©"Заметки по еврейской истории"
январь 2015 года

Стюарт Ройстачер

Шива математика

Перевод с английского Александра Духовного

Предисловие Игоря Юдовича

 

Это была совершенно случайная встреча

В июле 2014 года JCC (Jewish community center) Пало-Альто, городка, где расположен Стэндфордский университет, проводил ежегодную традиционную книжную ярмарку – Litquake. Что приблизительно можно перевести как «литературная встряска». В рамках ярмарки были намечены выступления-презентации местных еврейских авторов, книги которых были изданы в этом году. Я думаю, что всего в числе приглашенных было не менее 20 человек. Впервые на ярмарке работала крошечная русская секция, гордо представившая «своих» двух авторов. Я был одним из.

Одна из комнат центра служила как бы предбанником, местом, где авторы могли провести время перед своим выступлением. Кроме традиционного кофе с печеньем, в комнате на отдельном столике стояли открытые бутылки с местным калифорнийским вином и вполне приличные бокалы – даже в еврейском центре было известно, что авторы, пусть и евреи, не прочь выпить.

К нашему там появлению в комнате, конечно, с бокалом в руках, уже находился симпатичный на вид мужчина, по внешнему виду лет слегка за 50. Он тоже ждал своего времени для выступления. Мы, конечно, быстро налили и без всяких предисловий, по инициативе незнакомца, завязался разговор. Его звали Стюарт Ройстачер (Stuart Rojstaczer) – имя нелегко написать, еще труднее произнести. Был он профессором Стэндфордского университета. Книга, о которой он собирался рассказать на ярмарке, называлась «Шива математиков». Первую главу из этой удивительной книги читатель сможет прочесть в этом номере журнала в переводе Александра Духовного. То, о чем в предбаннике рассказывал Стюарт Ройстачер, он по моей просьбе повторил в своем предисловии к русскому переводу. Но кое-что опустил.

Упустил он, на мой взгляд, очень важную вещь. Во всяком случае, важную для меня.

Когда-то на страницах Портала был опубликован мой перевод автобиографической книги Иегуды Нира «Украденное детство» о том, как еврейский мальчик, его сестра и их мать смогли выжить в оккупированной фашистами Польше. И о других евреях, которые подобно героям книги пережили всю оккупацию. Мне во время перевода книги было очень важно понять, что отличало людей, которые выжили, от тех, которые нет. Были ли вообще какие-либо особенности в их характерах, или все дело было в слепом случае?

Стюарт Ройстачер родился в семье, которая выжила. Выжила в условиях отличных от героев книги Нира, но в таких же бесчеловечных. И так случилось, что эти выжившие держались друг друга после войны, в других странах, например, в Америке. В штате Висконсин, в и вокруг Милуоки образовалась община польских евреев-беженцев, прошедших через все круги ада – и выживших. Как оказалось, вопрос меня беспокоивший, беспокоил и Стюарта. И его отца. И как оказалось, в этих людях действительно был какой-то особый стержень, то, что условно можно назвать силой духа, что отличало их от других. В разговоре Стюарт Ройстачер сказал одну удивительную фразу. «Когда мы все жили в Милуоки в кругу своих, то отец думал, что люди в Америке такие, как они - люди особой силы воли и характера; когда пришло время разъезжаться в другие города, то отец с удивлением увидел, что в реальной Америке люди совсем другие, обыкновенные – и долго не мог с этим смириться».

Немного о книге

Она написана человеком, который прожил детство и юность в среде евреев, говорящих на 4-6 языках. Сама несчастная история 20 века заставила евреев в западных областях Украины и восточных областях Польши знать польский, украинский, русский и, конечно, идиш. К этому многие добавили немецкий и уже в зрелом возрасте – английский. Герои книги говорят и понимают «птичий язык» друг друга. Не знаю, как англоязычным читателям, но русскоязычным евреям, еще помнящим разговоры бабушек и дедушек, будет интересно окунуться в эту многоязыковую смесь знакомых фраз и выражений. Многие из людей переживших то, что им пришлось пережить, были со странностями, особенно если смотреть на них со стороны. Это были люди разнообразно талантливые, что было одним из условий выживания. Такие люди являются героями книги.

Героиня книги, мать рассказчика (но не мать автора, хотя автор снабдил героев многими чертами своих родителей и близких) - один из выдающихся математиков современности. Когда-то, в стечении странных обстоятельств, бывшая любимой ученицей академика Колмогорова в МГУ. Вообще в книге много говориться о России сталинских и после сталинских времен, о МГУ, о математике. Автор может говорить об этих сложных вопросах вполне компетентно, он сам доктор наук в области геофизики. Книга начинается с того, что у постели умирающей матери рассказчика собирается все ее семья, переплетенная сложными отношениями и еще более сложной памятью истории. Но кроме семьи в город стали приезжать математики со всего мира, привлеченные слухами о том, что перед смертью ей удалось решить одну из великих задач математики.

То, что происходит дальше – англо-язычный читатель может узнать из книги, которую можно приобрести на Амазоне.

Стюарт Ростачер после согласования с издательством разрешил перевести на русский язык первую главу книги и написал короткое предисловие.

