Альманах "Еврейская Старина"
2015 г.

Шуламит Шалит

«Счастье, что я – это я»

Поэт Айн Гиллель

(1926-1990)

«А зимой, когда ночь опускается рано, и запад превращается из оранжевого в розовый, а розовый в синюю музыку, вот тогда-то на востоке, медленно-медленно, небеса начинают светлеть и тень от горы Тавор – всё яснее и отчётливей, и вдруг выползает и растёт огромная луна, как колесо у телеги, и красная как яблоко... А лунный свет, тихий, мягкий, и он заливает всю ночь – от края и до края. И ради этого, вот ради этого стоило родиться в Эмеке».

«Мишмар а-Эмек», кибуц, где родился поэт Айн Гиллель. 1933

«Мишмар а-Эмек» («стражи долины») – кибуц на юго-западе Изреэльской долины между Йокнеамом и Мегиддо, по прямой 10, если через Мегиддо – 15-17 км от Афулы, смотря по вашему маршруту. Основан кибуц в 1926 году членами молодёжного движения «а-Шомер а-Цаир» из Польши, позднее к ним присоединились и репатрианты из других стран. До создания государства кибуц служил базой Пальмаха – особых отрядов самообороны – и был местом военных учений будущих воинов будущей Армии обороны Израиля. Славится это место и учебно-воспитательным центром, куда съезжаются дети окрестных кибуцев. А тогда «передовую педагогику» внедряли через них – первых детей кибуца.

«Мы были подопытные кролики», – напишет поэт Айн (Омер) Гиллель. Фамилии Омер никто почти и не знает, для всех он исключительно Айн Гиллель. Вот он то и был одним из самых-самых первых детей кибуца, потому что родился в год его основания, в 1926 году.

Что он успел до того мгновения, когда решил оставить свой кибуц и переехать в город?

Кибуц во время Войны за Независимость, 1948

После школы добровольцем вступил в Хагану и в Войну за Независимость воевал на Южном фронте, в Негевской бригаде. После окончания войны отправился во Францию, прямо в Версаль, изучать ландшафтную архитектуру. Чему учился формально? Трудно поверить: наш будущий детский поэт изучал историю искусства и архитектуры, рисунок, черчение, инженерную графику, а также биологию и геодезию, садоводство и растениеводство и в результате стал профессиональным ландшафтным архитектором, чтобы потом (1954-1960) шесть лет считаться «главным садовником» Иерусалимского муниципалитета, одним из создателей национального заповедника библейской природы «Наот Кдумим», проектировщиком прибрежного парка имени Чарльза Клора (англ. меценат) в Тель-Авиве и многих других скверов и парков…

На досуге Гиллель писал стихи, много читал, знакомился с писателями, сочинял, улыбаясь… Печатался, а держа в руках свою новую книжку, снова улыбался… Грустным мы видим его на снимках только в детстве. Но один из его самых близких друзей, писатель Моше Шамир, знавал его и мрачным, и потерянно-одиноким в чужом пространстве – в городе…

Да, в 28 лет он свой кибуц оставил. Ушёл из родной колыбели. Разрыв был не просто нелёгким, а как «горькая полынь»: «когда я приезжал, некоторые со мной не здоровались»… Но решил и сделал, а был ли счастлив? В городе, особенно поначалу, после огромного синего неба и безграничного – на все четыре стороны света – пространства, просто задыхался – и физически, и душевно. А в кибуце, куда он часто возвращался, лед еще долго не таял. Постепенно, во всяком случае, внешне, все сгладилось. Сегодня, я думаю, им гордятся. Кибуцникам вообще не свойственно проявлять свои чувства на людях. А его жизнь шла своим чередом. Вроде нормально, вроде интересно…

Но настало такое утро, когда Гиллель неожиданно почувствовал в себе нечто странное… Ведь он изменил свою жизнь более тридцати лет назад…

Почему-то вдруг его кибуц вернулся к нему, как девятый вал, «спустился» к нему весь, целиком, в том, почти забытом, времени и в тех реалиях, и Гиллеля как вихрем захлестнуло, закружило, захватило целиком… Воспоминания, эти живые духи, крутили его, как щепку в бурном море, заполнив зрение, слух, чувства. И он понял, что это, и написал о том, о чем так долго молчал.

