Альманах "Еврейская Старина"
2016 г.

Марк Гинзбург

До, После, Над

Ушедший век глазами бакинского еврея,

или

О быстротекущей жизни и вечных ценностях

(продолжение. Начало в №1/2016)

 

 Рена

С четырех лет мы ходили в один детский сад. Когда юный сплетник поделился со мной общим мнением: «Рена женится на Кире» (был такой высокий красивый мальчик), я уверенно возразил: «Это мы еще посмотрим».

Через 20 лет мы поженились. А два года назад отпраздновали (страшно сказать!) золотую свадьбу. И все годы я не перестаю Реной восхищаться и удивляться.

Недавно от Киры (Кирилла) пришло письмо со следующими строками: «…Реночка была действительно очаровательна (хотя на мой nросвещенный взгляд не одна она была таковой). Но из всей стайки она определенно не обращала на меня никакого внимания, не жеманилась и не nыталась вступить в разговор, олицетворяла саму скромность. Я влюбился nочти сразу. Не откладывая дела в долгий ящик, я исnросил у мамы разрешение на женитьбу на Реночке и сообразил, что если ко всем нашим игрушкам прикупить некоторое количество кукол, если убедить маму в том, что все заботы no nребыванию Реночки в нашем доме я возьму на себя, то вonрос может считаться решенным. Согласовывать мои решения с самой Реночкой и остальными членами нашей семьи мне не приходило в голову».

Как видите, «юный сплетник» распускал слухи не на голом месте. Рена и поныне абсолютна лишена рисовки, позы; естественна, честна во всем. Очень красива. В ней смешались контрастные крови Востока и Запада. Самые разные люди открывали ей сердца.

Наш друг Виталий Абрамович Колмановский - умница, эрудит и поэт выразил общую любовь к Рене в десяти шутливых стихах-телеграммах ей в день ее шестидесятилетия.

 

Вот две из них:

В закон природы вы внесли сомненье!

Признаюсь, даже я вконец запутан!

Непостижима сила тяготенья,

С которой всех влечет к Вам,

             Айзек Ньютон

 

Я победил, я получил признанье,

Хоть ошибался так же, как соперник:

Не солнце, не земля - Вы центр мирозданья!

Глупцы мы с Птолемеем!

             Ваш Коперник

 

Через всю жизнь Рена пронесла детскую способность искренне радоваться всякой малости, умение удивляться миру и восхищаться им. Весенняя ветка с распускающимися листочками создает ей хорошее настроение на весь день. Но Рена и легко огорчается - особенно, в ответ на грубость или несправедливость.

И в то же время она бескомпромиссна в серьезных вопросах. В совсем молодые годы она короткое время работала глазным врачом в поликлинике МВД в Баку. На комиссии пионервожатых в летний ведомственный пионерлагерь Рена обнаружила трахому у дочери высокого милицейского чина и лишила ее права работать в детском лагере. Естественно, разразился скандал, но Рена настояла на своем.

Рена играла на скрипке, очень неплохо рисовала, но после школы выбрала медицину. И существенным аргументом родителей в те смутные времена было: «Врач везде найдет работу, куда бы он ни попал».

В доме смешались четыре языка: русский, азербайджанский, польский и немецкий. Может быть, это детское многоязычие обусловило легкость, с которой Рена воспринимала и другие языки. Моментально вошла в чешский, когда он понадобился по работе. Английский в Бостоне впитывала из книг. Однажды прочитанное и переведенное новое слово запоминалось навсегда.

В её родословной сошлись линии, казалось, несовместимые по крови, традициям.

Отец Рены - Гамбай Аскерович Ализаде, крестьянский сын из глухого азербайджанского села. Его отец, Ренин дед, мечтал дать единственному сыну образование. Преступив кавказскую гордость, он униженно просил директора гимназии в губернском городе Елиcаветполе принять сына. Видимо, в то время и в провинциальной гимназии неплохо учили - до глубокой старости Гамбай Аскерович сохранил хороший французский. А о его устных новеллах с похвалой отзывались известные писатели.

Он стал академиком-микропалеонтологом. Мне трудно судить, но, видимо, он действительно был крупным ученым, ибо в выпущенном в Канаде международном справочнике среди двухсот выдающихся геологов мира ему уделено большое внимание.