Главу перевел, на мой взгляд – замечательно, еще один математик – Александр Духовный, профессор кафедры математики Сан-Франциского университета, тоже выпускник мехмата МГУ.

Игорь Юдович,

Сан-Франциско

 

От автора

Называя людей, оказавших на меня, как писателя, самое сильное влияние, я мог бы упомянуть общеизвестных – Чехова, Маламуда, Менделе (Мойхер-Сфорима – прим.перев.), Гоголя, Диккенса – но тогда бы в стороне осталось самое важное – влияние моего отца. Мой отец родился во Владимире-Волынском (город теперь украинский, но прежде, когда отец там жил, бывший польским), и обожал рассказывать всякие истории, большей частью о своей солдатской доле в LWP (Людове Войско Польске – прим. перев.) во время второй мировой войны. По вечерам наши соседи в Милуоки захаживали послушать эти его байки. Это были эпические сборища. Отец садился во главе нашего обеденного стола, мама подавала чай, кофе и яблочный пирог, а папа рассказывал свои истории. Уровень его английского так никогда и не вышел за пределы минимально необходимого. Грамматической структуры в его речи не было вообще, а слова часто бывали не к месту, но его американским слушателям это было безразлично. Они упивались каждым его словом. Главным было то, как он это всё рассказывал. Его чувство ритма было превосходным. Он держал своих слушателей в неведении о том, что должно было случиться дальше. Он не просто рассказывал о ходе сражений, а представлял мысли и чувства людей в бою.

Бывая на этих вечерах, я смотрел и на отца, и на его публику. Глядя на обе стороны, я понимал, что именно важно в сюжете, и что немногого стоит история, которая не захватывает слушателя. К тому же, отец не очень-то строго следовал истине. Немаловажные детали рассказа изменялись с каждым разом. Если доверять тем рассказам полностью, то оказалось бы, что отец на войне где только ни побывал: в Узбекистане, Ленинграде, Сталинграде, Варшаве, Берлине и ещё во множестве разных мест в промежутке. Мне не было важно, что в его рассказах было много вымысла или же (как я думаю) взятого у друзей по лагерю перемещённых лиц, где он был после войны. Не думаю также, что это было важно и его слушателям. Настолько были его истории хороши, что ощущение подлинности исходило от них. Вот чего я добиваюсь в моих писаниях. Верь я в загробную жизнь (а мне бы и хотелось; вот было бы хорошо), я бы знал, что отец улыбается, видя мои встречи с читателями в книжных магазинах. Niedaleko pada jabłko od jabłoni.

О книге

После кончины Рахели Карнокович, величайшей в истории женщины-математика, её сын Александр «Саша» собирается провести шиву – посмертный еврейский обряд – по простому, в кругу семьи. Но прошёл слух, что ей удалось найти решение одной из сложнейших проблем математики - и скрыть его от всех. Разношёрстная группа математиков съезжается со всего мира на её шиву. Они твёрдо намерены отыскать это решение, даже же если для этого потребуется срывать полы в поисках её записей или вслушиваться в лепет её попугая. Саше приходится примириться с огромным влиянием судьбы его матери на его собственную.

Роман «Шива математика» охватывает многие десятилетия и пространства, от тесной гостиной в городе Мэдисон штата Висконсин - до лагерей на лютых берегах Баренцева моря, где состоялось первое математическое открытие юной Рахели. Как это бывает у евреев, ужасное, трогательное и смешное идут рядом, а жизнь действующих лиц проходит между борьбой за выживание и стремлением к высоким свершениям.

(Рецензия на книгу Ростачера была опубликована в "Заметках" в июле 2014 года - ред.)

Глава 1. Сегодня – только свои.

 

«Как там ваша матушка?» - спросил Яков Эпштейн. Бородка Якова проблёскивала сединой. За эти годы его щёки округлились и обрели жизнерадостный оттенок. Его вкусы в выборе одежды для работы переменились, вместо дешёвых мешковатых костюмов, глаженых белых рубашек и галстуков образца 1984 года из комиссионок, он теперь носил спортивные рубашки с джинсами и мокасин с кисточками - но без носков. Он жил, казалось, в ожидании того дня, когда всемирное потепление доведёт океан до Больших Равнин. Великое это чудо, случись-таки оно, пришлось бы Якову по душе, но необходимости в нём не было. Жизнь в Америке была хороша и так.

Я был у Якова в офисе, где пластик пола уже скрылся под слоем грязи, налипшей за двадцать лет пользования, несколько компенсированного символической уборкой. Дело было после полудня, одиннадцать лет тому назад, зимой две тысячи первого года. Ветер снаружи едва дышал. Небо прозрачно голубело. По виду сквозь двойные окна, если не знать Среднего Запада, запросто было бы обмануться и решить, что снаружи - тепло, по крайней мере для января. Но мы-то с Яковом знали точно. «Мама держится, - сказал я, - вы же её знаете. Покуда она сама не готова – не станет сдаваться».

«Поразительная женщина». Яков был родом из России. Математики из России, как вспомнят о мой матери, так и скажут: «поразительная женщина». И мой отец тоже бывало так говорил – но саркастически.