Гиллель, как и все остальные дети и взрослые, звал родителей просто Хатули и Шуламит. «У нас – первых детей кибуца – не было своих мам и пап. Не было такого, что у каждого есть свои мама и папа… Новый человек, пионер-первопроходец, передовой кибуцник, социалист, наконец, который строит новое же, небывалое и невиданное общество, и вдруг называться таким буржуазным словом, как "папа", а его боевая и трудовая подруга – "мама"? Так мы утратили эти слова – аба и има – и достались нам, первым детям, только их личные имена. Не скажу, что наши родители с лёгким сердцем приняли столь революционную идею, но проглотили свое личное горе с общественным энтузиазмом, как и положено было истинным сионистам… Правда, на втором ребёнке "сломались" матери и стали "мамами", а на третьем "сдались" и отцы и стали "папами"…»

Гиллель так и не научится произносить слова «мама» и «папа»

Но Гиллель-то был первым, и нетрудно представить, что рос ранимым, хотя и не сознавал еще, что при этом особенным – с воображением художника и сердцем поэта… Он ведь воспоет потом каждого жучка и паучка, зверька и травинку… А какие грустные воспоминания достались поэту! Но не отчаивайтесь, веселые – тоже.

Многие молодые родители трудились в кибуце с рассвета до заката,

малыши росли «в общежитии», и каждая семейная встреча становилась праздником.

На фото: Гиллель с родителями

Кто же были его родители? Он написал о них так скупо, так мало, впрочем, как и о двух своих младших братьях. Не просто оказалось установить даже то немногое, о чем сейчас расскажу… История с фамилией в этой семье такая странная, что смахивает на еврейский анекдот.

Хатули и Шуламит – так Гиллель называл родителей

Его папу звали Беньямин Котович, он родился в Варшаве, а в Эрец-Исраэль – с 1920 года. Был он музыкант, учитель музыки, композитор и… «хороший работник», что означало – не чурался никакой работы, все умел делать своими руками. Сначала он взял себе псевдоним Огни (от óген – якорь), с ударением на О, а на иврите первая буква «айн» (עוגני), потом отец стал Хатули (Котович – кот на идиш кац, а на иврите хатуль). Кстати, первые публикации его сын тоже подписывал именем Огни. Гиллель обратил на себя внимание поэта Авраама Шлионского, и тот, проча ему литературный успех, посоветовал оставить от этого Огни только одну букву «айн». И хотя официально Гиллель взял себе в 1945 году, уже самостоятельно, фамилию Омер, его литературное имя навсегда осталось Айн Гиллель. Самое же интересное то, что и вся семья перешла на фамилию Омер. Но это пока не полная правда. Слушайте дальше.

Маму звали Шуламит Фельдгорн. Ее семья прибыла из Галиции в том же 1920‑м. Молодые люди из Польши и Галиции встретились не случайно, а потому что оба состояли в молодежном движении «а Шомер а-Цаир». Вскоре после знакомства, в 1922-м, они поженились, и оба считаются одними из основателей кибуца. И Шуламит всему научилась – дорогу на Неве-Шаанан, наравне с парнями, мостила, работала и в поле и на садовых плантациях, на кухне и в детском «общежитии», а еще родила троих сыновей. Асаф, один из них, погибнет в 1951 году во время тренировочного спуска на парашютах. Шуламит помрачнела, но боль переносила молча, сжав зубы. Крепкого закваса были тогда люди. Говорят, продолжала, если выпадал случай, вместе с другими и в театр съездить и на концерт... А о чем думала, что чувствовала? Хатули мог излить свои слезы в музыке, а она? Бывает, живет человек рядом и молчит. И другое страдание терпела до последнего часа.

