©"Заметки по еврейской истории"
январь 2015 года

Александр Туманов

Александр Туманов

Шаги времени,

часть II Канада

глава XVI

(продолжение. Предыдущие главы см. в №11-12/2014 и далее)

НАЧАЛО ЖИЗНИ В ТОРОНТО

 ИСПОЛНИТЕЛЬСКАЯ РАБОТА

 

***

УНИВЕРСИТЕТ ТОРОНТО - УНИВЕРСИТЕТ ЙОРК - СЕНЕКА КОЛЛЕДЖ

I.

До и после работы в труппе Паннелла я активно выступал не только с концертами, но и лекциями о русской музыке. Уже в конце 1974 г., после знакомства с молодым композитором и начинающим продюсером радио СиБиСи (Canadian Broadcasting Corporation CBC) Дэйвидом Егером (David Jaeger) состоялось мое первое выступление перед широким канадским радио-слушателем. Сотрудничество с СиБиСи сохранилось на многие годы. В первом концерте принимало участие трио Джейкоба Груба (Jacob Groob Тrio), в программе было Фортепианное трио Гайдна и Народные песни Бетховена для голоса и трио, а также Испанские песни Шостаковича. Эта же программа была повторена в апреле 1975 г. в зале синагоги Holy Blossom Temple. Бетховен сделал аранжировки для ф-п трио и голоса более трехсот народных песен. В моем репертуаре появилось довольно много произведений из этих обработок. Все они поражают точностью и верностью стиля оригинала и, чаще всего, очаровательными бетховенскими инструментальными заключениями. Вот немецкая песня в обработке Бетховена, Wegen meiner, запись на СиБиСи  

Wegen meiner

В том же году я участвовал в концерте, в котором пел новый кантор, это был Михаил Александрович, недавно эмигрировавший в Канаду, но вместо Как соловей о розе, звучала религиозная музыка, совершенно органичная для него, он ведь был кантором до присоединения Прибалтики к Союзу. Я пел народные песни.

После 1976 г., когда кончилась работа в Co-Opera Theatre, да и до этого, у меня было много концертов на разных площадках, несколько раз в Lea Pulson Theatre, в Университете Торонто, выступления синагогах и клубах.

А в 77-м — поездка в Оттаву по приглашению Чеховского Общества, где, кроме концерта, я прочел лекцию: ''Происхождение и истоки русской церковной музыки 12-17 веков'' и дал концерт с Яковом Милкисом (скрипка) и Марианной Розенфельд (ф-но). С Милкисами у меня сложилась близкая дружба и замечательное профессиональное сотрудничество. Оба прекрасные музыканты: Яша второй концертмейстер, а потом концертмейстер Toronto Symphony, десятки лет проработавший в Ленинградском симфоническом оркестре Мравинского, а Майя, Марианна Розенфельд, его жена, концертная пианистка и преподаватель консерватории в Торонто. Программа состояла из произведений Бетховена, Мусоргского, Прокофьева, Шостаковича и Стравинского.

На репетиции: Яша Милкис, я и Марианна Розенфельд

Вокальный цикл Мусоргского Без солнца написан на стихи А. Голенищева-Кутузова в начале 1870 годов, когда молодой композитор, мечущийся между бессмысленной службой мелкого конторского чиновника и призванием музыканта, снимал комнату в квартире, где также жил граф Арсений Аркадьевич Голенищев-Кутузов, ставший известнейшим русским поэтом и впоследствии сочинивший также текст к Песням и пляскам смерти Мусоргского, а позже – либретто к его незавершенной опере Сорочинская ярмарка. Два друга много беседовали о жизни, поэзии, музыке и о своих надеждах и планах. Так родился цикл Без солнца. Первый его номер, В четырех стенах, это песня об одиночестве и мечте о счастье, в которой можно услышать интонации импрессионизма, характерные для зрелого Мусоргского. В записи этого произведения, хоть и сделанной на радио, но не с Марианной!, есть несколько, не по моей вине, ансамблевых расхождений с аккомпанементом, за что приношу извинения.