Яков прибыл в Штаты в 1986 году и преподавал в университете штата Небраска, в городке Линкольн. Повезло ему, что эта работа всё-таки нашлась. Многим знакомым моих родителей, эмигрировавшим из России в семидесятых и восьмидесятых, ради хлеба насущного пришлось заниматься вещами, весьма далёкими от математики. Я, в отличие от Якова, прибыл в Штаты ещё ребёнком. В моей памяти остались лишь смутные воспоминания о бывшем Советском Союзе. Из того, что говорили о России родители и их друзья, ясно было, что смутность эта не так уж и плоха.

Однажды у меня был доклад в университете Небраски в департаменте атмосферных наук, но тамошние математики, узнав об этом, заняли чуть не половину моего расписания. Обычное дело, всегда так бывало, это же они не из-за меня. Из-за мамы. Она была легендой.

Росту в ней было пять футов восемь дюймов, высокий стакан, как здесь говорят, по европейским (да и американским) меркам, а на каблуках она возвышалась над многими мужчинами, включая моего отца. Она предпочитала серые или вишнёвые костюмы от местного портного, а ещё у неё было за двести пар туфель – пристрастие, исходившее, как она говорила, из нищеты времён второй мировой войны. Не голодуха военного времени – быть бы ей ещё выше ростом. Маме никогда не требовалось микрофона. Пророческий распев звучал в её лекторском голосе. В университете её не допускали к преподаванию начальных курсов по матанализу по той простой причине, что она насмерть запугивала первокурсников.

Когда маме было десять, она жила в заполярном концлагере, где отбывал заключение её отец, еврей, то польский, то российский (раз в десять лет, примерно, власть в его городке переходила из одной страны в другую), приговорённый к десяти годам принудительных работ как капиталист и враг народа. Ещё в школе, в мёрзлой тундре у Баренцева моря, мама проявила поразительные способности к математике. В России математика – не только средство находить решения. Это великое искусство. Вдруг мамина семья стала получать немного мяса и муки вдобавок к проросшей картошке и луку. Другому врагу народа, профессору математики, было велено трижды в неделю давать маме уроки. Из лагеря, как и многие другие, он так и не вышел.

Мама, изначально польского подданства, а затем полноправная гражданка великого СССР в результате советской аннексии её родного городка после войны, в 1945 году была направлена в Москву для дальнейшего обучения. То были бурные времена в советской математике, а самым почитаемым из всех математиков был её наставник, великий Колмогоров. Мама начала публиковаться с шестнадцати лет. В 1951 году, после выступления в восточном Берлине, она перебежала на запад. В двадцать два года мама стала постоянным профессором в университете Висконсина. В двадцать восемь лет ей предложили место постоянного профессора в Принстоне, где обещали каким то образом обойти правила в отношении родственных связей и взять на работу и отца. Она их отвергла. Подобно Колмогорову и многим его последователям, она считала, что творческому уму необходимы холода. К тому же, по её мнению, Принстон был пристанищем антисемитов, а ей уже вполне хватило этого в России и Польше. Она осталась в Висконсине.

Прожив шестидесят девять лет без каких-либо существенных недугов, в 1999 году мама узнала, что у неё рак лёгких в поздней стадии. Доктор сказал ей, что рассчитывать можно на срок от трёх до шести месяцев. «Вздор, - сказала она, - у меня тут дел на добрый год».

Прошло полтора года. Она исхудала до восьмидесяти пяти фунтов. Выходя из офиса Якова, я услышал звонок моего телефона. «Я умру сегодня», - сказала она.

- Я в Небраске. У меня доклад в три часа.

- О докладе – забудь.

Я попросил Якова отвезти меня в аэропорт Линкольна. Ходили слухи, будто моя мать работала над поныне неразрешённой сложной математической проблемой столетней давности, и плутовала со смертью ради её завершения. Как этот слух возник - я не знал. Быть этого никак не могло. Но в последние два года, с кем бы из математиков я ни говорил, включая Якова, речь неизменно заходила об этом. В их голосах звенело возбуждение. Наконец-то решена проблема века! Да всё мировое математическое сообщество ликовало бы и восторгалось целый год, по меньшей мере! «Она наверное всё закончила сегодня, - сказал Яков про это предполагаемое доказательство. - Поразительная женщина».

Мама жила одна. Пятнадцать лет тому назад, вернувшись с работы домой на ланч и застав отца на кожаном диване в объятиях студентки, она его выгнала. Потом она позвониламне. Чувства утраты или скорби, если и были в ней, в голосе не проявились. «Он спал с кем-то на моём диване! И не такая уж она была красивая», - сказала она. У отца эта история выглядела как то не так. Формально они так и не развелись. Вся эта казуистика была то ли ниже, то ли выше их. В день моей свадьбы в отце на вид было больше смущения, чем чего-либо другого. Мама плакала.