Он был очень скромен. Во время выборов в академию уехал из Баку в отпуск на два месяца, подальше от свары. Отказался от роскошной квартиры в доме, выстроенном на набережной для академиков, и остался жить в старом доме в нагорной части города, недалеко от самой большой в Закавказье мечети «Таза-Пир». Летом на рассвете через открытые окна доносился голос муэдзина. Так он и жил в маленькой квартире на втором этаже, где часто текла крыша. Лишь бы подальше от скандальной академической братии.

Когда нужна была путевка в санаторий, на что он имел все права, он терялся в разговорах со спесивыми чиновниками, решающими дать или не дать. Мне дважды приходилось ставить этих чиновников на место, к тайному удовлетворению Гамбая Аскеровича.

До глубокой старости сохранил он прекрасную память и творческую активность. Как-то к нему пришли молодые геологи. Они должны были отправляться «собирать камешки» в далекий район, но не знали, как найти нужное конкретное место. К моему изумлению, Гамбай Аскерович, которому уже было далеко за 80, тут же нарисовал им карту района, машрут, указал ориентиры - поименованные им вершины гор, излучины реки и крестиком отметил место, с которого следует начинать. Добавлю лишь, что в тех местах он бывал много лет тому назад.

 

Мать Рены - Мария Александровна Земан - дочь польки из знатного и влиятельного шляхетского рода и немца, потомственного врача, автора многих работ по общей медицине и гомеопатии. Прадед Рены, известный в Варшаве врач, был одним из основателей Варшавского университета.

 

 

 

Дед Рены, военный врач (одна из его напечатанных медицинских статей подписана «А.Земан, младший врач драгунского Нижегородского Его Величества полка») переселился с молодой женой из Варшавы на Кавказ, там и осел навсегда.

В Тбилиси у них родились сын - Георгий и две дочери - Мария и Софья. Марию записали лютеранкой, Софью католичкой. При выдаче паспортов в советское время Софья оказалась полькой, Мария - немкой. Это горько отозвалось на судьбе Марии Александровны в годы войны.

Вряд ли при рождении детей доктор Земан мог представить себе, что одна из дочерей выйдет замуж за азербайджанца, другая - за армянина, внучка - за еврея, внук женится на американке, наполовину ирландке - наполовину француженке. И все праправнуки, кроме одного, окажутся в Америке.

 Последние годы жизни отец Марии Александровны был весьма популярным врачом в Гяндже, где и познакомились родители Рены. Умер он в одночасье в 1935 году.

В тот год его сын Георгий писал: «Отец мой nринадлежал к тем людям, для которых жизнь - даже в самых ее непривлекательных формах - nредставляет интерес как бы сама no себе: одна возможность дышать, двигаться, слышать и переживать все восnринимаемое была для него наслаждением. Henриятности служебного и житейского характера он быстро забывал и был счастлив в самых примитивных условиях Гянджинского существования».

Муж Софьи кандидат наук, доцент Григорий Абрамович Гасан-Джалалов, из княжеской армянской фамилии, был человеком высокой честности и исключительной доброты. Прекрасный врач, бессребреник, в армии служил дивизионным врачом, а в мирное время работал в клинике и какой-то период был главным терапевтом Баку. У него был веселый приветливый характер. Меня он принял в свои сразу и безоговорочно. Без памяти обожал свою единственную дочь Зару. Места себе не находил, когда Зара сдавала экзамен в консерваторию. Чтобы отвлечься, пошел в кино.

Господь оказал ему великую милость: прозвал к себе и не дал дожить до пылающего пожарами лета 1972 года, когда Зарочка, уже мать двоих детей, утонула в озере под Москвой.

В середине тридцатых годов несколько лет подряд поздней весной в Хачбулаг на горные пастбища-эйлаги отправлялись в командировку две врачебные семьи: акушер-гинеколог Ренина мама с Реной и терапевт Григорий Абрамович с Софьей Александровной и Зарой. Добирались на место на арбах, ставили несколько войлочных юрт рядом с холодной речкой. В одних жили, в других разворачивали поликлинику, единственную на десятки километров вокруг. Была у них лошадь, с помощью которой они могли поддерживать связь с внешним миром.

Вокруг - альпийские луга, ни единого дерева, лишь кусты вдоль берега речки. Напротив через реку на склоне высокого холма виднелись развалины старого армянского храма. Может быть, он дал название этим местам - Хачбулаг, что в переводе с армянского означает родник у креста.

