с изяществом бегемота. А цех? Цех заработал как никогда. Без повышения голоса, легко Шпринц добивался решения всех вопросов, советуя часто, как лучше сделать.

Я иногда с друзьями ходил в кино. Кинотеатр находился в бывшей церкви. Хотя кино уже появилось звуковое, но хорошо понять слова порой не получалось никак. Акустика церкви не годилась для проката фильмов. Все было громко, и звук уходил куда-то. Особенно мне нравился военный сериал об Антоше Рыбкине. «Антоша Рыбкин на войне», «Антоша Рыбкин в тылу врага», «Антоша Рыбкин в гостях у Гитлера». Фильмы делались остроумно, весело, и дружный смех раздавался в зале.

Приезжали в заводской клуб и гастролеры. Привозили куски из спектаклей Свердловская оперетта, Свердловский драмтеатр. Однажды профсоюз завода устроил нам поездку в Свердловскую музкомедию смотреть «Летучую мышь». Сидели на балконе. Спектакль был веселый, яркий. Блестящая игра актеров Маренича, Матковского, Дыбчо, Емельяновой, Викс. Все подпортил главный конструктор завода. Он отличался длинной шеей и узким лицом. Ему во время спектакля захотелось кушать. Он стал раскладывать пакетики с едой на коленях. Распаковывал с треском и шуршанием. Все зашикали, а он и в ус не дул. Впечатление от спектакля было испорчено.

Надо сказать немного о Сысерти. Это был добротный поселок с патриархальным укладом жизни, большими семьями, многие воевали на фронтах. Справляли праздники, как советские, так и религиозные. В Пасху у базара собирались степенные пожилые мужчины в коротких меховых дубленках. Поздравляли друг друга со словами «Христос воскрес» и троекратно целовались. Приятно было смотреть на это зрелище. Участвовала в праздниках и молодежь. Разряженные девушки и парни с раскрашенными лицами ходили по домам и устраивали хороводы с многочисленными частушками, а хозяева откупались.

Однажды я сидел один дома вечером. Входная дверь была не заперта. Раздался топот, и в комнате все закружилось и завертелось. Меня подхватили и в хоровод. Одну девушку я узнал. Это была Ольга по фамилии Красивая, что соответствовало действительности. Она работала медсестрой в больнице. Наплясались, и их как ветром сдуло.

Устраивали и такое. Девушке, стоявшей с закрытыми глазами, давали в руки валенок и раскручивали ее. Как только она останавливалась, надо было бросить валенок. И все смотрели, куда летит. Если попадал за ворота во двор, так там есть жених. Если попадал в другую сторону, значит, не повезло. Когда девушка выходила замуж, утром на ворота вывешивалась простынь, чтобы показать всем какой честной была невеста. Но случалось и иное. На другой день, как правило, свадьба выходила на улицу с музыкой и песнями. В конце идущей толпы можно было увидеть старушек с крынками в руках и стучащими внутри крынок колотушками. Это значило, что девушка до замужества была грешна.

Война потихоньку ослабила строгие нравы. Рядом с Сысертью находилась гора Бессеновая. По преданию, на ней стояло войско Пугачева. В мирное время там гуляли влюбленные парочки. Парни Сысерти с девушками дружили долго. По несколько лет ходили за ручку. Мой приятель Миша Кичигин, фронтовик, раненный в ногу, дружил с девушкой еще до войны. Потом, вернувшись с фронта, продолжал дружить. Железная воля была у него, он считал, что и у нее тоже. Они дружили, наверное, шесть лет. Как-то ему пришлось уехать по работе в командировку. В это время явился в гости какой-то офицер, соблазнил перезревшую 21-летнюю девушку и женился. Приехал Миша, а их и след простыл. У Миши случился нервный срыв. Он бегал по Сысерти с личным пистолетом, то ли сам хотел застрелиться, то ли ее родителей пристрелить, не знаю. Еле-еле мы его успокоили. Когда утихомирился, мы стали подтрунивать над ним, над тем, что так долго тянул резину.

Колоритным персонажем был Федечка-сапожник. Маленького роста, рыжеватый, неказистый, всегда пьяный, пуще всего он боялся своей жены. Она была огромная, с невероятной силой. Увидев его пьяным, хватала за шиворот, приподнимала и укладывала на руки. Затем с любовью в глазах несла его до дома. Рассказывали, что Федечка очень долго добивался расположения будущей жены. А она ни в какую. Стеснялась рослая красивая девушка рядом с этим лилипутом. Федя упорно не отставал от нее. Она все время отвергала его. Он же не отставал.