 

Мусоргский – В четырех стенах

Интересным опытом для меня было сотрудничество с Канадским электронным ансамблем. В нем играл на синтезаторе и писал музыку и для традиционных инструментов, и для ансамбля тот самый продюсер СиБиСи Дейвид Йегер, пригласивший меня на радио для записи с трио. Дейвид написал оперу для трех певцов и электронного ансамбля на сюжет Пролога в театре из Фауста Гёте, который стоит как бы особняком от главного содержания Фауста: в нем обсуждается суть и назначение искусства. Три персонажа: Директор театра (Александр Туманов), Комический актер (Джим Беттс [Jim Betts]) и Поэт (Билли Бриджман [Billie Bridgman]) спорят о том, каким оно должно быть – Директор озабочен популярностью (и доходом) спектакля, Поэт – высшими целями и ро­мантическим взлетом искусства, а Комик считает, что высшую моральную и романтическую функцию можно вполне сочетать с популярностью, соединяясь таким образом с шекспировским понимаем театра.

По замыслу режиссера спектакля, Шона Малкаи (Sean Mulcahi) самым представительным образцом успешного импресарио директора был Дягилев, и я должен был создать образ, похожий и по мыслям, и по делам на него.

 

 

В тексте было немало разговорного диалога, но все-таки значительно больше пения. А музыка совсем далека от традиционных интонаций – авангард.

Это, на самом деле, не представляло трудностей и было легче, чем Серенада Шёнберга. Премьера прошла успешно, хотя я пел хуже, чем на репетициях. Не сохранилось рецензий, и я не помню, каковы были отклики.

                   Комический актер, Директор, Поэт  Директор театра, по Дягилеву

 

Много раз я выступал в замечательном зале готической архитектуры Харт Хаус (Hart House), в одном из колледжей Университета Торонто (Trinity College). Стены там обиты чудными деревянными панелями, высокий потолок, как в соборе, и относительно хорошая акустика. Почти все мои концерты здесь были связаны с пианистом Уильямом Эйдом (William Aide), одним из лучших солистов и аккомпаниаторов Канады того времени. Это была хорошая школа знакомства с культурой и этикой здешнего музыкального мира, а кроме того, масса полезнейших советов об исполнительстве от великолепного музыканта. Особенно запомнилась наша работа над Зеленой рощицей Прокофьева, одной из его классических обработок народных песен.

 

Концерт в Hart House. За роялем Уильям Эйд. Зеленая рощица.

Музыка аккомпанемента передает своими остинатными повторами и тоску девушки по возлюбленному: не придет, и не явится он, и вновь, и вновь возникающий образ зеленой рощицы – она больше не цветет, – и соловьюшки – он больше не поет.

 

 Прокофьев, Зеленая рощица

В конце 1976 г. я начал давать частные уроки вокала. Учеников было немного, и никаких особых талантов среди них не было. Кроме, пожалуй, Герлинды Штрангеманн, сопрано, сравнительно недавней эмигрантки немецкого происхождения. Еще в Германии она брала уроки пения в Музыкальной академии Бремена и обладала неплохим, но недостаточно разработанным голосом. Она довольно быстро развивалась и через два года была готова к выступлению на публике. По ее инициативе был организован концерт под эгидой Гёте Института (Goethe Institute Toronto), и я согласился принять в нем участие. Программа состояла из произведений Баха и Бетховена.

 Анонс о концерте в Globe & Mail

 

Из трех кантат Баха, арии и речитативы которых были выбраны нами (No.21, No. 202 и 212), 21 кантата и дуэт из нее Ach Jesu, meine Ruh’, mein Licht, оказалась самой интересной. Это диалог между Иисусом и Душой. Душа просит его о помощи, провозглашает свою любовь к нему и получает ответные уверения. В целом все развитие звучит, как любовный дует. Мерная и довольно оживленная поступь темпа создает ощущение оптимизма и радости.

 

 Ach Jesu, meine Ruh’, mein Licht

Во многих моих выступлениях принимала участие сопрано Вера Каушанская, в одном концерте вместе с тенором Глином Эвансом (Glynn Evans), с русским репертуаром: дуэтами и трио композиторов XIX века. Кроме Leah Posluns Theatre, вечера камерной вокальной музыки проходили в зале McLaughlin College Йоркского университета и на других площадках.

***

Одним из самых важных и интересных событий в моей концертной деятельности того времени было участие в качестве солиста-баритона в оратории Генделя Мессия [Messiah]. Она исполняется обычно дважды в год — во время пасхальных и рождественских праздников, и мне довелось выступить в ней дважды, с разными оркестрами и в разных городах Канады в один и тот же 1977 г. Первый раз в столице провинции Нью Фаундленд [New Foundland] Ст. Джонс [St. Johns] в вербное воскресенье в апреле, а второй – в Калгари [Calgary] в Альберте в декабре на рождество. В Калгари среди солистов был уже знакомый мне тенор Глин Эванс, я уже упоминал его как участника моих концертов в Торонто, а в Ст. Джонсе пел Пол Фрей [Paul Frey], впоследствии замечательный вагнеровский тенор, сделавший блестящую международную карьеру.

