©"Заметки по еврейской истории"
январь 2015 года

Аба Таратута

Сионист из Ленинграда

Публикация Владимира Кремера

 

Автора этих воспоминаний, еврейского активиста и отказника с пятнадцатилетним стажем,  друзья то ли в шутку, то ли всерьез иногда называли «главным сионистом Ленинграда». Сам он решительно опровергает это почетное звание: в тюрьмах и лагерях не сидел, и вообще не пришлось серьезно  пострадать за идею. А если компетентные органы бывшего СССР не сочли сионистскую деятельность еврея А.Я. Таратуты попыткой подрыва  устоев светской власти или хотя бы заведомой клеветой на ее мудрую национальную политику, то это, скорее всего, их (органов) недоработка.

В. Кремер

 

 

Уроки антисемитизма в стране дружбы народов

 

Родился я в Ленинграде и жил там до самого отъезда в Израиль. За исключением трех лет эвакуации во время войны, когда мы всей семьей уехали на Южный Урал, в город Троицк.

Уезжали мы в августе 1941 года, мне тогда было шесть лет. Вагоны приходилось брать штурмом, вещи закидывали через окна. По какой-то причине наш поезд  задержали, он отошел от вокзала только на следующее утро. А состав, который отправился накануне, разбомбили немцы. Над нами тоже кружили немецкие самолеты, но на этот раз не бомбили.

До Троицка добирались около трех недель. Это был небольшой городок, застроенный деревянными домами, в одном из которых мы впятером сняли комнату. Но даже в таком захолустье был еврейский молельный дом, и в Йом Кипур бабушка ходила туда молиться.

Еще там жили семьи польских евреев, бежавших в Советский Союз от нацистской оккупации. Они получали помощь из-за границы, очевидно, от благотворительной организации «Джойнт» (США). Однажды меня пригласили на обед в семью польских беженцев. Обед состоял из трех блюд, а подавала к столу экономка. Это произвело на меня неизгладимое впечатление. Мы-то довольствовались тем скудным набором продуктов, которые можно было купить в местном магазине по карточкам. 

Через несколько дней после приезда я шел по улице, а навстречу - компания местных мальчишек и девчонок на вид моего возраста или чуть старше. Они меня слегка поколотили, популярно объяснив, за что и почему. Так я получил свой первый урок русского народного антисемитизма.

В наши две комнаты в коммуналке на Лиговке мы вернулись в 1944 году, когда с Ленинграда сняли блокаду. В школе было полно разного хулиганья. Меня, единственного еврея в классе, постоянно били и оскорбляли, а я не мог за себя постоять. В середине учебного года родителям удалось перевести меня в другую школу в центре города. Там обстановка была нормальная. Учился я неплохо, даже участвовал в математических олимпиадах, но отличником не был.

В нашем городе было точно известно, в какие высшее учебные заведения евреев принимают, а в какие не стоит и пытаться попасть. Никто особого секрета из этого не делал. Тем не менее, после школы я подал документы в университет, на астрономическое отделение. И на  первом экзамене получил "неуд" за сочинение по литературе.

Провал на экзаменах означал, что меня заберут в армию, а я совсем туда не стремился. Два дня был в шоке, потом подал апелляцию. На заседание апелляционной комиссии вместе со мной пришли еще девять человек.. И по странному совпадению все они оказались евреями.

Мое сочинение было исчеркано красным карандашом - там точку не поставил в конце предложения, здесь забыл закрыть скобку, тут зачтена ошибка, которую сам исправил. Спасла меня какая-то женщина из комиссии. Ей, видимо, стало неловко, и она сказала, что за эту работу можно поставить удовлетворительную оценку.

Потом меня хотели завалить на физике. К этому предмету я готовился с опытным репетитором, преподавателем вуза. И к удивлению трех экзаменаторов, устроивших мне настоящий допрос с пристрастием, уверенно ответил на самые каверзные вопросы.  

Все же в итоге мой средний бал оказался ниже, чем проходной. Выручил мой дядя Исаак, который был знаком с проректором университета. Он договорился, что мне разрешат посещать занятия в качестве «вольного слушателя». Я успешно сдал первую сессию, после чего был зачислен в студенты.

Дипломную работу делал в Пулковской обсерватории под Ленинградом, и меня обещали взять туда после защиты. Но на распределении мне никто ничего не предложил. Члены комиссии были в замешательстве. Посовещавшись, они дали направление на Ижорский завод, выпускавший продукцию тяжелого машиностроения. Я пробовал возражать: «Какой Ижорский завод? Это же не моя специальность!» В ответ меня пригрозили направить на Дальний Восток.

Как я и предполагал и на что очень надеялся, молодой специалист с дипломом радиоастронома на Ижмаше пришелся не ко двору. Мне выдали свободный диплом. Это означало, что теперь я могу сам выбирать место работы. Родственник посоветовал устроиться в «почтовый ящик» - один из закрытых НИИ военно-морского флота, где работал он сам. Командные должности там занимали кадровые морские офицеры, а рядовые сотрудники были вольнонаемными. Меня туда взяли и дали вторую форму секретности.

В морском институте я проработал там два года, и за это время научился неплохо играть в пинг-понг и в шахматы с контролем времени по часам. Там я встретил Иду, которая была переводчиком с английского языка. В 1960 году мы поженились, через год у нас родился сын Миша. В последующие десять лет я еще дважды сменил место работы, дослужился до ведущего инженера и поступил в заочную аспирантуру. На этом моя служебная  карьера прервалась, поскольку мы с Идой собрались ехать в Израиль.

 

 

 Аба и Ида Таратута. Ленинград, 1970-е годы

 

Запрос об израильском вызове за подкладкой советского пиджака

 

Как и многих советских евреев, задуматься об отъезде нас с женой подвигла победа молодого еврейского государства в Шестидневной войне, во время которой СССР оказывал военную помощь арабам. А поворотным пунктом, окончательно развеявшим все сомнения, стал первый ленинградский («самолетный») процесс 1970 года, когда суд вынес смертный приговор двум участникам группы, предпринявшей неудавшуюся попытку захватить небольшой пассажирский самолет, чтобы улететь на нем в Швецию, а оттуда добраться в Израиль.

Коммунистические вожди не могли допустить выезд своих поданных на постоянное жительство за рубеж по национальным или идеологическим мотивам. Это бросало тень на страну победившего социализма в целом и на мудрую национальную политику партии в частности. Уехать можно было только с целью «воссоединения разрозненных семей». Причем не имело значения, действительно ли у вас имеются родственники за границей. Каждый сочинял свою легенду о том, как его мнимые тетя или дядя очутились в Израиле, а власти делали вид, что верят этим легендам. Таковы были правила игры, приходилось им подчиняться.