Невдалеке в земле было углубление, так называемый тендир, в котором пекли хлеб. На дне его разводился костер, глиняные стенки раскалялись. Маленькая сухонькая старушка, раз в неделю приходившая из ближайшего селения, замешивала тесто из свежемолотой муки, раскатывала лепешки, накалывала их вилкой, смазывала яйцом и ловким движением лепила их на раскаленные стенки тендира. Через несколько минут лепешки извлекались, распространяя восхитительный запах.

Так и проводили все лето одни на бескрайних горных лугах вдали от окружающих селений, где жили скромные люди, которые с огромным уважением и доверием относились к приезжим врачам.

За Марией Александровной, молодой женщиной, среди ночи могли прискакать незнакомые джигиты с запасной лошадью, на которой Ренина мама отправлялась принимать роды. Никто не смел ее обидеть: святое дело - доктор!

Шло время, мы с Реной разошлись по разным школам, появились другие заботы, другие знакомые. Очень редко я видел Рену на улицах. Но подойти не решался - уж очень она становилась красивой, с толстой длинной косой, с глубокими глазами и совсем не такая, как другие.

Прошло более 10 лет после садика, прежде чем мы оказались в одной компании, встречавшей новый 1946 год. Оба очень обрадовались, сели рядом, ударились в воспоминания, втянулись в разговор, рассказывали, что произошло за эти годы. Наутро я проводил Рену домой и с тех пор мы виделись так часто, как только могли.

Тем летом я поехал на месяц в горы в Аджикент примерно в часе езды от Кировабада к Науму Семеновичу Сквирскому. Сквирские, как и мы, были из рода Тверских цадиков. В то время Наум Семенович был директором Чирагидзорских рудников, по сути хозяином большой округи. У них был чрезвычайно гостеприимный и уютный дом. Он стоял на склоне горы на опушке густого леса.

Рена тем летом жила в Кировабаде и на несколько дней приехала в Аджикент в гости к своему родственнику. Часами мы ходили по чудесному лесу, и я, каюсь, вырезал на коре деревьев наши инициалы.

Когда Рена вернулась в Кировабад, мы обменивались записками через шофера хозяйственного грузовика, который почти ежедневно ездил в Кировабад. И таково было обаяние Рены, что наш «почтальон» Сурен - могучий человек квадратного телосложения и отнюдь не сентиментальный, - бывал очень удручен и укорял меня: мол, как это можно, она пришла, а твоей записки не было.

Через год 13 июля 47 года пришла беда - скоропостижно скончалась Мария Александровна. Она очень много работала. Никогда не жаловалась. Накануне вечером я зашел за Реной - мы собирались в филармонию. У Марии Александровны был очень утомленый вид. Она только что вернулась из района, куда вылетала санитарным самолетом по срочному вызову. А утром сообщили, что Мария Александровна умерла.

У нее была нелегкая жизнь. Хотя её и не выслали в начале войны как немку, но в последние годы ей слишком часто и грубо напоминали, кто она. В войну она дневала и ночевала в роддоме, с её помощью на свет появились многие десятки младенцев и многие женщины были ей обязаны жизнью и здоровьем. И, конечно же, заслужила медаль «За оборону Кавказа». Но вскоре медаль отобрали, а подонок-чиновник заявил: «Мы награждаем только советских людей».

Через 10 дней после похорон Марии Александровны я уехал в Москву. Дольше оставаться не мог, подходили вступительные экзамены в институт.

Все студенческие годы в Москве я сдавал экзамены на месяц до срока и устремлялся в Баку. В первое же мое студенческое лето в 48 году мы с Реной отправились в горы в Северную Осетию. Через Беслан и Алагир в Цей по Военно-Осетинской дороге. Добирались до Цея в старом разбитом автобусе по узкой неровной дороге над пропастью, откуда доносился гул реки. Обещанных мест в доме отдыха не оказалось, но нашлась палатка в пионерском лагере по соседству.

Потекли счастливые дни. Лес, горы, нега на берегу реки в жаркие часы, полное забытье, бесконечные разговоры.

Кончилось это лето расставанием на вокзале в Беслане. Два поезда отправлялись с путей по разные стороны маленького вокзала. Ренин - в Баку, мой, спустя 10 минут - в Москву.