Продолжение этой истории, может быть, неприличное, скабрезное, но это сама жизнь. Однажды Федечка вошел к ней в дом, который не закрывался, и закричал: «Маша, ваших кур на улице собака пытается загрызть». Маша ринулась к маленькому окошку дома, протиснулась в него и стала кричать. Федечка подскочил сзади, задрал ей юбку и лишил Машу невинности. После этого Маша к нему прилипла. И когда я появился в Сысерти, это была пара без детей.

Сысертские семьи обычно многочисленные, солидные, со старым дореволюционным укладом, где старшие уважались, почитались. Интересно то, что в большинстве семей были прозвища, передающиеся из поколения в поколение. Эти прозвища скрывались, ибо часто звучали неприлично. У семьи моего приятеля Павлика Пермякова было прозвище Краснобай. И все в самую точку. Все братья Павлика сделали очень хорошую карьеру в Свердловске. Да и сам Павлик успешно продвигался по службе после окончания техникума. В 2008 году мне захотелось его найти. Через свердловского приятеля достал телефон и позвонил Павлику. Телефонный разговор был очень теплым, как будто не прошло 50 лет со дня последней встречи.

Вернемся к прошлому. Как-то Гриша Чуркин пригласил меня к себе домой в гости и попариться. Хорошо помылись, попарились с веничком. Когда окончили все банные процедуры, вышли в предбанник отдыхать. Я увидел на столе бутылочку и на тарелке гору нарезанной колбасы и сказал Грише:

— Ты что, с ума сошел, с колбасой так обходишься. А что скажут родители?

Гриша улыбнулся:

— Это моя колбаса, личная!

— Как твоя?

— А вот так. Рекс в зубах принес.

Рекс, овчарка, умный пес, почти человек, не любил сидеть дома и часто отлучался. В этот день тоже. Через какое-то время, рассказал Гриша, он увидел у пса в зубах что-то длинное. Присмотрелся: колбаса. Сам Рекс не притронулся к ней. Наверное, во время разгрузки продуктов в магазине стащил, когда кто-то зазевался. Мы хорошо закусили и стали мечтать, что будем делать после войны. Учеба в вечернем техникуме нас не устраивала, хотелось чего-нибудь более значительного. Хорошо бы стать военным моряком! Красивая форма и служба почетная. А пока мечта осталась мечтой, и я засобирался домой. Надо было хорошо выспаться и на работу.

Во время войны девушки интенсивно переписывались с фронтовиками, поддерживая их в ратном деле. Среди них выделялась очень колоритная Леля-Моня. Моня, похоже, было прозвище. Крупная, грудастая, некрасивая, она отличалась тем, что всем давала. Таким образом укрепляла обороноспособность страны. И тоже вела переписку. Она прославилась еще и тем, что умела писать такие письма, которые задевали за живое. Когда кончилась война, ко многим девушкам стали приезжать фронтовики, знакомые по переписке. Явился и к Леле-Моне молодой стройный капитан. Тут же в Сысерти сыграли свадьбу, несмотря на доброхотов, рассказывавших о ее похождениях. Я сам их видел в дальнейшем, это была очень счастливая пара.

Осенью 1944 года в цехе произошло чепе, украли приводной ремень с закатного станка, на котором делали гильзы для снарядов. Приводной ремень изготавливался из первосортной широкой кожи, шириной 200 и толщиной 20 миллиметров. Из него можно было вырезать много подошв и на этом хорошо заработать. Брезентовые ремни на таких станках моментально рвались, вытягивались.

Шума было много. Наехали следователи. Станок стоял, срывалось выполнение плана. Гонцы искали такой ремень по всему Уралу. Наконец после двухнедельных поисков нашли. Поставили охранника возле этих станков. Следователи вызывали всех по одному и допрашивали. Встал вопрос: кто смог это сделать? Как могли снять, вынести из охраняемого цеха и с завода? Следователи так и не смогли найти никаких следов. У ребят, которые работали на закатных станках, дома провели обыски. Ничего и никаких следов. Только после войны стало известно про человека, который это сделал и не вернулся с фронта. Тот парень был очень популярен, свойский, балагур. Девушки сохли по нему.