Но и в рамках воссоединения действовала масса различных ведомственных инструкций и постановлений правительства, затрудняющих выезд. Для желающих уехать в Израиль государство ввело неподъемный выкуп за полученное в Советском Союзе высшее образование. Во всяком случае, у нас таких денег никогда не было. Кроме того, эмигрантов в обязательном порядке лишали советского гражданства, за что тоже взималась немалая сумма. Ну, и конечно, требовался вызов от израильских родственников, чтобы создать видимость «воссоединения семей». 

Вызова у нас еще не было. По телефону дозвониться до Израиля было практически невозможно – на весь город давали только два разговора в день. Письма далеко не всегда доходили. Да и не каждый решался на такой вариант - переписку с зарубежными адресатами контролировал КГБ, а к «логову сионизма» там было особое отношение. Был еще один способ: заказать вызов, передав свои паспортные данные с теми, кто уезжает. Но у них на таможне обычно отбирали записные книжки.

В это время получили разрешение на выезд наши друзья Света и Саша Белинские, с которыми мы жили в одном доме. Ида взяла кусок белой ткани и написала на нем чернилами необходимые данные, причем не только наши, но и других знакомых евреев, желающих уехать. Этот лоскут она вшила под подкладку Сашиного пиджака. Мягкая ткань, в отличие от бумаги, не прощупывается при личном досмотре…

Поскольку мы с женой трудились в закрытых организациях, то отдавали себе отчет в том, что в ближайшее время наш отъезд более чем проблематичен. Сначала надо было, как тогда говорили, «просохнуть», чтобы начался отсчет времени без допуска к секретной информации. И хотя, честно признаюсь, Солженицын тогда был мне ближе, чем Бен Гурион, мы уволились из своих «почтовых ящиков» и начали искать другую работу, не связанную ни с какими секретами. Ида нашла такую работу на почте, а я записался на курсы водителей такси, где платили стипендию.

В числе других документов для ОВИРа  нужна была характеристика с места работы, которую я без проблем получил в домовом комитете, так как в тот момент не работал. Иде пришлось сложнее. Трудовой коллектив  почтового отделения на собрании дружно осудил ее как изменницу родины. Ида пыталась оправдаться желанием мужа уехать в Израиль к родственникам. Ей предложили бросить меня, пообещали даже найти нового мужа, намного лучше, чем я. Но она почему-то не согласилась.

В мае 1973 года мы подали ходатайство о выезде. А через три месяца начальник  ленинградского ОВИРа объявил, что нам отказано «по режимным соображениям». Так началась наша жизнь в отказе.

 

«Иврит по картинкам»

 

В Ленинграде политический режим был жестче, чем в Москве. Городские власти действовали с оглядкой на столицу, но при этом  считали, что в еврейском вопросе лучше «перебдеть», чем «недобдеть». Тем не менее, когда в начале 1970-х приподнялся железный занавес и началась репатриация евреев в Израиль, в городе появилась сеть домашних ульпанов - нелегальных кружков, где преподавали иврит.

 Мы с женой начали изучать иврит, еще до того, как подали документы на выезд. Первым нашим учителем стал бывший рижанин Беня Хайкин, который еще успел поучиться в хедере, пока его не закрыли с приходом советской власти. Мы проучились у него два года, а потом и сами начали преподавать.  И вовсе не потому, что так хорошо освоили иврит. А потому что для всех желающих не хватало учителей. Принцип тогда был такой: выучил три урока из популярного учебника «Элеф милим» («Тысяча слов») – передай свои знания другим.

В моей первой группе был наш сын Миша, мой двоюродный брат Толя Эпштейн с женой, и еще человек семь-восемь отказников. Занятия проходили у нас дома За урок я брал один рубль, считая, что даже такая символическая плата дисциплинирует учеников и повышает ответственность учителя. Потом у меня учились Борис Грановский, Нелли Шпейзман, Лена Кейс, Гриша Диккер, которые впоследствии сами стали преподавателями иврита.

Ида, кроме уроков иврита, давала еще частные уроки разговорного английского языка по методу ленинградского переводчика Рудольфа Тенненбаума. Я проучился у Рудольфа два месяца, и мне это настолько понравилось, что со своими скудными знаниями еврейского языка я составил рукописный учебник «Иврит по картинкам» и успешно его использовал на своих уроках. А в 1976 году, когда московские активисты задумали собрать в столице международный симпозиум по еврейской культуре, мы с Идой представили туда доклад о преподавании иврита по методу Тенненбаума. Однако ни этот, ни другие доклады на симпозиуме не прозвучали. Власти сделали все, чтобы не допустить проведения «сионистского сборища».

Вскоре после того как мы получили первый отказ, я устроился в ремонтно-строительное управление, занимавшееся обслуживанием лифтов в жилых домах. Платили там сущие гроши, зато был удобный график работы: сутки отдежурил – трое суток дома. У меня появилось много свободного времени, которое почти целиком уходило на разного рода еврейские дела.

 

Подпольная «типография»

 

В Ленинграде катастрофически не хватало учебников иврита, приходилось их размножать фотоспособом. Кто-то из учеников мог сам изготовить себе копию, но подавляющее большинство надеялись на учителя, то есть на меня. У многолетнего отказника Юры Шпейзмана (он умер от сердечного приступа в Вене, по дороге в Израиль) были доверенные фотографы, выполнявшие эту работу. Я сознательно отказался с ними знакомиться. Мало ли что, арестуют, начнут допрашивать, а я даже под пытками никого не смогу выдать.

Впрочем, сам по себе фотоспособ был вполне «кошерным» с точки зрения советского законодательства, если, конечно, компетентные органы не сочтут переснятый текст крамолой, запрещенной к распространению на территории СССР. А таковым при желании можно было признать любой текст на еврейскую тему. Что же касается настоящей копировальной техники,  доступ к ней человеку с улицы был закрыт наглухо. В магазинах ее не продавали, в учреждениях и на предприятиях держали под замком в отдельной комнате, и на размножение служебного документа в нескольких экземплярах давал разрешение «первый отдел», где работали сотрудники КГБ. О том же, чтобы разместить частный заказ в государственной типографии, нечего было даже мечтать.    

Помимо учебников мы с Юрой делали копии материалов об Израиле, в основном книжек из серии «Библиотека «Алия», которые иногда привозили зарубежные туристы. Эти книжки пользовались большим спросом - советским  гражданам еврейской национальности очень хотелось узнать, как на самом деле устроена жизнь в стране, где всем заправляет «израильская военщина». Копии книг мы распространяли в ульпанах, причем не только в ленинградских. Самиздатовские издания посылали в Москву, Ригу, Вильнюс и даже в далекий Биробиджан.  Постепенно у нас образовался большой архив фотопленок, которые было опасно хранить дома, куда в любой день могли нагрянуть с обыском. Наш приятель Сережа Ротфельд (сейчас живет в Иерусалиме) согласился спрятать эту фототеку у себя на даче, и по мере надобности привозил пленки в город.