Через два года мы поженились, зарегистрировавшись в Первомайском ЗАГСе в Москве. Специально не подгадывали, но получилось - в день независимости Америки 4-го июля.

Мой сокурсник Изя Левин сосватал нам на месяц комнату своей тетки по фамилии Хитрик в большой коммунальной квартире на Ново-Басманной улице. В первое же утро я застал Рену на кухне в окружении умиленных соседок, которые хором учили неопытную молодую жену жарить картошку.

Через неделю мы поехали в Ленинград. Какое это удовольствие показать дорогому человеку красоты, которых он еще не видел! И самому еще раз увидеть их его глазами!

Мы сдали чемодан в камеру хранения и пошли по Невскому. Потом я велел Рене закрыть глаза, провел под Аркой Генерального штаба и сказал: «Открой».

Она ахнула, увидев вдруг открывшуюся Дворцовую площадь, Зимний и колонну. И лишь как следует побродив, мы захватили чемодан и явились к моему дяде Евсею Гинзбургу на Некрасовскую улицу.

Мне оставалось учиться еще два с половиной года. На это время мы сняли крохотную комнатку в квартире на Бережковской набережной недалеко от Киевского вокзала. В противоположные стены комнаты я мог упереться руками. Половину стены занимало окно, мимо которого по мосту над Москва-рекой проносились поезда метро. В комнате помещался матрас на прибитых мной деревянных ножках, фанерный кубический ящик, выполнявший роль комода и туалетного столика, небольшой стол и пара стульев. Теснота была нам не помехой. Мы даже умудрялись принимать гостей.

Но, видимо, нашей хозяйке их было недостаточно - она как бы в шутку выговаривала, что в гостях у нас бывает мало мальчиков, а ей нужны женихи для её дочери, студентки медицинского института.

Была в доме еще одна «девица на выданье» - очаровательная пушистая кошечка. Привлекательность её была столь велика, что в зимние вечера, когда она укладывалась на подоконнике, снаружи за двойной рамой на заснеженном карнизе немедленно появлялись два больших кота. И так красавица и оба воздыхателя проводили в полном молчании и неподвижности по полчаса и более. Вскоре к кошечке привели красавца кота. Предоставили в их распоряжение отдельную комнату. Но ничего путного так и не получилось: огорошенная «девица» забивалась в невысокую щель под шкафом, где «жениху» было никак не развернуться.

Мое предложение заткнуть диванными подушками доступы под шкаф не прошло, и разгневанного кота унесли.

Через пару месяцев история повторилась, но с другими «действующими лицами».

Как-то придя домой, мы увидели в прихожей пальто. Оно висело на крюке, но доставало почти до полу: из Харькова приехал гигант-жених хозяйкиной дочери. Еще через два месяца прошумела свадьба.

Утром перед дверью молодых хозяйка разбила тарелку. Выскочила хохочущая дочка и объявила: «рано!» Хохотом ответила и на мое напоминание о возможности использования диванных подушек.

В общем, жилось нам в этом доме хорошо.

Рядом проходила правительственная трасса - через Бородинский мост к Кремлю. Много раз я наблюдал, как зажигались желтые сигналы светофоров, милиционеры выскакивали на переход, раскинутыми руками преграждали путь пешеходам, пропуская мчащуюся кавалькаду черных лимузинов. А вокруг примелькавшиеся фигуры интеллигентов в штатском. Все они были на одно лицо, особенно зимой одинаковые ушанки, пальто и валенки с галошами.

Вскоре Рена начала работу в Центральном Глазном институте им. Гельмгольца (в Фурманном переулке у Красных Ворот), правда, не в том качестве, на которое рассчитывала.

Она приехала в Москву с ходатайством министерства здравохранения Азербайджана «...предоставить возможность врачу Алиевой Р.Г. продолжить ординатуру в Центральном Глазном институте в Москве, куда она переезжает в связu с замужеством».

Место в ординатуре годом раньше было предложено Рене директором института, широко известным среди офтальмологов профессором Ароном Абрамовичем Коленом, добрым знакомым Гамбая Аскеровича.

Однако ко времени Рениного переезда в Москву (1950 год!) борьба с евреями добралась и до Арона Абрамовича. Его убрали из института и вообще - из Москвы - отправили в Новосибирск на укрепление тамошней офтальмологии.