Потом пошла другая эпидемия. Все стали искать и тащить с завода бронзу, чтобы сдать в приемный пункт цветмета. За нее платили хорошие деньги. Бронзу и латунь искали на заводской свалке. Меня тоже захватила эта эпидемия. Однажды на свалке я нашел бронзовую болванку, очень тяжелую. Приспособил ее на впалом животе, закрыл рубашкой и перетянул ремнем. Пока шел через проходную, душа ухнула в пятки. Казалось, что глаза охранников просвечивают меня. Пронесло, но больше такого не совершал. Если бы попался, то меня ждала «тройка» и 10 лет обеспечено.

В конце войны на толкучке в Свердловске появились фронтовики, которые продавали камушки к зажигалкам. Началась эпидемия изготовления зажигалок из бронзы. Мы, токари, делали корпус зажигалки в виде желудя из двух половинок и на резьбе, а также ролик с накаткой. Слесари сверлили и вставляли две трубочки: одну для установки ролика, другую для фитиля. Зажигалка готова. Все продавалось на базаре. Кресало с фитилем и кварцевым камнем ушло в музей. Только еще старики им пользовались. У Гриши Чуркина появился лишний костюм, и он продал мне его за сносную цену. Я стал похож на вполне приличного жениха. Опробовал себя в заводском клубе на танцах. Ничего, приняли. Появились знакомые девушки. Однако я был очень, не по чину, разборчив. То одно не нравилось, то другое. Злился на себя.

В зиму 1944/45 года заводской клуб топили так, что я превращался в мокрую курицу. Лицо краснело и горело. Выбегал в таком виде на мороз охладиться, чтобы потом снова ринуться на танцы. Однажды Гриша Чуркин пришел со своей подругой Гетой, а с ней ее подруга Мила. Девушки были девятиклассницами. Мила оказалась очень привлекательной, высокой блондинкой с голубыми глазами. Выяснилось, что высокая она не только ростом, но и положением семьи. Ее отец был первым секретарем райкома партии. Мы познакомились с ней и подружились. Я приходил к Миле домой. Познакомился с ее отцом. Он расспрашивал о работе. Мама Милы явно фыркала, мол, нашла себе парня — рабочего, да еще еврея. Однако Мила, девушка с характером, не поддалась нажиму. У Милы был больной брат с одутловатым лицом. Что это за болезнь, не знаю. Славный парень, и я общался с ним. Играл в шахматы, обменивался книгами. Он собирал марки, и я ему подарил некоторые свои. К сожалению, брат Милы через несколько лет умер.

Дружба с Милой продолжалась до окончания ею школы. После Мила уехала в Свердловск и поступила в мединститут. У нее началась другая жизнь. Потихоньку наша дружба распалась.

Дружба Гриши с Гетой закончилась беременностью Геты, когда она училась в 10-м классе. Они поженились, родилась дочь, но через несколько лет они развелись.

Заводская жизнь продолжалась.

Как-то один парень сказал, что если в лак, которым лакировали гильзы для снарядов, бросить соль, то происходит реакция. Маслянистая составляющая всплывает, а под нею остается чистый спирт. Во вторую смену, после полуночи, когда мастера уходили спать, мы проникли в лакировку и вскрыли шкаф с лаком. Налили в ведро, бросили соль, и через короткое время пошла реакция. Лак всплыл и отделился от спирта. Ложкой мы сняли маслянистую часть, остальное процедили через марлю и получили спирт с сильным неприятным запахом. Нас это не остановило, мы разлили спирт по чашкам, развели водой. Зажав нос, отпили из чашки, закусив скудными остатками от ночного обеда. Началось веселье. Нас было человек 15. Еще глотнули и захмелели. Разбрелись по цеху кто куда и уснули. Утром мастера, выйдя из своих кладовок, увидели, что некоторые станки стоят. Стали искать нас. Нашли, растормошили и потащили в комнату для мастеров. Началась проработка. Трепали за уши, чтобы быстрее пришли в себя. Мастера поняли, что если будет огласка, то они сами пострадают. Приняв наше раскаяние, они отпустили нас. Бутылку такого лака я принес домой. Днем, после сна, проделал такую же операцию во дворе. Вонь через открытое окно пошла к соседям. Там никого не было, но под вечер вернулась с работы Любовь Николаевна и почувствовала запах. Мама, тоже придя домой, стала принюхиваться. Тут появилась Любовь Николаевна и начала выяснять, откуда идет запах. Я сказал, что, наверное, по улице что-то провезли. Устроили сквозняк, и все улетучилось.