Кратчайший путь в Мэдисон, если второпях, лежал через Чикаго, город, по виду такой же ужасно нудный, как и Линкольн, только в нём жителей несколькими миллионами больше. Уроженцу Среднего Запада любая горка или ямка - отрада глазу. От долгих зим и занудного ландшафта потребление алкоголя может достичь несуразного уровня. По этому показателю моя семья была в точности, как все вокруг. Я взял напрокат прямоугольный американский седан и только вышел на фривэй в Чикаго, как телефон зазвонил опять.

- На границе штата.

- Поезжай быстрее.

-Мама, я иду на девяноста пяти.

- Я не спрашивала про скорость. Езжай быстрее.

- Кто сейчас с тобой?

- Никого.

- Я думал, что Синтия оставалась с тобой.

- Ушла. Непосильные переживания. Я вышла в туалет. Из меня пошла кровь. Она ушла.

- Она ушла?

- Да, ушла. Что мне было делать? Втащить её обратно в дом? Да мне этой накрашеной куклы рядом и так не надо было!

- Поеду быстрее.

«Я же тебе сказала.» Однажды, на химиотерапии, мама сказала, что если я не стану разговаривать с отцом после её смерти, она встанет из могилы и побъёт меня. «Он твой отец. Бывает, что и негодяй. Но он твой отец.» Угрозы такого рода считаются пустым делом – от других людей. Но от моей матери, как знать, можно было ждать чего угодно.

Я с воем обгонял другие машины на такой скорости, что по хорошему уже разок-другой стоять бы мне с полицией на обочине, и почти уже сумел убедить себя, что в этот день я неуязвим к таким обыденным затруднениям. Я думал о своей родне. Она была малочисленна, как ни считать, сократившись до горсточки из-за Гитлера, Сталина и разводов. Вот мой отец, с которым у меня нелады. А у каких сыновей их нет? Вот моя мать, главной чертой которой был высочайший интеллект. А ещё была Синтия, моя тётка, бездумно покинувшая умирающую невестку, изнемогшая, видите ли, от переживаний. Был и кузен Брюс, но он давным-давно покинул их дурдом в Мэдисоне ради другой разновидности безумия. Он стал продюсером телевизионных программ в Лос Анжелесе. Его имя не раз мелькало в титрах таких передач, как «Награды Грэмми» или же про Барбру Стрейзанд, Бийонсе, Новые Поющие Сенсации. Мой дядя – младший мамин брат и муж Синтии - , который, в условиях, куда страшнее, чем мамины, сумел как-то пережить войну. Ему принадлежала компания по оптовой продаже спиртного в нашем городе. И, наконец, с моей стороны, бывшая жена и ребёнок, только вот связь между нами, как прервалась двадцать пять лет назад, так и исчезла.

Мама жила в том же доме, который они с отцом купили ещё в 1954 году, вроде бунгало, неподалёку от зоопарка, а до синагоги – пешком. Да, мама была очень набожна. Она и по субботам редко когда пропускала утреннюю службу. Многим математикам в это трудно поверить.

Есть люди, которым, с радостью или без, вспоминаются будившие их по утрам петухи. В моём случае, это был лай морских львов, доносившийся из зоопарка через мои окна на втором этаже и летом, и зимой. Потом, когда я вырос и покинул дом, моя комната постепенно заполнилась журналами и книгами, которым уже недоставало места в мамином университетском офисе. А ещё там на полке лежало мамино произведение – история её рода. Наша семья не из самых аккуратных. От пожелтевшей бумаги этих книг шёл такой затхлый запах, что кроме мамы да какого-нибудь очень уж любопытного заезжего учёного гостя, до моей комнаты никто и не добирался. Я и сам, приезжая домой, спал на диване в гостиной.

Когда мама заболела, мы снесли её кровать в закрытую веранду рядом с кухней. Так было много удобнее. Всё нужное ей находилось в тридцати шагах. Прямо у кровати даже были электрический чайник и краник, проведённый в комнату любезным и умелым соседом.

Войдя в дом, я увидел её на кровати, полулёжа, закутанной почти полностью в толстенное светлое одеяло. Раньше, когда она была здорова, такого одеяла у неё никогда не бывало, да ей и не нужно было. Я едва узнал её, так она исхудала. Длинные светлые волосы её, так и не тронутые сединой, не были заплетены в известные всем косы, наподобие школьницы или же Валькирии - как угодно, – а беспорядочно рассыпались по плечам.

Весь год после её диагноза мы с ней дважды в месяц ездили на процедуры химиотерапии. Но месяц шёл за месяцем, и на моей работе в университете Алабамы скапливалось всё больше отложенных дел. Я пытался как-то всё это согласовать, но делать много дел вместе мне никогда не удавалось. Как и родителям. Бюджет моих исследований резко упал. Пришлось уволить сотрудника, работавшего со мной после своей защиты. Конечно, мне не сравниться с мамой по интеллекту и достижениям, да кто ж с ней сравнится? Всякому учёному, даже если он, вроде меня, по собственной оценке, не из великих, нужно немножко солнышка на душу. Мои приезды в Мэдисон сократились до одного в месяц.

Заметив меня, мама с трудом повернула голову, приоткрыв ресницы, как после долгого глубокого сна. «Мой Сашале», - сказала она.