Это традиционное важное событие во всем англоязычном мире: Англии, США, Канаде, Австралии, Новой Зеландии, вообще всюду, где люди говорят по-английски. Не просто оратория, исполняющаяся время от времени на концертной эстраде, а некий ежегодный ритуал, на который собирается множество любителей музыки. Обычно в больших городах Мессия повторяется два или 3 раза, и один раз это Sing Along (Пойте с нами), когда публика приходит в зал с партитурами и поет все хоровые партии вместе с хором и оркестром. В таких случаях дирижер часто поворачивается лицом к залу и огромный хор безупречно подчиняется его палочке. Русской публике эта традиция не известна.

Помню реакцию Ефима Григорьевича Эткинда, когда он впервые услышал Мессию в Эдмонтоне в начале 80х годов. Он уже несколько лет жил в Париже, но по содержанию своей работы и образу жизни как бы оставался в России, хотя всегда был человеком, исключительно чутким ко всему новому. Мне тогда удалось организовать приглашение Ефима Григорьевича в Альбертский университет в качестве почетного гостя и лектора на месяц, и во время рождества мы вместе пошли на Мессию в огромный концертный зал, набитый публикой до отказа. Эткинд был поражен тем, как полон зал, и пока мы медленно продвигались на свои места, внимательно смотрел на публику. Конечно, на концерте присутствовала, главным образом, интеллигенция. ’’Какие лица!’’ – сказал он. Когда в конце оратории зазвучал хор Alleluia, публика, как всегда по традиции, встала и многие, хотя это не было Sing Along, пели вместе с хором. Глаза Ефима Григорьевича сияли, он был под большим впечатлением от всего услышанного и увиденного. В те дни началась наша дружба с Ефимом Григорьевичем Эткиндом, сыгравшим огромную роль в моей жизни и жизни Аллы. Но об этом будет дальше.

 

Подготовка партии к исполнению Мессии очень увлекла меня, не процесс разучивания музыкального материала - это не представляло труда, - а сложность и необычность его структуры. Речитативы и арии были полны тончайших эмоциональных нюансов и контрастных темпов: от медленного движения до головокружительной колоратуры. Последнее вызывало страх, хотя у меня довольно подвижный голос. И вдруг, в процессе работы, я обнаружил, что даже самая быстрая колоратура не представляет труда. Это сразу проявилось в одной из главных арий второй части оратории (Why do the nations…), проносящейся с феерической скоростью и окрылившей меня тем, как легко это далось. В Калгари я пел еще одну такую же быструю колоратурную арию, которую обычно поет альт, но по желанию дирижера, порученную басу-баритону (For He is like refiners fire). Мои самостоятельные репетиции доставляли огромное удовлетворение.  

Однако, я конечно, был очень взволнован предстоящими представлениями Мессии. Все прошло благополучно, и товарищи по концерту, другие солисты и хор, знавшие, что это дебют, поздравляли меня. Бесценный опыт придал мне большую уверенность при исполнении кантат и ораторий в будущем.

II.

Читатель помнит, какие мысли приходили мне в голову после разговоров с товарищами во время работы над оперой Push. Я понял, что выбрав деятельность певца, я обрекаю себя и свою семью на жалкое существование и нищенскую старость, не говоря уже о краткости моей исполнительской карьеры. И начал искать во всех направлениях возможной альтернативы, которая ни в коем случае не порвет моих связей с музыкой: думал о работе оперного певца, кантора, солиста в камерном хоре и пр.

Но чтобы быть кантором, надо иметь веру, иначе все превращается в ежедневное лицемерие. И кантор, кроме певческих обязанностей, должен прямо общаться с верующими, давать им религиозные советы, знать глубоко иудаизм… И несмотря на это, когда стало известно, что в реформистской синагоге города Буффало, в двух часах езды от Торонто, но уже не в Канаде, а Штатах, есть вакансия — я написал туда и получил приглашение на прослушивание. Синагога произвела на меня большое впечатление роскошной архитектурой, - она была похожа на средневековый собор, - а главное, тем, что в ней был орган: в отличие от ортодоксальных, в реформистских храмах разрешались музыкальные инструменты. И музыка звучала другая, полная интонаций европейских песнопений. Конечно, ездить зимой на машине на такое расстояние это маленькое удовольствие, но было понятно, что поездки могут ограничиваться двумя разами в неделю. Таковы были дела с канторством. Оно висело в воздухе.