Существовал и другой способ размножения самиздата – пишущая машинка. Этим участком нашей подпольной «типографии» заведовал Владимир Ильич Драгунский, бывший доцент кафедры марксизма-ленинизма. Надежную машинистку нашел покойный Женя Мацкин. С машинисткой я тоже ни разу не виделся. Женя меня с ней познакомил только накануне своего отъезда в США.

 

 

 Ленинградские отказники. Стоят (слева направо) Ирма Черняк, Александр Богуславский, Леонид Райнис, Ида и Аба Таратута, Евгений Абезгауз, сидят Люда Варнавицкая, Наташа Абезгауз, Оксана Чертина. 1975 год.

 

Мы были хорошо знакомы с Виктором Браиловским и покойным Юрой Гольфандом, издававшими в Москве самиздатский журнала «Евреи в СССР». Ида перевела для журнала с английского главы из книги о Холокосте «Ночь» лауреата Нобелевской премии мира писателя Эли Визеля. Ленинградский активист Игорь Райхлин написал статью об этимологии происхождения слова «еврей». Будучи как-то в Ташкенте, мы познакомились с историком Романом Равичем, который написал две статьи об антисемитизме Карла Маркса и Фридриха Энгельса, опубликованные под псевдонимом.

 С 1982 года и у нас начал выходить самиздатовский «Ленинградский еврейский альманах» (ЛЕА) под редакцией Сени Фрумкина и Миши Бейзера. Моя роль в этом издании заключалась в его тиражировании и распространении. 

 

Актуальная тема для семинара: как вести себя на допросе

 

В Ленинграде было довольно много еврейских отказников, отлученных от научной и преподавательской деятельности после подачи ходатайства о выезде из СССР. На одной из наших «посиделок» я предложил организовать домашний научный семинар, чтобы они  были в курсе достижений современной науки и могли как-то поддерживать свой профессиональный уровень. Собственно, идея была не моя – подобный семинар для отказников создал в Москве Юлий Кошаровский.

Поскольку я не держал себя за большого ученого, руководителем семинара стал доктор наук математик Борис Грановский. Занятия проходили еженедельно в двенадцатиметровой комнате нашей квартиры. Придти могли все желающие. В работе семинара участвовали известные ленинградские профессора Абрам Каган и Александр Заездный, из Москвы приезжал профессор Александр Иоффе. Случалось, доклады делали приезжавшие в Ленинград ученые западных стран, несколько занятий провели израильтяне. Со временем мы получили статус семинара хайфского Техниона, и Грановский периодически направлял в Хайфу отчеты о проделанной работе.

Не оставляли без внимания научный семинар отказников и органы госбезопасности. Бориса Грановского схватили прямо на улице, втолкнули в машину и отвезли в «большой дом» на Литейном проспекте, где размещалось ленинградское управление КГБ. С ним провели «профилактическую беседу», после которой занятия под его руководством были продолжены.

Меня двое гебэшников посетили в каморке лифтерской. Сначала они  угрожали арестом в случае утечки на Запад секретной информации, оглашенной на занятиях семинара. А закончили тем, что пообещали устроить на работу в любую организацию, которую я им назову. Я отклонил это заманчивое предложение, помня о том, что в этом ведомстве просто так подарки не делают.

Вскоре меня вызвали в штаб «народной дружины» по поводу якобы поступивших жалоб от соседей на то, что к нам ходит много народу и это мешает им отдыхать после трудового дня. Я попросил показать жалобы и назвать фамилии. Этого дружинники сделать не смогли и ограничились составлением протокола.

После отъезда Бориса Грановского в Израиль руководителем научного семинара стал профессор Абрам Каган, занятия переместились в его квартиру. А у нас с Идой стали собираться слушатели еще одного домашнего семинара – юридического, которым взялся руководить Валерий Сегаль.

Сегаль научил нас не бояться милиции - у нее по закону, оказывается, не так много прав, как мы себе представляли. Запомнился доклад известного правозащитника Владимира Альбрехта, автора ходившего по рукам руководства «Как вести себя на допросе и во время обыска». Один из лидеров еврейского движения Владимир Престин сделал интересный доклад о том, как избегать конфликтов среди единомышленников. Впрочем, у нас в Ленинграде в этом смысле обстановка была вполне толерантной. В отличие от Москвы, где существовали порой конфликтующие между собой группы активистов, имевших различные взгляды на стратегию и тактику движения,

В течение нескольких лет в городе действовал также домашний семинар по еврейской культуре, истории и традициям, организованный Феликсом Арановичем. К сожалению, после отъезда  Феликса в конце 70-х он прекратил свое существование.

 

Еврейский «десант» в приемной Верховного Совета СССР

 

В декабре 1974 года исполнялась четвертая годовщина со дня вынесения приговоров на «самолетном» процессе. Московские активисты решили приурочить к этой дате  демонстрацию в приемной президиума Верховного Совета СССР с участием активистов из других городов. В Ленинграде вопросами, связанными с проведением акции, занимался Израиль Варнавицкий. Он должен был заранее вылететь в Москву, но оперативники КГБ сняли его с рейса при регистрации билета в аэропорту. Еще несколько наших товарищей были задержаны за нарушение общественного порядка..

У меня в лифтерской собрался «тайный совет» в составе Евгения Абезгауза, Леонида Лотвина, Виктора Савицкого, Михаила Баргмана и Валентина Станиславского. На повестке дня стоял один вопрос: как уехать в Москву, не попав в лапы чекистов? После недолгого обсуждения решили пробираться обходным путем – через Новгород. Туда доехали на двух такси и ночным поездом выехали в столицу.

Около восьми утра прибыли на столичный Ленинградский вокзал, где могли дежурить агенты в штатском. Чтобы не привлекать внимания, разбились на пары, договорившись встретиться внизу на станции метро. Но после блуждания по подземным переходам и эскалаторам воссоединиться удалось только двум парам, третья бесследно исчезла. Потерявшихся встретили уже на подходе к месту сбора, и наша группа в полном составе беспрепятственно прошла сквозь строй милиционеров. Очевидно, у милиции не было команды хватать мирных граждан на пороге высшего органа государственной власти.

В просторном  зале приемной собрались более ста еврейских отказников из разных городов страны, чтобы подписать письма протеста против несправедливого приговора «самолетчикам». Руководил процессом доктор Александр Лунц. После окончания акции акции  он пригласил ленинградцев домой, и мы обсудили с ним наши дела и планы. Угощения не было - семья Лунца  держала голодовку.