Я подошёл к ней и коснулся её щеки. Наощупь, её кожа была гладкой и тоненькой, как бумага. «Не годится женщине помирать в одиночестве, - сказала она. - Не хочу боли. Хочу морфия. И всё. Как подступит – морфия». Я позвонил в больницу. Приехала скорая и два санитара вынесли её. Типичные висконсинские мужики в жёстких оранжевых куртках на бочкообразных телах. Сколько же пива, шнапса и пиццы в день уходит на проживание тела таких размеров?

Они осторожно пронесли её по обледенелому тротуару, а потом, надо думать, по привычке, все шестьдесят секунд до больницы проехали, как автогонщики. Когда маму катили по холодным коридорам больницы – едва освещённым тем холодным светом, в котором и здоровый покажется больным – она казалась растерянной и испуганной, в том состоянии души, в котором до того мне не приходилось её видеть никогда.

- Не бывала здесь с тех пор, как плита взорвалась. - Мы были в больнице Св. Марии, рядом с домом.

- Это было лет так сорок тому назад.

- Сорок два. Эти идиоты зазвали меня в палату и сказали, что у тебя перелом ноги. На твоём лице ожоги, а они мне говорят, что тебе нужно гипс наложить.

- Они истории перепутали.

- На самом деле, это подходящее место. В университетской больнице меня бы наверняка постарались протянуть ещё несколько дней. А здесь они вообще без понятия. Попробуй они спасать мою жизнь - тут же бы наоборот и угробили меня.

- Ты правда не хочешь больше держаться?

- Нет. Со мной - всё. Здесь может и лучше, чем дома, - сказала она и взглянула на капельницу с морфием. - Мне бы этого ещё и вчера не помешало. Болело ужасно. Ты отдал им документы?

- Их уже занесли в историю болезни.

- Покажи документы медсестре. Этим идиотам ничего нельзя доверить, если нужно правильно. Не надо мне никаких трубок в теле. Ты кому звонишь? - спросила она, когда я набрал номер.

- Отцу.

- Не придёт. Ненавидит больницы.

На войне мой отец, который был, и я говорю это как комплимент, наилучшим из когда-либо виденных мною обманщиков, хитростью устроился в больницу санитаром. Служба эта, вдали от линии фронта, вероятно спасла ему жизнь. Вот только не было у него никакого преставления о том, как ухаживать за больными, так что его неумелость могла стоить жизни не одному пациенту.

- Не надо мне прощаться с ней, - сказал мой отец по телефону, - я уже простился.

- Я не прошу, чтоб ты пришёл ради неё. Мне нужно, чтоб ты пришёл ради меня.

 «Это, конечно же, другое дело.» Он пришёл, но только через час. Одетый безукоризненно, как всегда. Отутюженный тёмный костюм. Накрахмаленная белая рубашка. Чёрная с голубым бабочка. Голубой платочек углом в нагрудном кармашке. Свежевыбритое лицо. Крашеные волосы зачёсаны через просвечивающую лысину. Мой отец воплощал собой шарм старых времён. В этой стране единственными, кому когда-либо доводилось видеть его в не самом формальном облачении, были мама, я да несколько десятков младшекурсниц.

Мой дядя Шломо из Детройта, где он был на конференции поставщиков спиртного, примчался по 94-ой дороге на скорости, близкой к скорости звука – его, в отличие от меня, подгонять не нужно было – как только он узнал, и прибыл почти одновременно с отцом. Синтия, однако, всё ещё страдала от переживаний. Брюс летел ночным рейсом из Лос-Анжелеса. Анна тоже – она была в нашей семье как бы приёмной дочерью, а также напоминанием, хотя родители вряд ли нуждались в этом, об отличии американского рая от советского ада. Но я знал, что ни Брюсу, ни Анне уже не застать маму в живых. Шломо обнял сестру с такой силой, что кровать тряхнуло, и нежно расцеловал лицо и губы. «Ты в самом деле собралась умирать сегодня?» -спросил он.

- Выхода нет. Столько крови потеряно.

- Они бы тебе добавили. Крови. У них этого полно. Кровь дешёвая.

Дядя поставил бутылку водки на прикроватную тумбочку. Увидав, что он открыл бутылку, в палату зашла возмущённая медсестра. Дядя был совершенно непохож на мою мать, смуглая средиземноморская кожа и вечная тень на щеках, будто к вечеру после утреннего бритья. Густые чёрные курчавые волосы в проблесках седины были причёсаны прямо наверх. Он взглянул на медсестру точно, как мама, с тем же выражением, с которым она, вольно или невольно, все эти годы нагоняла страх на тысячи студентов. Медсестра тут же засеменила по коридору.

- Рахела, нужно снять твои драгоценности, - сказал дядя. Он произнёс её имя так, как её звали в родном местечке, Рохеле. - А то эти гановим в похоронном доме их украдут.

- Он прав, - сказал отец.

- Конечно он прав. Шломо знает всё такое. - Она слабо улыбнулась. - Говорить всё труднее.

-Так не говори, - сказал Шломо. - Просто слушай.