В камерном хоре, единственном подобным профессиональном коллективе в Торонто, Elmer Iseler Singers, заработок был мизерным и нулевая перспектива для сольной работы – таково было условие после успешного прослушивания. Услышав меня, дирижер Элмер Айслер сказал, что у меня голос солиста и он сомневается, что он будет сливаться с хором. Но я все-таки оставил свое заявление.

Все эти усилия неожиданно дали результаты позже, когда моя судьба была на грани решения.

***

В середине 1975 г., в то время, как уже шла работа в труппе Панелла, мы познакомились с Ириной и Алексеем Евреиновыми (из той самой семьи Евреиновых, из которой вышел знаменитый русский искусствовед и теоретик театра), и они очень скоро стали для нас Ирой и Алешей. Евреиновы бежали из Чехословакии после советского вторжения в Прагу и осели в Канаде, и ко времени нашего знакомства Ирина уже работала профессором русского языка в университете Торонто. На той же кафедре Славянских языков и литератур работал Глеб Жекулин, профессор русской литературы. Евреиновы и Жекулины были родственниками (Алеша и Глеб – кузены), и обе семьи - ­Ира и Алеша и Глеб с Лилит – примерно в одно время эмигрировали в Канаду. Между нами завязалась дружба на многие годы, и это были особые близкие отношения, я думаю, благодаря нашему общему европейскому происхождению. Близость труднее складывалась с урожденными канадцами. Интересно, что такая же дружба сложилась у нас с Бертой и Харальдом Кукерцами, немецкого происхождения.

Глеб очень ценил наш с Аллой русский. Для него это был тот самый современный язык интеллигенции, которого, он считал, ему не доставало. Глеб родился в Чехословакии в известной дворянской семье, бежавшей от революции, и его речь звучала очень красиво, но архаично, как в 19 веке. Его бабушка Аделаида Владимировна Жекулина была основательницей и директором знаменитой киевской Жекулинской гимназии. После эмиграции она создала подобные женские школы сначала в Константинополе, а потом в Праге. Услышав слова Жекулинская гимназия, Алла ахнула, тут же вспомнив, что в ней училась ее тетя Надя, и часто в семье звучало: 'У нас, в жекулинской гимназии'… и дома хранился альбом Родена с автографом Аделаиды Владимировны 'за академические успехи' (во время эмиграции мы безуспешно пытались увезти его с собой). Жекулинская гимназия стремилась не только дать молодым девушкам хорошее образование, но подготовить их также к независимой, самостоятельной жизни.

Если русский язык был пусковым механизмом нашей дружбы с Евреиновыми и Жекулиными, ее сутью была глубокая духовная, интеллектуальная близость между нами, как и общие либеральные политические взгляды. Их, я бы сказал, поверхностная религиозность не мешала этому. Нас часто приглашали на пасху, рождество, и вкусности, сделанные Лилит, не забыть никогда. Глеб был великолепным оратором, лектором и мыслителем, а Ира полностью поглощена тонкими нюансами русской лингвистики. Общего было очень много.

 Вверху справа: Глеб Жекулин, Вильгельм Левик, Глеба Жекулина

Внизу справа: Алла, Шишка Жекулина, Лилит Жекулина, Ксения Жекулина

 

Весной 1975 г. Ира предложила мне преподавать восьминедельный курс в летней русской школе университета, директором которой она была. И хотя я делал в то время тысячу разных дел, толкался во все углы, пел на радио, в концертах, прослушивался, где возможно, в том числе на работу преподавателя вокала в университете Вестерн, это предложение нельзя было отвергнуть. Ведь, на самом деле, филология была моей бывшей профессией, и работа давала так нужный нам заработок. Восемь недель оказались очень увлекательными и в отношении преподавания, и моими встречами с совсем незнакомым миром молодых и не очень молодых студентов.