Огорченный Арон Абрамович сказал, что он, увы, помочь ничем не может, и Рене придется самой обращаться в Минздрав.

Рена попала на прием к заместителю министра РСФСР Белоусову. Сначала разговор был спокойным. Но вот Белоусов попросил Ренин паспорт, отыскал штамп о браке и даже переменился в лице - покраснел от возмущения и праведного гнева: «Вы же Гинзбург, Гинзбург! Что же вы говорите, что вы Алиева!!!» Ошарашенная Рена пробовала объяснить, что она осталась под девичьей фамилией. Белоусов не хотел ничего слышать, без всяких обиняков дал понять, что Рене Гинзбург и прочим Гинзбургам в Москве нечего делать. И отказал.

Так Рена впервые столкнулась с московским неприкрытым хамским антисемитизмом.

Я часто наблюдал, что жены евреев - не еврейки по рождению - гораздо острей переживали издевательства над их мужьями, чем сами мужья. Мужья-евреи уже свыклись с таким положением и генетически воспринимали это как стихийное бедствие. А жены не могли и не хотели мириться.

Рене так и не досталось штатное место. Её приняли, как сказали бы в Америке - волонтером, без оплаты. Но Рена была довольна. Её окружали великолепные специалисты. К ней хорошо относились. Работала Рена с полной отдачей, часто задерживаясь допоздна.

Прошел год. Я перешел на последний курс, и мы решили отправиться в Баку сложным путем: по Волге и Каме до Молотова (Перми), затем спуститься до Астрахани, а там - воздухом или морем добираться до Баку.

Недели две я каждое утро ездил на Неглинную на перекличку в очередь за билетами на теплоход до Молотова.

Купив билеты, послал телеграмму: «Молотов Камское пароходство начальнику пассажирской службы прошу забронировать двухместную каюту теплоход до Астрахани на (дату не помню). Прошу ответить адресу ответ оплачен Гинзбург». И вторую телеграмму: «Молотов гостиница Пермь прошу забронировать номер на двоих на (дата) прошу ответить адресу... ответ оплачен Гинзбург».

Как ни удивительно, мне ответили оба адресата и оба положительно. Впоследствии я убедился, что подпись только одной фамилией часто была эффективней, чем с приставленным титулом. Почему - могу только догадываться, возможно, любой титул вводил некоторую определенность. Но сухая подпись порождала элемент неизвестности - черт его знает, кто такой этот Гинзбург. Откажешь, потом не отмажешься.., да к тому же «ответ оплачен».

Это было превосходное путешествие. На троллейбусе номер 2 от дома доехали до Химкинского речного вокзала. Праздничное настроение охватило нас, как только прошли на пристань: яркое солнце, веселая, беззаботная толпа, красивый теплоход Академик Карпинский, музыка. Через несколько минут получили ключ от уютной каюты с большим окном. Вокзал незаметно заскользил назад. Мимо проплывало по-летнему пышное Подмосковье, от воды шла прохлада. Мы стояли у перил и радовались всему на свете.

День за днем рассветный туман сменялся солнечными бликами на воде, появлялись и уходили тихие поселки и шумные пристани больших городов, стада по берегам. Навстречу проплывали такие же нарядные иллюмини- рованные теплоходы, часто попадались груженые баржи с семьями на борту. На Каме раза два из низких облаков шел дождь, и тогда с ближних лугов подымался запах трав и сена. У нас были книги, столик у громадного окна в ресторане, где подавали волжскую стерлядь. Знакомств не заводили: нам и вдвоем было хорошо.

В Молотове не пришлось воспользоваться гостиницей. Мы без труда получили забронированные билеты и тут же переселились на другой теплоход.

Теперь встала проблема, как добираться из Астрахани до Баку. Проблема была не из простых, ибо из Астрахани в Баку всего два раза в сутки летал проходящий маленький самолет.

На мою телеграмму астраханский аэропорт ничего не пообещал, предложил обратиться за билетами в городское агенство. На теплоходе я познакомился с летчиком этого аэропорта, который дал мне несколько фамилий. Наконец, в Астрахани нас ждало письмо маминого брата Льва Наумовича - диспетчера Азербайджанского нефтеналивного флота. В письме предписывалось капитану любого танкера, отправляющегося из Астрахани в Баку, взять нас в свою каюту.