- На слушание будет полно времени, когда черви заползут в мою могилу. Вот немного водки не помешало бы.

Дядя поднёс бутылку к её губам и она отхлебнула. Потом он поднял бутылку вверх и вылил себе в горло. «Так-то лучше, - сказал он. - Тяжко всё это, знаешь. Никак не верится.» Он передал бутылку мне. И мы с ним выпили, нам не впервой. Даже Виктор, мой отец, тоже выпил, хотя и не стал пить прямо из горлышка, а достал стакан из шкафчика в палате.

- Виктор, это же стаканчик для анализа мочи, - сказал Шломо.

- Ну и что?

- А то, что это отличная водка. Не моча. Я не стану наливать отличную водку в стаканчик для мочи.

- Вдруг у тебя появились какие-то принципы.

- Вдруг у тебя пропал всякий класс.

- Это стакан. Мне нужен стакан. А на бутылке уже твоя слюна.

« Хватит уже вам», - сказал я и посмотрел на маму.

« Всё по прежнему.» - Она усмехнулась и закашлялась.

Я отобрал бутылку у дяди и налил водку отцу в стаканчик до края. «Придётся пролить отличную водку», - сказал он.

«Не впервой», - сказал я.

Он выпил залпом. По его тонким губам пробежала усмешка.

- И впрямь хороша.

- Сказано тебе, отличная. Моя сестра при смерти. Не стану же я брать дешёвку.

Через три минуты отец попросил ещё. «У меня тост, - сказал он. Он поднял стакан и тут звякнул мамин монитор. - За мою Рахелу. Которая принесла мне любовь, дала мне сына и нашла силы плутовать со смертью».

«Водка делает тебя сентиментальным», - сказала мама.

«Да, так оно и есть. Знаешь, я не собирался быть здесь. Женщина при смерти. Больница эта. Тоскливое дело. Но я рад, что пришёл. Завтра здесь будет бардак. Все эти математики. А сегодня – только свои».

«Мне бы ещё глоток», - сказала мама. Дядя беспрекословно налил. «Эта бутылка долго не протянет», - сказала она.

- У меня ящик в машине.

- Принеси ещё.

- А ты не умрёшь без меня? Мне нужно принять твой последний вздох. Не знаю, чего это я сейчас сказал. Но мне кажется, что если я это сделаю, то будет не так больно.

- Обещаю. Дождусь твоего возвращения.

Шломо вышел из палаты. Вошла медсестра. «Могу ли я вам чем-нибудь помочь?»

Мама засмеялась. «Помочь? Я уже здесь. Довольно и этого. Идите помогать тем, кому это нужно.»

«Ладненько,» - сказала медсестра и вышла.

«Над моей кроватью, надо полагать, висит крест, верно?» - спросила мама. Я кивнул.

«Сними. Не хочу, чтоб этот Йосл Пандрик пялился на меня, когда я умирать буду.» Я подошёл к кровати, дотянулся до креста и дёрнул. Но Иисус не пожелал слезать.

«Он же приколочен к стенке. Меня бы спросил», - сказал отец.

«Возьми полотенце и закрой его. Мне в той жизни его не увидать. И в этой видеть его не желаю.»

«Не начинай, Рахела», - сказал отец. Речь его стала сбивчивой. Он вылил остаток из бутылки в свой стаканчик.

«Ты прав,» - сказала мама. Отец достал из кармана пиджака записную книжку. Он мог работать где угодно, и бывало, что ему работалось лучше на пьяную голову, чем на трезвую.

«Риман?» - спросил я.

«Нет, нечто другое.» Вот уже тридцать лет, как мой отец работал над доказательством гипотезы Римана, одной из великих проблем математики. Не он один, конечно. Но замахиваться на открытие такой огромной важности в той области, где после сорока лет – а моему отцу было семьдесят семь – люди теряют профессиональную пригодность, это и иллюзия, и самонадеянность в высшей степени. С другой стороны, к старости у многих математиков способности совершенно иссякают. Он, по крайней мере, продолжал пытаться.

«На сегодня – это Навье-Стокс,» - сказал он. Ещё одна великая нерешённая математическая задача.

- Аппетит у тебя отличный, только ведь ты нисколько не разбираешься в уравнениях в частных производных.

- А ты разбираешься?

- Я знаю, как их применять. Это мама знает, как их разбирать. К тому же, ты сейчас в Висконсине, а не в Миннесоте.

«Миннесота – для тупоумных, - сказала мама, - хватит болтать ерунду. Вот вы оба тут, и я хочу что-то сказать».

«Давай, Рахела», - сказал отец.

«Скажу очевидное. Пусть наша семья не из лучших. Но и не из худших. У нас есть свои достоинства. Мы всё ещё близки. С этой радостью на душе мне легче умереть».

«Я рад, что мы кажемся тебе всё ещё близкими,» - сказал я. С чего это я так огрызнулся? В конце концов, мама умирала, и мне бы следовало оставить её в покое и дорожить последними часами с единственным человеком, которого я любил больше себя. Не всеми своими поступками я могу гордиться.

- Ты отлично знаешь, о чём я говорю. Не прикидывайся идиотом. Не передо мной. Не перед своим отцом.