Одним из самых молодых был 19-летний Миша Сотер [Michael Sauter] из университета Джорджтаун [Georgetown Univertsity] в Вашингтоне. Человек необыкновенных способностей, он приехал, не зная ничего, кроме русского алфавита, а через восемь недель довольно свободно, хоть и с ошибками, говорил и писал по-русски. У нас началась переписка, Миша обсуждал со мной многие проблемы своей молодой жизни. Рассказывая о себе, он писал о том, что его подруга дала мне кекс за моего дня рождения. Я был так печален, когда пришел двадцатый год. Я себе сказал: Прощай, молодость! Вот несколько фрагментов из его писем – без исправлений:

Дорогой Александр Натанович, я посылаю привет вам, вашей милой жене и вашему сыну…

Если есть такая зрелость ('математическая', по словам его профессора математики – А.Т.), то есть и другие виды. Это значит, что есть литературная зрелость, художественная зрелость, и зрелость что касается понимания жизни.

Я считаю вас мудрым человеком. Как эти виды зрелости развиваны? Как видно, я еще вас считаю моим преподавателем. Раньше вы научили меня русскому языку. Теперь я прошу вас научить меня, как глубоко понять жизнь.

Пожалуйста, извините меня за грамматические ошибки. Ваш Миша

Трудно отвечать на такие вопросы, но в нашей переписке мы обсуждали все.

Работа в летней школе принесла неожиданные результаты. Перед началом учебного года на кафедру славянских языков пришло ужасное известие о гибели двух профессоров во время горных каникул в Альпах. Срочно потребовался кто-то для первого курса русского языка. На основании моей работы в летней школы и образования филолога-русиста Ирина Евреинова предложила мою кандидатуру. Так я начал свою первую преподавательскую работу в университете Торонто. В конце концов, это всего лишь один курс, думал я, и он не помешает моим поискам певческого будущего. В это время уже состоялось знакомство с Паннеллом, а в сентябре второе участие в еврейских празднованиях нового года в синагоге. Я, как говорят, тыкался во все стороны.

Через некоторое время мне предложили еще два курса, все три с почасовой оплатой и без реальной возможности каких-нибудь изменений в этом смысле. Расписание было достаточно гибкое, чтобы совместить их с моей лихорадочной деятельностью белки в колесе. Когда же после Панелла, иллюзии вокальной карьеры были потеряны, я начал воспринимать работу в университете более серьезно. Но запустив в ход все, о чем я уже упоминал: оперу, канторство, камерный хор, преподавание вокала в университетах и консерватории, плюс подача на гранты в Совет Канады по делам культуры и искусства (Canada Coincil) для курсов старинной и хоровой музыки в высших учебных заведениях, мне оставалось только научиться терпению. И это было трудно.

Но однажды поздней осенью в нашей квартире начал упорно звонить телефон. Первый звонок – предложение работы в камерном хоре, плата — 7,000 в год. Второй – из Буффало: мне предлагают место кантора — 28,000. Третий – университет Торонто, должность Тютора [Tutor], ниже простого лектора — 15,000. И, наконец, звонок из канадской передвижной оперы – роль Жермона из Травиаты, оплата по договору. Я метался по комнате, не зная, что решить. Алла не настаивала ни на чем и не давала советов, она считала, что это моя судьба и решать мне нужно самому. Но для меня было ясно, что я должен решить за всех: за себя и нашу семью, и наше будущее. И решение было принято – я выбрал университет. Через некоторое время пришел положительный ответ на гранты: курс старинной оперы в Seneca College, курс камерной вокальной музыки в Йоркском университете музыкальное руководство в Русском Центре университета Торонто. Год был невероятно насыщенным, еще и потому, что я никогда не отказывался от концертов или записей на радио.

На славянской кафедре у меня было три курса: две группы первого и один класс второго года. Так что языком общения и, главным образом, грамматических объяснений с первокурсниками был английский. Это значительно развивало мою способность не только говорить, но и думать о сложных лингвистических концепциях по-английски. Когда-то, в сельской украинской школе, мои ученики учили меня говорить на украинском; теперь – канадские студенты учили не только говорить, но и думать на английском. Я получал большое удовлетворение от преподавания.