«Тридцать пять лет носила Шуламит свою боль, что я, её старший сын, – это исповедь Гиллеля, – не называл её "мамой", но так случилось, она потеряла меня, а я – её. Однажды, когда я уже был взрослым человеком и жил среди городских людей, не будучи больше членом кибуца, Шуламит приехала проведать меня и всё порывалась что-то сказать и не могла. Потом еле слышно пробормотала: "Ты бы называл меня "има"... Удивленный, оторопевший от этой просьбы, я пробубнил ещё тише: "А тебе не кажется, Шуламит, что это слишком поздно?!"…»

Отец умер в 1976 году, ему было 74 года, мать дожила до 78 лет и ушла в 1979-м. Гиллель пережил мать всего на 11 лет, его самого не стало в 1990-м. Вот она, жизнь, и тайны ее, и страсти, и все закончилось, затихло… А на стене дома в Тель-Авиве, где жил Айн Гиллель, появилась мемориальная доска…

Мемориальная доска на доме, где жил поэт (в Тель-Авиве)

Я поняла, почему мне так трудно было собрать «целиком» эту семью, найти имена, даты и детали биографий, да вы почти уже поняли: все трое – отец, мать и сын – записаны были на разные лады. Мать – Амар, отец – Омер, а сам наш герой – Айн, одинакова во всех именах лишь одна первая буква, чуть похожая на письме на русское У.

Вернемся к тому времени, когда Гиллель стал записывать свои воспоминания. Это было в 1984 году. А спустя три года, в 1987, получается, за три года до его ухода, после множества книг для детей и нескольких для взрослых, вышла его удивительная художественно-документальная проза – книга «Тхелет вэ-коцим». Это и документ, и лирика, и мягкий, даже нежный юмор. Я листала книгу как чей-то личный фотоальбом из чужого далёкого детства, предназначенный разве что для друзей самого близкого круга и, может быть, детей. Рядом с фотографиями – маленькие словесные зарисовки. Посвящена книга жене Ципи и трём их дочерям (одна дочь – чтица-стендапист – выступает с юмористическими номерами в стиле разговорного жанра, другая – актриса и режиссер, про третью ничего не знаю.) Буквально название книги переводится как «Голубизна и колючки». Но нашлись умные люди, прочли, восхитились, подсократили рассказы, сделали цветные рисунки, и через два года вышел новый вариант книги под названием «Облачко в руке».

Почему облачко в руке? Родители работали с рассвета и до заката. И не только на свой кибуц. И мы можем приехать в близлежащий лес, вполне европейского типа… Можно и с велосипедами… Желательно только помнить, что при их жизни в тех краях тени не было, деревья да и все, что они растили и строили, делалось для будущего. А крупный зеленый массив называют так же, как и кибуц – «Лес Мишмар а-Эмек», а иногда и просто «кибуцный». Так они его, значит, и для нас, внуков и правнуков, сажали. Вот эти самые люди – родители Айн Гиллеля. Но когда они трудились, то хотя бы спокойны были за своих чад – те росли в детском саду.

А дети? Вставали вместе и ложились вместе. И вот все давно уже спят, а Гиллелю не спится. Ему одиноко. Он фантазирует. И никого не хочет слушаться. Никто не может, к примеру, заставить его надеть пижаму... В таких случаях посылали за Хавуней, так её прозвали, на польский манер, не Хава, а Хавуня. Вырос Гиллель и тогда только понял, что была она нянечка не простая, а золотая, из снов или сказок. О такой можно только мечтать. Что сказать ребенку и, главное, как сказать, чтобы не навязывать своей правоты, а убедить в ней. Этого никто никогда не знал так интуитивно точно, как Хавуня.

Как-то Гиллель собрался в Африку – охотиться на львов. Какое оружие взять с собой? Он нашёл бритву. Вертит её в руках во время обеда, а Хавуня, умирая со страху, говорит, что бритва ржавая и это опасно... нет, не для самого Гиллеля, а для львов, которые в Африке, они ведь могут заразиться и умереть. Хавуня голоса не повысит, страха не покажет, и бритва выбрасывается с лёгким сердцем. Так были спасены африканские львы! И так как Хавуня вполне заслуживает более близкого знакомства, потому что она незаметно становится всё более и более главной героиней Гиллеля, чем даже он сам, то и позвали Хавуню, когда Гиллель упёрся – раздеваться не хочет, пижаму не наденет, и спать не будет.

– Почему это, дорогой мой, почему это нам не спится? – спросила Хавуня шепотом, совсем как по-русски говорят, во множественном числе.

И он ей в ответ, тоже шепотом:

– Потому что не можется.

– А почему не можется?

– Потому что ты не видишь разве, что у меня рука сжата в кулак?