«Мама сказала мне, что если я не стану потом видеться с тобой, она встанет из могилы», - сказал я отцу.

«А я атеист. Не верю ни во что такое,» - сказал отец.

«Он будет встречаться с тобой, - сказала она мне. - Он постарел. Ты ему нужен. А в тебе есть это болезненное американское благодушие. Ты обид не помнишь».

- А если буду помнить обиду – ты встанешь из могилы?

- Не сомневайся. Если Йосл Пандрик смог, почему не я? Принеси полотенце.

Я зашёл в туалет и взял два коричневых бумажных полотенца.

«Пани Карнокович?» - спросил мужчина, стоявший перед входом в палату. Мама свободно говорила на четырёх языках: английском, русском, идиш и польском. Её иврит и немецкий тоже не были так уж плохи. Но польский язык был ей родным, и она говорила на нём подобно аристократам старого времени – церемонными выражениями, давно вышедшими из обихода. Мои познания в польском были отрывочными, так что когда мама разговаривала с поляками, я мало что понимал. Отцу, родившемуся в России, было чуть полегче. Дядя, проживший в Польше до 1957 года, само собой, владел польским свободно. Услыхав обращение «Миссис Карнокович» по польски, я оглянулся.

Tak. Prosze niech ksiеdz wejdzie [Да, это я. Заходите, пожалуйста, ксёндз],” - сказала мама.

Его звали ксёндз Рудницкий. Мне он знаком не был.

Запихав бумажные полотенца в левый внутренний карман пиджака, я подошёл к ксёндзу и пожал его руку. Отец поднял взгляд от записной книжки и осознал присутствие ксендза. «Это вот сын мой. Он живёт в Таскалузе. Я там не бывал никогда».

«Далеко забрались от дома, - сказал мне ксёндз Рудницкий. - Славное место, должно быть».

«Он занимается ураганами, залетает в них, чтоб делать замеры. Мы тут все очень переживаем.» - Отец вернулся к своим записям.

«Хорошо иметь заботливых родителей,» - сказал ксёндз.

«Да, действительно, даже в пятьдесят один год,» - ответил я.

Зашла медсестра в сиянии улыбки. «Всё ли у нас здесь в порядке?»

- Я полагаю, всё хорошо, - сказал ксёндз. - Сестра, известно ли вам, что профессор Карнокович в своём польском отечестве считается героиней. Пожалуйста, будьте к ней добры.

- Я и не знала.

«Всё она делает как надо, - сказала мама. - Ещё несколько часов и вся кровь из меня вытечет. Можно прощаться.»

- Пани Карнокович, вы не утеряли чувства юмора.

- Никакой это не юмор, - сказала мама. - Это выражение факта.

 - Мне очень жаль.

- Не надо. Я прожила полную жизнь. Теперь можно уйти без сожалений.

«Каким образом вы знакомы с моей матерью?» - спросил я.

«Через епископат». Занимаясь историей своего рода, мама умудрилась добиться от католического епископата Висконсина содействия в поисках документов по её польской родне. «Я случайно увидел её фамилию в списке пациентов. Конечно же, я не мог не прийти».

«Очень мило, что вы пришли, prosze ksiedza, - сказала мама. - Садитесь. Стульев у нас больше нет, но можете сесть на кровать, если вас это не смущает».

- Конечно, конечно.

- Здесь присутствует и брат мой, вы с ним никогда не встречались, но он вам понравится. Он скоро вернётся. У меня есть просьба, prosze ksiedza.

- Всё, что угодно.

- Тут на моей кроватью крест висит. Как вам известно, я не католичка.

- Да, мне это известно.

- Мои сын и муж говорят, что крест прибит к стене.

- Так оно и есть. - Мой отец снова включился в разговор. - Ей бы хотелось, чтоб его сняли, prosze ksiedza.

«Благодарю тебя, Виктор,» - сказала мама.

Я поглядел на родителей и перевёл взгляд на ксёндза, в полном замешательстве от такой дерзости моих мамы и папы. Этот был тот случай, когда мне следовало оставаться в тени. Мои родители в этой ситуации устраивали нечто такое, на что я мог только взирать со смешанным чувством озабоченности и восхищения, так и не понимая до конца.

У моей мамы бывали, как говорится на идиш, bzikes – слово, происходящее от польского bziki, лучше всего переводимое как «причуды» - и столько их у неё было, что кому другому она показалась бы сплошным невыносимым ходячим капризом. Отец мой, когда они ещё были то вместе, то поврозь, потакал, нет, даже как бы восторгался каждым таким бзиком. Мне кажется, что я точно знаю причину. Её вздорность замечательно сочеталась с её интеллектом. Я убеждён, что в этом мире не бывает рассудительных гениев.

- Супруга моя, да будет ей благословение господне, той же веры, что и Господь наш Христос. Она озарила сей мир своим особым образом, - сказал отец. - Да, Ksieze Rudnicki, я знаю, что взгляды её необычны. Но что бы ни выпало на долю её в мире грядущем, она заслужила того, чтобы умереть с достоинством, исходящим из её собственной веры, не так ли?