 

Но в общении со студентами постигался не только язык, но и сама жизнь в Канаде, ее этика и взаимоотношения между людьми. Помню такой жизненный урок. Проверив первую контрольную работу [test], я пришел в класс и собрался, как это делают в Союзе, объявить результаты. И вдруг увидел в глазах молодых людей ужас! Что это? 'Здесь этого делать нельзя', — обожгло меня. И вместо объявления индивидуальных оценок, я сделал обзор того, какие разделы пройденного материал были усвоены лучше, какие хуже, и тут же перешел к объяснению трудностей. В классе наступило облегчение, все расслабились. Потом пришла мысль: какой же этический закон я собирался нарушить? Ответ пришел, когда в мой словарь вошло новое слово, эквивалента которому нет в русском языке — privacy (слово privat­ – приватный, частный, личный это анафема для общества коллективизма, когда из зала кричат: Давай подробности!, и это неприкасаемое право на все личное в обществе индивидуализма, когда премьер-министр Канады Трюдо говорит, что государству нет дела до того, что происходит в спальне частного лица. Это было началом вхождения в жизнь нового для меня общества, где не принято лезть в автобус без очереди, не придержать дверь для идущего за тобой человека, не уступить дорогу инвалиду… Такие случаи бывают, но они не норма.

На кафедре славистики была очень дружелюбная атмосфера, и скоро я вошел в группу преподавателей ­ Глеб Жекулин, Дик Маршалл, Ира Евреинова, Борис Томсон, Данило Струк. Каждый день, во время обеденного перерыва, мы собирались вместе и обсуждали самые разнообразные вещи: новости славяноведения, политику, педагогические проблемы и даже личные дела.

Значительное число членов нашей группы составляли эмигранты, поэтому часто обсуждались темы, в которых мы сравнивали то, что оставили 'дома' и что нашли в Канаде. У нас с Аллой осталось неприятное впечатление после приезда от первых встреч с канадцами: так случилось, что среди них была компания просоветски настроенных евреев. Таких было немало. В своей наивности мы считали, что здесь все известно о советской власти, и когда начали говорить о коммунистическом режиме, услышали: 'А вы знаете, что было с японцами во время войны? Их сажали в лагеря. А у вас бесплатная медицина и телефонный разговор стоит 2 копейки, а метро – 5'! — Мы замолчали и думали: неужели все здесь такие? И назвали Канаду страной непуганых птиц. Конечно, мы тут же знакомились и с нормальными людьми, но все равно общение с новыми друзьями по кафедре было, как поток свежего воздуха. Вскоре мы с ними стали встречаться домами, и это были очень веселые вечера единомышленников.

Вижу стол у Жекулиных. Обычно 12-14 человек. Во главе стола Глеб, широкая улыбка, и рядом с ним с десяток настоек водки, не очень крепкой, на самых разных травках и цитрусовых: рябиновка, брусничная, черничная, апельсиновая, лимонная, тминная, перцовка, клюквенная, зубровка, померанцевая и пр. Разложены разные закуски – это настоящий русский ужин, - чудный хлеб, испеченный Лилит, и перед каждым крошечные серебряные, с наперсток, рюмочки. Пили часто, с бесконечными тостами, шутками, а иногда – серьезными разговорами, и за столом царило веселье и тепло дружбы.

Ужин у Глеба и Лилит

К сожалению, позже, в Альбертском университете в Эдмонтоне, где я начал работать с 1982 г., я таких людей и отношений не нашел.

***

Tри гранта, о которых я писал ранее, давали мне возможность преподавать курс вокальной камерной музыки, в него входили камерный хор факультета музыки и работа с солистами, в York University; курс старинной оперы в Seneca College, где я занимался со студентами, записавшимися специально на эту программу и прошедшими прослушивание, и руководить студенческим хором и музыкальной программой Русского культурного центра Торонтского университета. Йорк и Сенека были построены в 1960 годах, когда по всей Северной Америке новые университеты начали строиться в огромном количестве из-за большого наплыва студентов после войны. Это было важным шагом в то время, но через двадцать-тридцать лет привело к колоссальному перепроизводству специалистов в разных областях. Но в 77-м все шло на подъем. В Йорке и Сенеке (колледж находился на территории Йорка) были хорошо развитые музыкальные программы, и работа оказалась интересная. Результатом первого семестра в Йорке были ансамблевые и сольные произведения от Баха до Стравинского. В Русском центре состоялся Фестиваль с участием хора, солистов и танцевального коллектива, а в Seneca вечер отрывков из итальянских опер и опер Перселла [Henry Purcell].