 

«Эмиссары сионизма» под видом туристов

 

Наш брат-отказник, как правило, зарабатывал на жизнь в лифтерских, котельных и тому подобных не очень престижных местах. В лифтерской я уже побывал. И совершенно естественно, что следующим моим местом работы стала котельная при общественной бане.

Нас было пятеро в бригаде, которую возглавлял Лазарь Казакевич. Четверо – евреи-отказники, а пятый еврей был единственным среди нас профессиональным кочегаром и уезжать никуда не собирался. Директриса нашей бани Зинаида Онуфриевна не могла нарадоваться на нашу компанию: пьяными на работу не являемся, не прогуливаем…

Но тут в газете «Вечерний Ленинград» появилась статья под названием «Бизнес на клевете», где про Леву Шапиро и про меня было написано, что мы продаем зарубежным антисоветским организациям секретную информацию. Зинаида Онуфриевна забеспокоилась - не хватало еще, чтобы ее подчиненный оказался шпионом! Однако, болея душой за непрерывность отопительного процесса, с увольнением не спешила. Она выждала паузу и, убедившись, что меня не собираются арестовывать, сделала правильный вывод: приведенные в газете факты не подтвердились. И когда в «Ленинградской правде» появилась еще одна публикация о моих преступных связях с «иностранными эмиссарами», никак на это не реагировала.

У меня сохранился номер «Ленправды» от 4 августа 1984 года с этой публикацией, подготовленной не иначе как по заказу и под диктовку КГБ. Приведу ее с полностью.

«Коробейники» от сионизма

Антураж и детали эпизода, происшедшего в ночь на 2 августа в Ленинграде, словно сошли с экрана расхожего детективного фильма. В восемь вечера группа американских туристов прибыла рейсом из Симферополя, разместилась в гостинице «Прибалтийская», а уже через пару часов две дамы из числа гостей - Филлис Пачеко и Бланч Нарби, обе жительницы Нью-Йорка, - брели к стоянке такси, сгибаясь под тяжестью объемистых рюкзаков. Беспокойно оглядываясь и постоянно справляясь о маршруте, они прикатили в один из отдаленных кварталов на окраине города, взвалили, отказавшись от помощи, свою ношу на плечи и удалились в темноту.

       По заявлению водителя такси милиция вскоре отыскала подозрительных иностранок и поинтересовалась содержимым их поклажи. В рюкзаках оказался широкий ассортимент вещей - от нижнего белья до последних образцов фотоаппаратуры западного производства. Даже по беглой оценке стоимость «товара» выражалась цифрами, как минимум, четырехзначными. На просьбу объяснить цель ночного вояжа по незнакомому городу, растерявшиеся «коробейницы» пытались промямлить что-то о желании «провести обмен сувенирами с советскими гражданами». Впрочем, записные книжки иностранок не оставили сомнения в подлинной подоплеке инцидента.

Вновь под маской туристов оказались эмиссары международных сионистских организаций, тех самых, которые ставят своей задачей искусственное муссирование «проблемы евреев», националистических настроений среди советских граждан еврейской национальности, стремятся всякого рода подачками поощрить и поддержать мнимых «угнетенных», тех, кто попался на удочку сионизма. На сей раз эмиссары представляли небезызвестную своим махровым антисоветизмом организацию «Объединенные советы в защиту советских евреев» со штаб-квартирой в Вашингтоне.

В качестве президента там подвизается некая Линн Сингер, об антисоветских выходках которой уже сообщала пресса и которой заказан въезд в нашу страну. Она-то и завербовала Филлис Пачеко н Бланч Нарби для передачи в Ленинграде очередной «подкормки» своему подопечному. Его фигура также одиозно известна в сионистских кругах своей подстрекательской деятельностью. Это некий А.Я. Таратута, бывший инженер, сменивший занятия астрономией на место кочегара в банно-прачечном комбинате, чтобы удобнее рядиться в потрепанную тогу «гонимого и обездоленного». Последние слова не случайно взяты в кавычки: судя по содержимому неудавшейся передачи Таратута, помимо сомнительной славы «борца за попранные права», имеет и более чем солидный доход от мышиной возни по сионистским сценариям.

Исходя из принципов гуманности, компетентные органы решили на этот раз ограничиться строгим предупреждением Филлис Пачеко и Бланч Нарби о необходимости соблюдать общепринятые правила и нормы поведения иностранцев. Им разрешено провести оставшиеся по туру дни в Ленинграде, после чего они смогут забрать с собой тряпье, чтобы полностью возвратить его сионистским ловцам низких душ.

Как стало известно, за последнее время зарубежные сионистские центры предприняли подлинный «массированный натиск» в активизации своей антисоветской деятельности. Только за последние три месяца в Ленинграде были задержаны при досмотре в аэропорту Пулково граждане Франции Марк Мэдэнберг и Мари Клод Калифа, пытавшиеся в багаже и потайных карманах провезти сионистскую литературу. Сбором лживой тенденциозной информации в обмен на заграничное тряпье решили было заняться их соотечественники Симеон Муайль и Ален Саада, направленные в нашу страну по туристским визам так называемым «Комитетом 15». Несмотря па юридическое образование, а, стало быть, и достаточное понятие о правовых пределах поведения, американские юристы Бернард Шавитс и Харолд Волски вознамерились обойти круг лиц с уголовным прошлым для сбора «фактов и документов» заведомо антисоветской направленности. Попытку выступить с «лекциями» перед просионистски настроенными элементами предприняли граждане США Бенжамин Холендер н Стенли Эйштейн. Все подобные действия были пресечены.

Наша страна выступала и выступает за широкое развитие международных контактов и сотрудничество во всех сферах — политической, деловой, культурной. Однако на пути идеологических диверсантов всегда будет стоять прочный заслон.

ЛенТАСС

 

Два автомобиля в коробке с бумажными салфетками

 

Зимой 1973 года в Ленинград с группой туристов из США приехала Ширли Гольдштейн, активистка движения за свободу советских евреев. Туристы остановилась в гостинице «Ленинград» и Ширли пригласила нас туда в гости. Посещение советскими гражданами гостиниц сети «Интурист», мягко говоря, не поощрялось. На входе надо было предъявить паспорт, что означало: ты уже засветился как человек, имеющий связь с иностранцами. Многих это отпугивало, но нам было терять нечего.

Ширли вручила нам большой пакет с вещами, которые, видимо, собрала у всей группы. Мы, было, пытались отказаться, говорили, что пришли пообщаться, а подарки нам не нужны. Но Ширли была непреклонна: евреи должны помогать евреям…

Вскоре после этой встречи мы с Идой попали в списки различных зарубежных еврейских (и не только еврейских) общественных организаций, боровшихся за свободу советских евреев. Визиты «сионистских эмиссаров» в наш дом приобрели регулярный характер, хотя каждый раз приходилось изыскивать способ, как договориться о встрече, поскольку наш домашний телефон, как и телефоны многих других активистов, был отключен. Через какое-то время поток иностранцев стал настолько велик, что упомнить всех было невозможно. Мы завели «Гостевую книгу», куда записывали «who is who» и вклеивали визитные карточки гостей. Когда эту книгу конфисковали во время обыска, пришлось завести новую.