– Вижу, а почему она сжата?

– Потому что я сжал её!

– А почему ты ее сжал?

– А потому, что поймал облачко и не хочу, чтобы оно улетело.

– А как тебе удалось его поймать?

– Оно свалилось с неба вниз, а я подкрался сзади, хап – и схватил его.

Потом они вместе будут прятать облако в шкаф и запирать его на ключ – до утра. Вот откуда явилось это название «Облачко в руке!»

Всё овеяно юмором и нежностью, язык лёгок, гибок, кажется, никакой литературной обработки – просто ясный понятный детский иврит. До Айн Гиллеля нельзя было писать Ахú-ахú яфа – самая, самая красивая (девочка, например), а надо было писать исключительно яфа бэ-йотер, а он это ахи-ахи использовал для «речи» хвастливого петуха: – Откуда в тебе такое высокомерие? – А я живу в ахи-ахи, ну, в самом большом курятнике! И дети понимают, что петух возомнил о себе невесть что, потому что воображала. Айн Гиллель упивался игрой слов, рифмовкой: мимени эйн ляхшóш – ани пашóш, чего, мол, меня бояться: а ты не робей, я – маленький воробей!

Критики дружно напали на поэта за введение разговорной речи в канву стихов, за модернистские, якобы, эксперименты, а спустя всего лет десять Айн Гиллель только усмехался в свои усы, слыша в свой адрес: сейчас, когда у Гиллеля столько подражателей, его собственный стих выглядит безобидным и безопасным...

Однажды Черепаха

Обидела Жирафа,

Спросила у Жирафа:

Ты – столб для телеграфа?

Взрослые обожают читать Гиллеля детям, а сами потихонечку и незаметно наслаждаются сами, потому что он напоминает им их собственное детство, их грустные и веселые шутки и истории. И пишет он ярко, звонко, а иногда так трогательно, что просто комок в горле… Нам ведь время его детства и саму Эрец-Исраэль так трудно сегодня представить.

«В те годы нам хватало одного радиоприёмника на всех, и одного патефона – на всех, и одного общего альбома со снимками. Всё это находилось в сарае-вагончике, который назывался музыкальной комнатой. И дети знали все арии, которые взрослые напевали вслед за Галли-Курчи и Карузо, а кто скучал по своей Польше, мог открыть альбом и вспоминать, но чтобы никто не видел. У нас тогда был английский мандат, и новости доходили только на английском языке. А радиостанции "Коль Исраэль" и в помине не было. И тут разнеслась молва, что сегодня вечером (30 марта 1936 года – Ш.Ш.) мы услышим радио на иврите. В музыкальную комнату набилось столько народу, что остальным оставалось только толпиться вокруг "зала". Как молния освещает небо, видели? Вот что мы пережили, когда впервые услыхали по радио – на иврите – слова: "Алло! Алло! Говорит Иерусалим!" Люди затаили дыхание, глаза сверкали, полезли в карманы за носовыми платками, а не у всех они были, и все захлопали в ладоши, хотя это и считалось городской привычкой, пережитком прошлого, и кибуцникам никак не подходило. Но мы! впервые! спустя 2000 лет! услыхали на своей земле на иврите слова "Коль Иерушалаим" – Голос Иерусалима!». В августе 1936 года самому Гиллелю исполнялось десять лет.

Десятки замечательно коротких и волнующих рассказов собраны в книжке и нанизанные один на другой, они вместе как сама живая история нашего государства. Постепенно ты сам начинаешь постигать этот необыкновенно цельный и притягательный израильский характер, характер поколения, строившего эту страну в лишениях и постоянной борьбе – с засухой и ливнями, болотами и комарами, и при этом – столько веселья и душевной щедрости. Стыдно было жаловаться, стыдно было выпячивать свои знания, неудобно проявлять свои чувства вслух... Но зато были песни, и была дружба, и поднимались леса, и вот она – тень от деревьев, и жаль, что мы иногда не умеем оценить ни ее, ни сами деревья – в лесах, садах, на цитрусовых плантациях…