Живя в Сысерти, я слышал от ребят, что в пяти километрах от поселка, глубоко в лесу есть красивейшее место — Тальков камень. Однажды в пересменку собралась большая компания, и мы пошли туда. Шагали лесом часа два. С собой взяли всякую снедь, волейбольный мяч. Вдруг появилась высокая гряда. Когда я забрался на нее, увидел, что глубоко внизу плещется голубое озеро. Над ним нависли красивейшие скалы серо-синеватого цвета. С левой стороны озера можно было подойти к воде. Там находилась небольшая площадка. Когда-то здесь работал рудник по добыче талька. Добывали, добывали и добрались до ключей. Рудник залило водой, и образовалось озеро. Дождь и ветер оформили стены лазами, разрезами и пещерами. Вода была холодная, ключевая, но это нас не испугало. Рядом с площадкой находилась невысокая гряда, и мы стали с нее прыгать в воду. Чувствовали себя словно ошпаренные. День прошел чудесно. В дальнейшем я часто ходил в эти места полюбоваться красотой. Не раз я там бывал и со своей подружкой Милой.

Последние месяцы 1944 года в Сысерти дни проходили как-то тихо, сонно. Вдруг разразилась война между директором и главным инженером завода, в которую было втянуто чуть ли не пол-Сысерти. Что они там не поделили, мы не знали. Посыпались разные обвинения, вплоть до изнасилования несовершеннолетних, устройства оргий, афинских ночей. Из-за отсутствия театра все с любопытством следили за происходившим. Директор был красивый мужчина средних лет. Победить его оказалось трудно. Его тесть занимал высокий пост в Москве. Главный инженер — тоже не слабак, был значительно старше директора. Завод стало лихорадить, и в конечном итоге главного инженера перевели в другое место. Директор, несмотря на войну, был холеный, осанистый, больше похожий на барина. Ездил он на работу и по делам на пролетке, запряженной лошадью. Так случилось, что лошадь чем-то заболела и ее зарезали. Мясо сдали в столовую. Рабочие были возмущены и при виде директора демонстративно начинали ржать. Один старый заслуженный рабочий сказал ему в лицо: «Идет война, а ты разъелся на наших харчах. Нам подсунул лошадь, а американскую ветчину себе и своим друзьям».

Директор, услышав такое, разволновался и закричал: «Я сам голодаю» и сгоряча расстегнул брюки, показывая, какой он худой, а оттуда вывалилось брюхо. Всех присутствующих это развеселило, и инцидент был исчерпан. Зато история с его тещей всех разозлила. В начале 1945 года, когда раздавались победные салюты, его теща удавилась в своей постели с помощью ремня, зацепив его за спинку кровати. Она оставила записку: «Не могу жить в таких условиях». Народ не соболезновал директору, показывал всеобщее возмущение.

В начале 1945 года было объявлено о проведении заводского комсомольского собрания с повесткой дня «Аморальное поведение комсомольца Перфильева». Комсомолец Перфильев влюбился в красавицу комсомолку Инну. Он умирал от любви. Стал плохо работать, срывал выполнение плана. Но парень был упорный, толковый, с приятной внешностью. Да еще и кудрявый — немаловажное качество в жизни. Инну же все это не обаяло. Однажды где-то в компании Перфильев изловчился и поцеловал Инну. Та тоже изловчилась, залепила ему пощечину и подала заявление в комитет ВЛКСМ: «О защите чести комсомолки». Началось собрание. Выступил военпред Курилович, обвинив парня в малодушии, в то время когда идет жесточайшая война и проливается кровь воинов Красной Армии. Перфильеву стало стыдно, и он покраснел. Другие набросились на Инну: «Радоваться надо, что поцеловал». Собрание разделилось на два лагеря. Начался невообразимый шум с криками и репликами, пока мощный голос одного комсомольца не прорвался: «Хватит морочить голову, давайте их поженим. Закатим небывалую комсомольскую свадьбу». Оба лагеря закричали: «Даешь свадьбу!»

Инна, самоуверенная девушка, растерялась и, наверное, уже была не рада своему заявлению. Секретарь комитета ВЛКСМ Гассингер, видя всю возникшую ситуацию, стал закруглять собрание и предложил объявить Перфильеву выговор без занесения в учетную карточку. Все единогласно проголосовали.