Ирен Маниковски, возглавлявшая в США «Объединенный комитет в защиту советских евреев» (Union of Councils for Soviet Jewry), приехав в Ленинград, попросила меня собрать знакомых отказников. Пришли, как помнится, человек десять. Побеседовав с нами, Ирен начала  выписывать чеки - по 25 долларов каждому. Гражданам СССР запрещалось иметь доллары и другую конвертируемую валюту. Но банковские чеки можно было обменять на сертификаты, которые принимали к оплате в специализированном магазине для иностранцев «Березка». Наша гостья, видимо, была в курсе и это учла.

Очень теплые отношения у нас с Идой сложились с Линн Сингер, исполнительным директором  Лонг-Айлендского отделения «Объединенного комитета». Она несколько раз приезжала в Ленинград и непременно бывала у нас. Линн хотела быть в курсе всех наших дел и говорила, что считает нас членом своей семьи. Каждые две недели в определенное время мы приходили на почту, чтобы поговорить с ней по телефону. Наша дружба продолжилась и после того, как мы приехали в Израиль.

Подружились мы и с Эстер Дорфлингер, еврейкой по крови и христианкой по вере. Она считала, что ее миссия в этой жизни заключается в том, чтобы помочь всем евреям собраться в Израиле. Однажды Эстер привезла нам 10 тысяч долларов, собранных ею в разных странах для советских евреев, желающих жить на исторической родине. Мы отказались взять доллары и посоветовали передать их Линн Сингер, которая употребит их с той же целью.

А через какое-то время к нам пришла туристка из Финляндии Марика Рёмер и передала от Эстер скромный подарок - коробку с бумажными салфетками. Открыв коробку, мы обнаружили спрятанные между салфетками советские денежные купюры. Всего там было десять тысяч рублей. По тем временам это была огромная сумма, легковой автомобиль «Москвич» стоил вдвое дешевле. Деньги эти, естественно, предназначались не нам, и были потрачены на общественные нужды.

В нашем доме бывал известный английский историк и писатель сэр Мартин Гильберт, автор семитомной биографии Черчилля. Он довольно часто посещал Советский Союз и встречался с еврейскими активистами. Кончилось это тем, что «компетентные органы» настойчиво рекомендовали писателю прекратить нежелательные контакты. Но сэр Мартин проявил себя неплохим конспиратором. Уже после этого нам удалось пообщаться в одном из ленинградских кафе. Потом еще долго мы получали от него открытки и короткие письма со словами поддержки.

Иностранцы привозили учебники иврита, сионистскую литературу, молитвенники и мезузы, а также джинсы, альбомы по искусству, портативные магнитофоны и другой дефицит, которого не было в свободной продаже. А увозили с собой на Запад списки желающих получить израильский вызов, коллективные письма протеста и персональные просьбы отказников. Привезенные вещи мы раздавали нуждающимся, часть реализовывали через знакомых или комиссионный магазин. Вырученные средства шли на размножение еврейского самиздата, на оплату поездок и отправку посылок в тюрьмы и лагеря, где отбывали заключение наши товарищи, на оказание материальной помощи их семьям.

Мы рассказывали зарубежным гостям о нашей жизни в отказе, обсуждали, каким образом Запад способен повлиять на смягчение политики советского руководства в отношении еврейской эмиграции. По наивности мы считали, что общественные организации свободного мира тесно сотрудничают между собой, как-то координируют свои действия. Но, как выяснилось позднее, это было не так. Почти все они конкурировали друг с другом и боролись за сферы влияния. В большей степени это относилось к американской «Национальной конференции в поддержку советских евреев» (National Conference for Soviet Jewry), и в меньшей - ко всем остальным.

С учетом  этого обстоятельства очень полезной и продуктивной была встреча с руководителями региональных комитетов США в защиту советских евреев, приехавшими в составе  группы туристов. Это были ученый в области космонавтики Лу Розенблюм из Кливленда, владелец и редактор газеты Сай Фрумкин из Лос-Анджелеса, зубной врач Боб Вольф из Флориды, адвокат Зеев Ярославский из Сан-Франциско.

В начале 1980-х годов Ленинград посетил сенатор Чарльз Вэнник, соавтор знаменитой поправки Джексона-Вэнника к закону США о торговле. Эта поправка связывала предоставление Советскому Союзу статуса наибольшего благоприятствования в торговле со свободой эмиграции из СССР. Сенатор считал, что Соединенные Штаты должны предоставить Советам льготный статус, и тогда всем евреям, желающим уехать, дадут разрешения. Мы дружно уверяли его, что это будет большой ошибкой. Сначала - свобода эмиграции, а после - льготы в торговле. Как потом выяснилось, этот вопрос Вэнник обсуждал также с активистами в Москве и Тбилиси, их реакция была аналогичной нашей.

 

Комитет госбезопасности предупреждает...

 

В начале января 1978 года на улице среди бела дня к нам с Идой подошел незнакомый молодой человек и вручил мне повестку с требованием явиться в управление КГБ для беседы. Интересный вопрос: как он узнал нас в людном месте? Видимо, наши фотографии были у них хорошего качества.

Из бюро пропусков меня проводили в главное здание к следователю Кравцову, с которым мы однажды уже встречались в милиции. Кравцов предложил ознакомиться с одним из параграфов толстого тома с грифом «секретно», где содержался перечень правил, которые должны соблюдать работники «режимных» предприятий. Там было сказано, что сотрудники, имеющие доступ к секретной информации, не имеют права общаться с иностранцами. Я напомнил ему, что уже давно не имею доступа ни к каким секретам, если, конечно, не считать таковыми правила техники безопасности при эксплуатации  газовых котлов.

Кравцов, однако, со мной не согласился и дал прочесть еще один документ с грифом «секретно». Это был указ Верховного Совета СССР о том, что в отношении лиц, которым вынесено письменное предостережение о запрете контактов с иностранцами, может быть возбуждено уголовное дело. Судя по содержанию, указ был направлен против фарцовщиков и валютных проституток. Но при желании его, очевидно, можно было применить и к еврейским активистам.