Однако ни одной из этих возможностей воспользоваться не пришлось. Наш теплоход пришел в Астрахань рано утром. Я позвонил в аэропорт, узнать когда рейс в Баку. Мне ответили: «Через полчаса». - «Есть ли два места?». - «Есть. Приезжайте. Baши фамилии?»

Я остановил проезжавший грузовичок. Пообещал хорошо заплатить. Рена села в кабину, я с чемоданом - в кузов. И мы помчались, благо ехать было недалеко. Последнюю часть пути грузовичок срезал, ехал без дороги прямо через степь, и, не вцепись я в борт, меня вытряхнуло бы из машины. Стоявшие рядом две работницы-татарки пришли в восторг от этой дикой скачки, размахивали косынками и громко вопили. Через 15 минут взвешивали наш чемодан, и еще через несколько минут мы были в воздухе.

Прошел еще год. Мы окончательно вернулись в Баку. Мне предстояло через 6 месяцев ехать в Москву на защиту моего дипломного проекта и на распределение.

Время для евреев было ужасное. Разгорались страсти вокруг дела врачей-убийц. Особо тревожно было за Рену: в какой же переплет она попадает по моей милости

Пришло сообщение о смерти Сталина. Мало кто представлял себе ее последствия, траур был всеобщий. На всех балконах появились его портреты. Люди ходили растерянные. Что теперь будет со всеми, что будет с евреями? Короткие сообщения по радио чередовались с реквиемом Моцарта. В час похорон мы с Реной оказались на центральной площади Баку. Какая-то сила собрала там колоссальную толпу. Все стояли и слушали радио. Запомнились слова Бepии с трибуны мавзолея: «Пусть никто не думает, что нас можно запугать». Кого он имел в виду? После прощальных залпов резанула уши бодрая маршевая музыка, под которую по Красной площади прошли воинские части.

Было ясно, что начинается новая эпоха, но мы и думать не могли, что через месяц появится официальное признание в том, что дело врачей - это чудовищная сфабрикованная провокация. Мы вновь получим право на жизнь.

С того времени прошло 50 лет. Мы с Реной во многом разные, но часто ловим себя на том, что в одно и то же мгновение думаем одинаково и одними и теми же словами.

Рена осталась той же Реной, будто забредшей в наш век из 19-го столетия. С тем же великолепным чувством юмора, готовая по-детски радоваться любой мелочи, так же бескомпромиссно неприемлющая хамство и пошлость. Так же чувствующая классическую музыку. Её кумир Рихтер.

Не так давно она получила вполне официальное подтверждение своей несомненной привлекательности. Мы ехали домой. Путь преградил плакат: «дорога закрыта для прямого проезда». Мне не хотелось делать далекий объезд, я протиснулся мимо этого плаката, проехал немного по встречной полосе и тут же наткнулся на полицейского. Повинуясь его жестам, съехал с дороги и опустил стекло своего окна.

Полицейский, высокий молодой негр, обрушил на меня долгий поток упреков. Прерывая мои объяснения, он возбужденно повторял: «No exсuse!» (никаких оправданий!). Но когда Рена, улыбнувшисть, произнесла: «Вот же наш дом», полицейский пригнулся к окну, внимательно оглядел Рену и обратился ко мне: «Sir! Sir! Listen to me! I let you go just because your wife is beautiful! Do you understand? I let you go just because your wife is so beautiful! » (Сэр! Сэр! Слушайте меня! Я отпускаю Вас только потому что Ваша жена красива! Вы понимаете? Я отпускаю Вас только потому, что Ваша жена так красива!)

Я поблагодарил его и уехал, вполне удовлетворенный официальным подтверждением, что у меня красивая жена!

И уж совсем недавно я удостоился от нее, возможно, высшей для мужчины и мужа награды и признания.

Прочитав в «Крутом маршруте» Евгении Гинзбург о том, как к ней, только что получившей бесконвойное хождение, шел в пургу за много километров доктор Вальтер, Рена сказала «Вот и ты бы так ко мне шел».

 

 С Сашей и Buтей

 

Получив диплом с отличием, я окончательно вернулся в Баку. Мы с Реной поселились у моих родителей, за ширмой. Я начал работать в Академии, Рена - в глазном институте.