 

Я получил за эту работу 14,000 долларов! Что с ними делать? Как раз в этот период у нас начались неприятности с квартирой: в парадном подъезде нашего здания всегда висела зловещая надпись: No pets, No kids! - Ни животных, Ни младенцев! А у нас было первое. Владик уже большой, а вот Ладу можно поселить в квартире, только внеся ее в с застегнутой сумке. И, нарушая правила, мы так и сделали. Это, в конце концов, как-то уладилось, но началось другое: у меня появилось несколько вокальных студенток — и из-за этого начались скандалы с жильцами верхней квартиры. Однажды через балконную дверь раздался возмущенный голос соседа: Жить невозможно! То вы поете, то ваша жена поёт! Мы этого не потерпим! — и на балкон вынесли мощный громкоговоритель, игравший рок-н-ролл. Жизнь становилась адом. И тут подоспели деньги с грантов, мы их тут же положили в банк, так у нас появилась возможность купить дом!, внести первый взнос и получить закладную [Mortgage], самое часто употребляемое слово при покупке. Вот фантастическая история о нас, новых эмигрантах, покупающих собственный дом через три года после приезда в Канаду. Совсем, как у Маршака: Если ночлега себе не найдем, может быть, купим какой-нибудь дом.

И мы купили дом на ул. Аддингтон, Nо. 22, в г. Торонто в 1977 году.

Наш дом через три года после покупки. Ладушки уже нет, и рядом со

мной новый щенок, которого мы назвали Русланом

 

 (продолжение следует)


К началу страницы К оглавлению номера

Всего понравилось:3
Всего посещений: 1191




Convert this page - http://berkovich-zametki.com/2015/Zametki/Nomer1/Tumanov1.php - to PDF file

Комментарии:

V.Frumkin
Washington, DC, USA - at 2015-02-03 17:47:38 EDT
Саша, дорогой, спасибо! Читаю -- и оживает многое из того, что связывало нас все эти годы. Вновь вижу и слышу твоих замечательных друзей, Жекулиных и Евреиновых, с которыми мы не раз встречались и в Торонто, и в Русской школе Норвичского университета в Вермонте. И квартиру твою торонтскую с Ладой вижу, и дом с Русланом... А ужас в глазах твоих студентов, написавших контрольную работу... Как это похоже на то, что открывалось мне в первые месяцы и годы общения с юной Америкой! Продолжай! Пиши!
A.SHTILMAN
NY, NY, - at 2015-02-03 00:25:23 EDT
История Александра Туманова - захватывающе интересна! У каждого иммигранта своя история. У музыкантов - свои проблемы и свои идеи достижения идеальной работы. Но для певцов - солистов - проблемы невероятны! В Канаде, насколько мне известно, всё вообще много сложнее с работой для музыкантов, чем в США. Тем не менее читаешь эти воспоминания с огромным интересом и волнением, вспоминая свои собственные первые шаги здесь. Надо напомнить, что автор сотрудничал в Москве с лучшим вокальным ансамблем - ансамблем "Мадригал" под руководством Андрея Волконского. Там собрались лучшие певцы-музыканты Москвы, которые были способны исполнять старинную музыку, стилистически совершенно иную, чем та, которую преподавали в советских вузах. То есть можно сказать со всей уверенностью, что в Консерваториях практически не учили ПЕТЬ стилистически и технически достоверно и эквивалентно тем требованиям, которые предъявлялись музыкой Возрождения - французской, итальянской, английской, испанской. Поэтому "школа" Андрея Волконского для большинства его ансамбля была абсолютно новой и совершенно необходимой для исполнения музыки, составлявшей программы его концертов.
Туманов здесь пишет о колоратурной технике исполнения многих номеров оратории Генделя " Мессия". Но эта техника ведь необходима и для исполнения опер Доницетти! Я был свидетелем выступлений российских певцов и певиц, абсолютно не владевших колоратурной техникой. И это происходило на сцене Метрополитэн оперы! Разумеется, это "отмечалось" и публикой и спонсорами, и...кассой! Сборы начали падать от такого пения! Так что Александр Туманов один из считаных певцов, приехавших на Запад из России, владевший этим искусством - техникой колоратурного пения! И нужно ещё учесть, что его голос - не тенор, а бас-баритон! Я как раз и слышал российского баритона в опере "Дочь полка", где он не мог справиться ни с одним колоратурным пассажем! Всё это было на самодеятельном уровне. Не знаю, что писали критики, но знаю, что слышал сам. Надеюсь на скорое продолжение воспоминаний, дорогой Александр!