- Мистер Карнокович, - сказал ксёндз Рудницкий. - Вы же знаете, что мне этого не дозволено.

- Да, я понимаю. Вам лично этого сделать нельзя. По правде, будучи той же веры, что и вы, не дозволено и мне. Но вот моему сыну это дозволено вполне. Не могли бы вы так устроить, чтобы кто-нибудь в этой больнице предоставил ему необходимые инструменты?

- Честно говоря, мне даже присутствовать нельзя при том, как ваш сын станет это делать.

- И это мне понятно. Присутствовать при том вам нет нужды. Но таково предсмертное желание умирающей женщины.

«Посмотрим, можно ли что-нибудь сделать,» - сказал ксёндз Рудницкий и вышел из палаты.

Отец сказал: «Уверен, он вернётся.»

«Несомненно, - сказала мама. - А если и нет, то я уверена, что в машине у Шломо необходимые инструменты найдутся.»

 


К началу страницы К оглавлению номера

Всего понравилось:8
Всего посещений: 902




Convert this page - http://berkovich-zametki.com/2015/Zametki/Nomer1/Rojstacher1.php - to PDF file

Комментарии:

Архивариус
- at 2016-01-26 18:11:22 EDT
Michael Nosonovsky
Milwaukee, USA - at 2016-01-26 17:15:16 EDT
http://www.berkovich-zametki.com/2014/Zametki/Nomer7/MNosonovsky1.php
Добавлю ссылку на свою "рецензию" которая здесь публиковалась в 2014 г.


Справедливости ради нужно сказать, что ссылка на Вашу рецензию дана в тексте статьи специальной вставкой от редакции:
(Рецензия на книгу Ростачера была опубликована в "Заметках" в июле 2014 года - ред.),
причем ссылка дана действующая.

Michael Nosonovsky
Milwaukee, USA - at 2016-01-26 17:15:16 EDT
http://www.berkovich-zametki.com/2014/Zametki/Nomer7/MNosonovsky1.php
Добавлю ссылку на свою "рецензию" которая здесь публиковалась в 2014 г.

Фаина петрова
- at 2015-02-08 06:08:17 EDT
Наконец, смогла найти время, чтобы прочитать. Книга захватывает с первых же строк. Так хочется узнать конец истории или историй. Будет ли книга переведена полностью?
Борис Э.Альтшулер
- at 2015-02-06 21:04:53 EDT
Очень интересный и легко читаемый фрпгмент.
Марк Фукс
Израиль - at 2015-02-05 15:40:18 EDT
Замечательный фрагмент. Краткие и колоритные, несколькими точными мазками, характеристики героев. Иллюстративность на грани добротного киносценария. Полное раскрытие обстановки, атмосферы и погружение читателя в нее.
Спасибо.
М.Ф.

Joseph and Kira Chernyak
New York, NY, USA - at 2015-02-05 07:50:55 EDT
Прочитали на одном дыхании - очень свежо и интересно! Разумеется, тут же заказали на Амазоне себе и друзьям по книге и с нетерпением ждем доставки. Жаль, что нет полного русского перевода, нашим русскоязычным старичкам очень бы понравилось...
Igor Mandel
Fair Lawn, NJ, USA - at 2015-02-04 17:14:52 EDT
Прекрасный стиль; подколки Хемингуэя на еврейской почве; гремучая смесь...
Игорь Ю.
- at 2015-02-04 06:54:33 EDT
Дней десять назад пришло сообщение, что на всеамериканском конкурсе "еврейской книги" за 2014 год Стюарт Ройстачер получил первую премию в разделе "Дебют года" за книгу "Шива математика".
Мои искренние поздравления автору.

Л. Комиссаренко
- at 2015-02-03 15:06:33 EDT
Очень здорово! Настолько, что даже не верится в близкую смерть героини. Интересно бы прочесть полностью.
Соплеменник
- at 2015-02-03 13:02:51 EDT
Я принял всё за "чистую монету" - мастерски сделано.
Юлий Герцман
- at 2015-02-03 00:35:42 EDT
Стал читать - не мог оторваться.
Борис Дынин
- at 2015-02-03 00:16:05 EDT
Купил на Amozon.ca электронную версию книги. Я думаю, этим все сказано!
Виктор (Бруклайн)
- at 2015-02-03 00:12:38 EDT
С большим удовольствием прочитал эту главу. Действительно, проза необычная и при этом превосходно переведенная. Спасибо!
Б.Тененбаум
- at 2015-02-02 23:52:44 EDT
Кстати - следует поблагодарить автора перевода. Передать такую смесь языков и ментальностей - работа очень высокого класса.
Янкелевич
Натания, Израиль - at 2015-02-02 23:46:56 EDT
Великолепно, давно не читал ничего подобного. Спасибо!
Кто еще не прочитал - это стоит сделать.

Б.Тененбаум
- at 2015-02-02 22:56:20 EDT
Начал читать по рекомендации - сказали, что это необычная проза. И да, действительно, это так. Великолепный текст, и с глубокими корнями - даже если говорить только о литературе ...