Тут же было составлено это самое «предостережение» и мне  дали его подписать. Я сказал, что у меня правило: ничего в КГБ не подписывать. Но раз я уже здесь, то хочу воспользоваться случаем и подать жалобу председателю Комитета государственной безопасности СССР на незаконные действия сотрудников ленинградского управления, которые вмешиваются в мою частную жизнь. Следователь ничуть не смутился и ответил, что моя подпись не обязательна, достаточно подписей двух свидетелей. А если у меня есть претензии, то жалобу следует подавать на имя начальника управления КГБ по Ленинграду и области, иначе будет нарушена субординация. Я не стал обсуждать с ним эту интересную тему и, нарушив субординацию, адресовал свое заявление прямо Андропову. Мельком взглянув на написанное, Кравцов принял жалобу и отпустил меня восвояси.

 

Был ли антисоветчиком великий русский поэт?

 

Рано утром 10 апреля 1980 года в нашей квартире по  улице Космонавтов раздался звонок в дверь. На вопрос кто там? женский голос ответил: «Вам телеграмма!» Глянул в «глазок» - стоит молодая женщина. Открыл ей дверь, в квартиру буквально вломились незнакомые люди.

Нам предъявили ордер на обыск, где было сказано, что он проводится по поручению московского прокурора, который ведет следствие по делу номер такой-то. Этот ряд цифр мне ничего не говорил, и я взял ордер, чтобы переписать его содержание. И вдруг вспомнил, что в ящике  письменного стола лежит список не совсем «кошерные» книг и именами знакомых, которые взяли их почитать. Тут меня осенило переписать ордер на оборотной стороне этого списка. Маневр удался - никто не догадался перевернуть лист бумаги, лежавший на столе на самом видном месте.

Обыск проводили следователь районной прокуратуры Леванов и шестеро его

помощников, очень похожих на кэгебешников. Следователь предложил добровольно выдать имеющуюся дома антисоветскую литературу. Услышав, что таковой не имеется, он попросил меня и Иду разойтись по разным комнатам и дал команду приступать.

В ходе обыска, продолжавшегося четыре часа, в числе других книг были изъяты сборник стихов Пушкина в переводе на иврит Авраама Шленского, «Еврейский календарь», изданный Московской хоральной синагогой, «Пятикнижие Моисеево» 1902 года издания с текстом на иврите и на русском. Я не удержался и спросил Леванова: «Неужели антисоветскую литературу издавали задолго до прихода советской власти?» На что он ответил: «Ну и шутник, вы,  Аба Яковлевич! Не беспокойтесь, вам все вернут». Обманул, ничего не вернули!

Нам  повезло, что они не обнаружили большой портфель, набитый еврейским самиздатом. Он стоял под стулом, прикрытый высушенным бельем, которое Ида не успела сложить в шкаф. В поисках криминала были исследованы недра стоящей рядом стиральной машины, а портфель никто не заметил. Больше всего меня беспокоила записная книжка с адресами и телефонами еврейских активистов, которая лежала в кармане пальто на вешалке в прихожей. Но и тут пронесло. Я сказал, что это пальто нашего сына, и они не стал шарить по карманам.

В перечень изъятых вещей, который нам дали подписать, попали две пишущие машинки - с русским и латинским шрифтом, личная почтовая корреспонденция, учебники, словари, магнитофонные кассеты с записями уроков иврита и английского, еврейских песен и джазовой  музыки и многое другое. Я не обнаружил там запрещенный в СССР «Архипелаг ГУЛАГ», о чем благоразумно промолчал.

 

 

Семья Таратута. Ленинград, 1986 год

 

Как потом выяснилось, обыск был связан с арестом в Москве Виктора Браиловского, редактора самиздатовского журнала «Евреи в СССР». Через несколько дней меня вызвали на допрос к следователю, производившему обыск.

Помня наставления Владимира Альбрехта, выступавшего на нашем юридическом семинаре, я заранее приготовил два варианта ответов на вопросы, которые могут быть заданы. На вопросы, что мне известно о Браиловском и о журнале «Евреи в СССР», кто распространял журнал в Ленинграде и Риге, отвечал одно и то же: «Вы не смогли мне разъяснить, существо дела, по которому меня допрашивают. Я не могу в качестве свидетеля давать показания по делу, суть которого мне не известна». На другую группу вопросов, относящихся непосредственно к моей скромной персоне и изъятой при обыске сионистской литературе - от кого получил? кому давал читать? - тоже следовал стандартный ответ: «Этот вопрос касается  лично меня, и, по моему мнению, не может иметь отношения к делу, по которому меня допрашивают. Поэтому я вправе не отвечать на него».

Следователь добросовестно записывал мои ответы в протокол допроса. А в конце попросил добавить еще одну фразу: «Если бы я был знаком с содержанием дела, то смог бы дать более подробные показания». Думаю, эти слова предназначались его московскому коллеге, по милости которого Леванову пришлось зря терять со мной время.

Методика Альбрехта пригодилась мне еще раз на допросе по делу ленинградского диссидента Валерия Репина. С Валерием меня связывали дружеские отношения, и я знал, что он был в нашем городе распорядителем солженицынского Фонда поддержки политических заключенных. Мой допрос  по его делу выглядел приблизительно так.

Следователь:  «Где, когда и при каких обстоятельствах вы познакомились с Репиным?»

Свидетель: «Я собираюсь уехать из Советского Союза в Израиль, но меня не отпускают, держат здесь незаконно. Этот допрос я рассматриваю, как давление на меня в связи с моим желанием уехать в Израиль».

Следователь: «Говорил ли вам Репин что-либо о деятельности фонда Солженицына в Ленинграде?»

Свидетель: «Я собираюсь уехать из Советского Союза в Израиль, но меня не отпускают, держат здесь незаконно. Этот допрос я рассматриваю…»

Ну и так далее… На любой вопрос - один и тот же ответ. Пока следователю это не надоело, и он от меня не отстал. На суд меня уже вызывать не стали.

 

Демонстрация с видом на Смольный

 

С приходом к власти Михаила Горбачева, объявившего курс на «перестройку и гласность», коммунистический режим немного ослабил хватку. Однако на положении отказников это никак не сказалось. Мы решили, что настало время вернуться к такому средству давления на власть, как демонстрации с требованием свободного выезда советских евреев в Израиль.

Первую демонстрацию решили провести 23 марта 1987 года на площади у здания Смольного института, где размещались кабинеты партийных руководителей Ленинграда. Действуя в рамках закона, мы заранее отправили в райисполком заявление с просьбой разрешить нам провести в течение часа демонстрацию протеста против насильственного удержания евреев в СССР. Разрешение нам, конечно, не дали. Но это уже не могло нас остановить.

В девять утра Лиля Шапиро, Елена Кейс, Инна Рожанская, Михаил Бейзер, Борис Локшин и мы с Идой выстроились в шеренгу с самодельными плакатами соответствующего содержания. Через несколько минут на площади появился наряд милиции во главе с полковником, который под угрозой ареста предложил немедленно разойтись. Мы отказались. Тогда полковник сказал, что Смольном нас примет заведующий отделом административных органов обкома партии. Мы ответили, что придем в обком только после окончания демонстрации.