Ожидалось рождение Сашеньки. Я напевал Рене «колыбельную: Ни кола и ни двора, скоро будет детвора. Но скоро мы переселились в квартиру папиной сестры Евгении Александровны. Она прожила с нами несколько месяцев, помогла поднять Сашеньку, а потом, оставив нам квартиру, навсегда уехала к дочери Вере в Грозный.

Вечером, за три дня до нового 1954 года, я отвел Рену в роддом (благо до него от нашего дома было не более ста шагов). А рано утром мне позвонили и поздравили с мальчиком.

 

Оставаться дома я не мог, идти в больницу было слишком рано. Пошел к маме - она только садилась завтракать. Мы поспешили в больницу. Узнав маму, врач родильного отделения поздравила её и спросила: «Мария Наумовна, хотите увидеть внука?». Маму ввели в комнату новорожденных и предложили в шутку: «Выбирайте!» И мама указала не на того! Так что вышла она чуть сконфуженная.

Перед приходом Рены из больницы нужно был вылизать квартиру. Уборщица подвела. Тогда я взялся вымыть полы. Краска с дощатых полов давно сошла. Я наполнил ведро, взял тряпку и только собрался приступить к делу, как услышал от тети Жени: «Если взялся мыть, мой по-настоящему». Сунула мне проволочную жесткую щетку, бутыль с поташом и велела наполнить ведра очень горячей водой, добавив: «пол должен бытъ желтый, как яичко».

Моей работой она осталась довольна и произнесла любимую присказку: «Как хорошо, что мы не поленились». Эту присказку мы с Реной вспоминаем очень часто.

Утром мы забрали Рену и Сашу из родильного дома.

Я взял на руки младенца, рядом шел папа. Я почувствовал, как он тянется к внуку, и передал Сашу ему. Он нес его и был счастлив.

Папа дружил с обоими внуками. Гулял с ними, учил ездить на велосипеде, что-то рассказывал. Когда он приходил к нам, Саша и Витя с криком выбегали навстречу и повисали на нем.

Началась наша родительская жизнь. Пошла бесконечная стирка и глажка пеленок. Если бы сегодня меня попросили назвать величайшее изобретение прошедшего столетия, я бы сказал - дайперсы. Но тогда мы их не знали.

Малыш орал ночами. Приходилось поочередно с Реной подолгу ходить с ним на руках. Он отличался коварным нравом: затихал, его укладывали, но стоило нам заснуть, как он снова подавал голос.

В квартире на втором этаже было две комнаты. В темной проходной спала тетя Женя, в другой с двумя окнами - мы с Реной и Саша. Подоконники были шириной с полметра. Дети на нем устраивались с комфортом.

С одним окном было связано много историй.

Как-то случилось землетрясение. Дом трясло. Противно скрипели в своих гнездах деревянные балки. Звенела посуда, раскачивались лампы. Я схватил Сашу и поставил его на подоконник, полагая, что если даже рухнет потолок, то

полуметровые стены старой каменной кладки уцелеют. Все обошлось.

Много лет назад вор похитил вещи, лежавшие на подоконнике. После чего летом ставили на окно решетку. Зимой решетку снимали, иначе наружная рама не закрывалась. Наступили холодные дни. Я снял решетку, прикрыл, но не закрепил раму и вышел из комнаты. Вернувшись через минуту, я увидел застывшую в ужасе Рену, показывающую на окно. Там, вплотную к чуть прикрытой раме, стоял трехлетний Сашенька и рисовал пальчиком на запотевшем стекле. Достаточно было ему чуть опереться на стекло, чтобы рама распахнулась и он выпал бы на улицу с высоты второго этажа. Не делая резких движений, я пересек комнату, обхватил Сашу и опустил на пол.

Так что у меня были все основания ставить на место решетку, как только наступали теплые дни и мы на несколько месяцев распахивали наружную раму. Именно вокруг этой решетки через пару лет забушевали страсти.

Мне позвонил главный бухгалтер института. «Марк Яковлевич, пришла странная бумага - предписание административного совета Октябрьского района оштрафовать вас на 10 рублей за хулиганство». Я без труда сообразил, в чем дело.

Недели за три до того воскресным утром к нам домой ввалился целый отряд во главе с участковым, старшим лейтенантом милиции. С ним был и старый еврей - председатель т.н. общественного квартального комитета, и несколько молодых ребят-дружинников. Участковый заявил, что я нарушаю постановление Бакинского городского совета, обязывающее убрать решетки с окон. И сейчас дружинники будут снимать решетку с моего окна.