В одну из ночных смен я пошел с Гошей на обед. Встали в очередь в кассу вдоль буфета. Вдруг Гоша зашептал: «Фанерная стенка буфета отошла, я засунул туда руку, а там хлеб. Что делать?» Я ему говорю: «Вытаскивай хлеб и передавай мне». Таким образом удалось вытащить три буханки и спрятать под одеждой. Попировали мы в эту ночь, да еще и домой принесли.

В феврале 1945 года пришла повестка явиться в военкомат на приписку и допризывную подготовку. Начались зимние кроссы на дистанцию 10 километров. В назначенный день собрались допризывники у места старта, недалеко от Сысерти. День выдался солнечный и довольно морозный. Я на лыжах был еще тот ходок. Впервые встал после Орла. Лыжи мне дал приятель, широкие, необкатанные, с мягким креплением. На ногах были шахтерские ботинки. Дали старт, и я пошел. Вначале двигался довольно бодро, а через два-три километра стал уставать. Лыжи без смазки шли плохо. Местные ребята бегали на лыжах классно. Некоторые из них позднее стали чемпионами области и Вооруженных Сил. Вначале лыжня проходила по лесу, и я чувствовал себя очень хорошо. Шел, шел, и лес кончился. Лыжня покатилась по открытому полю. Там вовсю завывал ветер. Меня стало продувать. На мне были трусы, брюки и телогрейка. Лыжня шла по полю очень долго. Скоро все мое тело стало застывать. Лицо и нос свело, ноги одеревенели. Я пытался двигаться как можно быстрее, но лыжи очень плохо скользили. Рукавицы я засунул внутрь брюк между ногами. Шел, все сковало, палками не мог работать. Пытался на ходу отогреть руки. Кругом ни души, все ушли вперед. Двигался я как во сне. Чтобы согреться, делал приседания, стучал руками по телу. Не знал, за что хвататься. Ветер все нещадно завывал. Лицо и нос не чувствовал. Схватил снег и стал тереть им щеки. Не знаю как, но наконец миновал поле, вошел в ельник и достиг финиша. Там никого не оказалось. Кое-как добрался до Сысерти и наконец попал домой. Мама увидела мое лицо в кровоподтеках и ахнула. Стала делать примочки, не зная, как быть дальше. Оставили так. Идти в больницу я отказался, ведь обморожений нет, все пройдет. Утром отправился на работу, там удивились моим ссадинам. Подошел Гоша, который тоже был на лыжне и рассказал, что, когда все пришли и отметились в списке, меня хватились и подумали, что я самовольно покинул лыжню. Через день меня вызвали в военкомат. Набросились, обвиняя в бегстве с лыжни. Услышав мой рассказ и посмотрев на лицо, смягчились, даже похвалили за стойкость.

Учеба в техникуме двигалась неплохо. На заводе дела тоже. Появился новый заказ — изготовление малогабаритных станков ВУ-162. Я перешел на детали для этих станков. Уже начался май, я работал во вторую смену. Под утро, часа в четыре восьмого мая, в цех вбежала женщина и закричала: «Победа, победа, победа. Война окончилась!»

Моментально все перестали работать, и началось невообразимое. Все кричали, рыдали, обнимались, поздравляли друг друга. Тут же стали вспоминать погибших таких славных ребят, как Володя Яковлев, Леша Проскуряков, которых я знал, и многих других.

В шесть утра, когда пришла первая смена, а также и другие цеха, устроили митинг на склоне горы, рядом с проходной. Воодушевление было небывалое. Всем казалось, что кончилась война и наступит новая жизнь, очень счастливая.


К началу страницы К оглавлению номера

Всего понравилось:9
Всего посещений: 444




Convert this page - http://berkovich-zametki.com/2016/Starina/Nomer4/Haribi1.php - to PDF file

Комментарии:

Михаил Бродский
Днепр, Украина - at 2017-01-14 22:15:09 EDT
Потрясен рассказом. В моем прошлом - эвакуация 41-го в Пятигорск, уход с мамой в 42-м (мне 12) на Нальчик, а затем пешком до Махачкалы, далее Баку, Красноводск, Орск... Оставленные в Пятигорске родители мамы (дедушка 1854 года). Гибель отца на фронте (3-я война). Возвращение в Днепр, разруха после оккупации. Спасибо автору и пожелание здоровья и продолжения творчества.