Милиция удалилась, а на смену ей появилась группа крепких  молодых людей, окруживших нас плотным кольцом, чтобы скрыть от взглядов прохожих. Они старательно делали вид, что их очень интересует, почему мы стремимся уехать в Израиль из такой замечательной страны как Советский Союз. Мы, в свою очередь, делали вид, что не догадываемся, кто они такие, и вели среди них «сионистскую пропаганду». Так, в перепалке с молодыми людьми, и прошел этот час.   

Прием у партийного босса с участием начальника ленинградского ОВИРа Савицкого прошел по обычному сценарию. Савицкий объявил, что всем нам отказано по причинам, связанным с безопасностью государства. На следующий день радиостанция «Немецкая волна» передала, что в Ленинграде прошла свободная демонстрация  евреев, и это свидетельствует о повороте Советского Союза в сторону демократии. А в газете «Вечерний Ленинград» под издевательским заголовком «С плакатиками на груди» появилась короткая заметка о демонстрации в сопровождении интервью того же Савицкого. Он объяснил корреспонденту газеты, что выезд за границу не разрешается, «если гражданин осведомлен о государственных секретах или имеются иные причины, затрагивающие безопасность государства». Причем запрет остается в силе «до прекращения действия обстоятельств, препятствующих выезду». О том, что это за «иные причины» и когда прекращают действовать «препятствующие обстоятельства», начальник ОВИРа предпочел умолчать.

В том же году мы провели еще две демонстрации под теми же лозунгами: там же, у Смольного, и на Исаакиевской (бывшей Сенатской) площади, у здания горисполкома. Во время последней с участием 27 человек с нами уже не церемонились. Подъехали два милицейских автобуса, всех туда погрузили и доставили в отделение милиции. Наш сын Миша, не принимавший участия в демонстрации, так как уже получил разрешение, попросил задержать его тоже. Просьбу немедленно удовлетворили.

 

 

Демонстрация ленинградских отказников на площади у Смольного института. Ленинград, май 1987 года.

В милиции на каждого составили протокол о задержании «за нарушение общественного порядка». Спустя  какое-то время участники демонстрации  получили повестки в суд. Приговоры оказались неожиданно мягкими – штраф 25 рублей.

 

Свидания под охраной

 

Одним из двух главных фигурантов ленинградского  «самолетного» процесса был бывший летчик Марк Дымшиц, которого вместе с Эдуардом Кузнецовым приговорили к смертной казни, замененной на 15 лет колонии строгого режима. Остававшейся в Ленинграде жене Марка и двум дочерям много помогал Лева Фурман. А после отъезда Алевтины с детьми в Израиль мы с Борисом Грановским отправился к нему на свидание в лагерь.

До Свердловска долетели на самолете, оттуда - поездом до станции Всесвятская на Урале. Поезд пришел поздно ночью, холод стоял ужасный. Мы до утра просидели около железной печурки в помещении станции. Наутро пошли в поселок, где находился исправительно-трудовая колония. Но оказалось, Марка там нет, он в другом лагере, в пяти километрах отсюда. Нам сказали, что раз в день в ту сторону едет автобус, который вроде уже ушел. Делать нечего, двинули пешим ходом с рюкзаками по лесной  дороге. Минут через двадцать нас догнал тот самый автобус. Водитель, узнав, куда и зачем мы держим путь, забрал нас и отказался взять деньги за проезд.

В лагере первым делом с нами провели инструктаж. Офицер подробно перечислил, о чем можно и о чем нельзя говорить с заключенным. В комнате для свиданий у противоположных стен стояли два стола, оборудованных высокими стеклянными щитами. Чтобы услышать друг друга, надо было кричать поверх этих прозрачных преград. За тем, чтобы наша беседа не выходила за рамки дозволенного, следила женщина-надзиратель. За спиной Марка стоял охранник с ружьем.

Дымшиц произвел впечатление человека, который с достоинством переносит тяготы лагерного быта. Запомнились его слова о том, что нет никакого смысла держать осужденного в заключении больше трех лет. За самые трудные первые годы он уже так привыкает к условиям несвободы, что потом ему становится все равно. Сам Марк ко времени нашей встречи отсидел уже восемь с лишним лет.

На свидание с еврейским активистом Аликом Зеличенком, отбывавшим наказание в республике Коми  за распространение «заведомо ложных измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй», я полетел с его женой Галей. Мы получили короткое (двухчасовое) свидание. Общее впечатление было удовлетворительное. Алик немного жаловался на гипертонию, разыгравшуюся в тяжелом комяцком климате, но духом не пал. Позже, когда его по состоянию здоровья перевели в Казахстан, Ида и я по очереди сопровождали Галю туда...

Летом 1982 года  мы с Идой и Боря Лихтик совершили на Борином «Москвиче» большое автомобильное путешествие по маршруту Таллин – Рига – Вильнюс – Львов – Кишинев – Минск. Целью поездки было установить личный контакт с местными активистами, поддержать их морально, выяснить, в какой помощи они нуждаются.

Начали мы с Прибалтики, которая для советского человека какой-то мере была частью Запада. Существовало распространенное мнение, что евреям оттуда якобы легче уехать, чем из других городов. Но слухи, увы, не подтвердились. И в Риге, и в Вильнюсе, и в других местах, где мы побывали, мы услышали много историй о незаконных отказах под надуманными, а иногда и просто высосанными из пальца предлогами. И лишний раз убедились, что местные власти больше всего боятся, как бы Москва не заподозрила их в излишней мягкости по отношению к потенциальным репатриантам. И действуют соответствующим образом. 

Сионистский автопробег по шести советским республикам занял около трех недель. За это время мы проехали более пяти тысяч километров и к концу путешествия изрядно устали. Поэтому позволили себе кратковременный отдых в Крыму, где встретили еврейский новый год на пляже. Как положено - с яблоками и медом.

 

Еврейская публичная библиотека

 

В 1981 году из Ленинграда уехал к дочери в США наш добрый знакомый Исаак Михайлович Фурштейн. Он многие годы собирал книги, брошюры и журналы по еврейской тематике на русском языке. В итоге собралась замечательная библиотека - около восьмисот экземпляров. Там были собрания сочинений Дубнова и Гессена, «Еврейская энциклопедия» в 17-и томах, журналы «Восход», «Еврейская мысль» и другие. Среди ее постоянных читателей были мы с Идой, наши друзья Михаил Бейзер, Гриша Вассерман, Саша Генусов и многие другие.