Я выразил сомнение в том, что Баксовет мог издать такое нелепое постановление, и попросил показать его. Постановления у них не оказалось, и я попросил всех уйти. Тогда старший лейтенант предложил пройти в его участок - благо он располагался как раз напротив моих окон, дабы, как он выразился, не беспокоить жену и детей.

В участке я немедленно превратился в задержанного: «Фамилия. Имя. Место работы. Должность. Сколько получаете». (Участковый очень остро отреагировал на то, что я получаю почти в два раза больше, чем он.)

Далее был составлен протокол о моем задержании за отказ подчиниться требованиям милиции и за ругательства в адрес Бакинского Совета. Подсунули мне его подписать, но вместо подписи я написал несколько строк по поводу произвола участкового. «Тебе повезло, - в заключение процедил старший лейтенант, - Я опаздываю на футбол, а то продержал бы тебя здесь до вечера». И вот главный бухгалтер протягивает мне штрафное предписание.

Я еду в Баксовет. Захожу в протокольный отдел. Плету, что я, мол, дружинник, участвую в рейдах по снятию решеток. Но у нас нет точного текста постановления.

Мне вручают переплетенный том с почему-то рукописным текстом. Читаю. Постановление констатирует, что некоторые магазины и мелкие предприятия на первых этажах в центре города портят фасады зданий, закрывая двери и витрины уродливыми решетками и амбарными замками, и требует приведения всего этого в соответствующий вид. Другими словами, к моей решетке - не в центре, не на первом этаже и не в магазине - это постановление не имеет никакого отношения.

Переписываю постановление, направляюсь к прокурору Октябрьского района и попадаю к его заместителю. Он удивлен юридической безграмотностью постановления: «Ведь если вас без решетки обворуют, кто гарантирует вам возмещение ущерба? Оставьте ваше заявление и штрафное предписание. Я разберусь». Он позвонил мне на следующий день: «Можете забыть об этом эпизоде. Кстати, административный совет не только не выносил решения оштрафовать вас, но в совете нет никаких следов вашего дела».

А вот моих соседей, которые по требованию милиции сняли решетку, обокрали ровно через неделю.

Когда Сашеньке было лет пять-шесть, я пошел на эксперимент, который все сочли крайне непедагогичным. Я спросил у него, почему он не работает.

- Я каждое утро уезжаю в Сумгаит, мама - на свою работу, няня трудится с утра до ночи. А ты?

- А что я могу делать и где я могу работать?

- А вот что. Когда я буду возвращаться с работы, ты будешь приносить мне домашние туфли, брать у меня портфель, относить его на мой письменный стол, и получать каждый раз 15 копеек.

Саша принял мое предложение. Относился к своим обязанностям очень серьезно и где-то складывал свой заработок. Но чтобы не воспитывать в нем скопидомство, не превращать добывание денег в самоцель, я предложил: как только накопится немного, пойти в магазин и купить на заработанные деньги, что он сам захочет. Если не хватит, я добавлю.

Вскоре мы, прихватив все заработанное, отправились по магазинам. В каждом Саша очень внимательно перебирал разные игрушки. Наконец, в четвертом магазине он остановился на наборе акварельных красок в деревянном плоском ящичке с задвигающейся крышкой. Эти краски сохранялись долгие годы.

Под давлением родичей Сашину работу в сфере услуг пришлось прекратить.

Через три года после Саши родился Витя. Мы заранее готовили Сашу к появлению братика. Расписывали, как им будет весело вдвоем. Вместе будут играть, гулять.

Но когда Рена через окно показала нам младенца, явно ни на какие игры еще неспособного, Саша был разочарован.

С детьми у вас не было проблем - никаких капризов, никакого принуждения. Мне казалось, что между ними постоянный мир. Много лет спустя они признались, что бывали у них и драки, но все делалось втайне от взрослых.

У ребят, особенно у Саши, с детства было развито чувство личной ответственности. Это, безусловно, влияние Рены и общей обстановки дома. Хотя все их обожали, но не было никакого баловства, сюсюканья, бурных восторгов по поводу их успехов.

Как-то мы отправили их в пионерский лагерь. Мама после микроинфаркта жила у нас, наслаждаясь тишиной и покоем.

Позвонили в дверь. Молодой парень что-то невнятно говорил о машине во дворе