Накануне отъезда Исаак Михайлович предложил мне купить его библиотеку для нашей общины отказников. Он составил каталог и оценил каждую книгу. Получилось девять тысяч рублей. У нас такой большой суммы не было, и я договорился с Линн Сингер, что по приезде Фурштейна в США она вручит ему аналогичную сумму в долларах.  

Держать еврейскую библиотеку у нас дома было невозможно по двум причинам. Во-первых, она не вместилась бы в нашу двухкомнатную квартиру общей площадью 27 квадратных метров. Во-вторых, после обыска стало ясно, что это небезопасно для самой библиотеки.

Разместить у себя все это богатство и выполнять функции библиотекарей согласились две милые женщины - Лена Романовская и Таня Макушкина. У мужа Лены, была комната в коммунальной квартире, в которой никто не жил. Туда мы и перевезли большую часть книг. Эта библиотека получила кодовое название ГПБ (государственная публичная библиотека), и все желающие могли брать книги домой. Наиболее ценные и редкие издания хранились у Тани и на дом не выдавались. По просьбе читателей она привозила их в «читальный зал» в квартире Миши Церельсона.

Периодически наша библиотека пополнялась. Когда уезжали Сара и Даня Фрадкины, я купил у них еще один комплект «Еврейской энциклопедии». Затем приобрел собрание книг по еврейской тематике еще у одного репатрианта. В результате у нас оказалось много вторых экземпляров, которые я отдал московскому активисту Иосифу Бегуну. Когда, наконец, мы получили разрешение на выезд в Израиль, я передал свой архив, «пароли и явки», а также общественные деньги Боре Кельману. На его попечении осталась и наша еврейская библиотека. Потом она, кажется, попала в ленинградский дворец культуры имени Кирова, где с конца 1980-х годов размещался Еврейский культурный центр. О ее дальнейшей судьбе мне не известно.

 

Запомним и сохраним

 

В Израиль нам удалось вырваться только в 1988 году, когда выезд евреев из СССР стал почти свободным. Нас только заставили предоставить в ОВИР новый  израильский вызов и обновить устаревшие документы. Даже не сочли нужным хотя бы сказать, что истек срок нашей мнимой «секретности», служившей предлогом держать нас в отказе целых пятнадцать лет. 

В поисках работы я разослал по разным местам свою трудовую автобиографию и был готов согласиться на первое же предложение. Очень хотелось в кочегары при бане, но предложения поступили из хайфского Техниона и телефонной кампании «Безек». После устного интервью в «Технионе» и письменного теста в «Безеке» меня готовы были взять в оба места. Я выбрал Технион. (Эх, не знал я тогда, какие зарплаты и пенсии в «Безеке»!)

Как-то к нам в Хайфе пришла одна наша знакомая и рассказала, что по дороге видела такую картину. Возле переполненного мусорного бака лежал чей-то семейный альбом с фотографиями. Ветер листал страницы альбома и разносил по улице пожелтевшие снимки. Она сказала: "Вот и с нами так будет. Мы уйдем, а наши дети выбросят наши бумаги и старые фотографии. Никаких следов не останется". Мы вместе начали обсуждать эту тему, и родилась идея: пока живы участники событий 70-80 годов, создать архив материалов о том, как советские евреи боролись за выезд в Израиль. 

С этого разговора начался наш проект «Запомним  и сохраним». Весной 2002 года мы зарегистрировали общественную ассоциацию  под этим названием. Это то, что по-английски называется нон-профит (некоммерческая организация), а в Израиле - «амута». Членами амуты  стали бывшие активисты отказа Михаил Бейзер, Людмила и Эдуард Марковы, Мара и Паша Абрамович, Инна и Игорь Успенские, Роальд Зеличенок, Наташа и Евгений Абезгауз, Роман Левин,  Лена Романовская, Анатолий Шидлович, Ира Богуславская, Мордехай Штерн, Галя Лученко и Сергей Комов. Плюс еще несколько человек новых друзей, с которыми мы познакомились в Израиле.

Нам удалось собрать несколько тысяч документов, фотографий, воспоминаний, дневников, писем и других материалов из более чем трехсот личных архивов. Мы с Идой записали в Израиле и в США десятки интервью с бывшими еврейскими активистами. Многие из этих материалов размещены на сайте ассоциации в интернете, часть опубликована в популярной русскоязычной газете «Вести» и в интернет-журнале  «Заметки по еврейской истории».

В 2007 году по инициативе нашей ассоциации  в Тель-Авиве, в Музее диаспоры, состоялась большая выставка "Евреи борьбы", посвященная сорокалетию со дня возрождения еврейского национального движения в Советском Союзе. Значительную часть ее экспонатов составили наши материалы. На открытие приехали бывшие еврейские активисты из США, Канады и Англии. Выставка продолжалась семь месяцев, ее посещали израильские школьники, студенты, военнослужащие.

Серьезную финансовую помощь нам оказали Ширли Гольдштейн и Линн Сингер из США, Инид Вуртман из Иерусалима. Благодаря их поддержке мы смогли оплачивать почтовые услуги, телефонные разговоры и поездки по стране. Для хранения архива сняли квартиру в Хайфе, купили компьютер и фотокамеру. Денег ни у кого не просили, некоторые сами присылали, правда, таких случаев было немного. Зарплату у нас никто не получает, все делается на добровольной основе. И дело, слава Богу, продвигается. 

* * *

За двадцать два года в еврейской стране стерлись из памяти многие эпизоды из жизни в Советском Союзе. Когда представители титульной нации кричали евреям: «Убирайтесь в свой Израиль!», они, наверное, были по-своему правы. Потому что только здесь появилось чувство, что наконец-то мы дома.

За это время я лишь однажды побывал в России в составе израильской делегации. А  Ида не была ни разу, и я ее понимаю. Я не понимаю тех, кто туда ездит часто и по своей воле. Это - как ностальгия по камере, в которой долго сидел. Но, может быть, это ностальгия по нашей молодости...

 

Публикуемые в этой рубрике материалы

предоставлены израильской ассоциацией

«Запомним и сохраним».

http://www.soviet-jews-exodus.com

Исполнительный директор Аба Таратута

 

 


К началу страницы К оглавлению номера

Всего понравилось:5
Всего посещений: 2208




Convert this page - http://berkovich-zametki.com/2015/Zametki/Nomer1/Kremer1.php - to PDF file

Комментарии:

Cэм
Израиль - at 2015-02-03 19:27:57 EDT
Спасибо. Прочёл на одном дыхании.
Аба один из тех, кто открыл ворота для нас всех, приехавших, когда они открылись.
Сколько раз в начале 90-х слышал: легко было ватикам, им квартиру давали и с работой проблем не было.
И всегда возражал: а как тяжёло им уезжать было.
Знал несколько отказников, мужественные люди.
Ещё раз Спасибо.