«Но иногда, – пишет Гиллель, – когда мы просто так сидели и пели, Миха доставал из кармана свою губную гармошку, подносил ко рту, складывал ладони раковинкой и смешивал свою тоску с нашей... Играет, играет... А я сидел и чувствовал, что очень сильно чувствую что-то, только не знал, что». Душа все впитывала, а за мыслью поспевать не умел, одна набегала на другую, не знал, как запечатлеть и виденное и воображаемое…

Почему, например, поляки – счастливые люди? Ну и вопросик! Как он возник? А от противного. Сам додумался или дружок Йосеф сказал, а может фельдшерица Клара? Польская тема возникает у Гиллеля не раз и не два, мы ведь знаем историю создания кибуца. В столовой висел девиз одной польско-еврейской мамы: «Кто выпьет воды после того, как он съел фрукт, получит понос на всю жизнь!» Почему же поляки счастливые?.. Дружок Йосеф съездил в Польшу со своим отцом Эдеком. Вернувшись, рассказал, что зимой Польши вообще нет, потому что вся она под снегом. Он показал ребятам фото, как они стоят в самом центре Польши, в чёрных куртках, и там, правда, не видно никакой Польши. Одно белое вокруг них. А еще Йосеф показал, как в Польше катаются на лыжах. Тогда Гиллель тоже попробовал упереться двумя палками о землю, чтобы скатиться с высокого обрыва, и бабка Клара, фельдшерица, сказала: твое, мол, счастье, что ты поранил только руки, ноги и разбил нос, могло кончиться много хуже, потому что когда поляки падают, то не разбиваются, потому что они – зимой и в пушистый снег, а ты летом... Ну, так примерно – я же пересказываю и сама смеюсь…

Немногие взрослые умеют разговаривать с детьми, как равные с равными. Менахем Регев, возможно, крупнейший специалист по детской литературе после Ури Офека, сравнивает поэтическую душу Айн Гиллеля с душой любимого и нами Сент-Экзюпери. Оба умели петь радость жизни, и своей и ребёнка, ощущали живую связь с природой и всем вокруг, что встречается нам на жизненной дороге, даже неодушевлённым... Тот, кто сохранил в душе своё детство целиком, может задавать такие замечательно простые вопросы: почему зебра носит пижаму? А иногда и сам так же просто и обаятельно отвечает на них.

   

Книги Айн Гиллеля любимы и детьми и их родителями

«Что делают деревья? Растут. А дома? Стоят. А облака? Плывут. А колючки? Горят. А птицы? Летят. Море (ям на иврите) говорит: ям, ям. Днем солнце в небе стоит. А ночью звёзды вниз с неба падают. А земля на земле отдыхает. А что делаю я? А ничего. Просто задаю вопросы...» И вроде бы вопросы-то наивные, но чтобы их за тобой повторяли и дома и со сцены и пятьдесят и сто лет спустя – это здорово!

Мы уже знаем, что Айн Гиллель проектировал единственный в мире заповедник библейской природы – Неот-Кдумим, между Тель-Авивом и Иерусалимом, в районе сосновых лесов Бен-Шемен. Но мне хочется пригласить вас туда, и я тоже возвращаюсь памятью… Это уникальное место: там представлены природные зоны Израиля и собраны растения со всех концов страны. Всё, что там растёт, упомянуто в Танахе (в Библии). Там есть Город Пальм и пруд Царя Соломона, и виноградники Ишаяѓу (Исайи), и долина Песни Песней. Я рада, если многие из вас там уже побывали. И сама ездила туда с репатриантами и помню то наше счастливое состояние, какое-то необычно интимное прикосновение к природе Израиля, к его истории, культуре, к живому Танаху… Подумала сейчас, может, и праздничная душа поэта витала над нами, а мы просто не знали тогда его имени… Ведь, если подумать, как символична для поэта такая неожиданная вторая профессия – ландшафтный архитектор! А вот что Гиллель ответит, когда его спросят, как он пишет свои стихи: «Нет, не знаю, как я пишу свои стихи, знаю только, что сажусь за стол с белым чистым листом бумаги, а когда я встаю из-за стола, лист, как у замарашки. Пишу и правлю. Для кого я пишу? А разве есть чёткая грань – где кончается ребёнок и начинается взрослый?»

Он думал о том, что станет поэтом, но первым, кто догадался, что Айн Гиллель родился, чтобы писать именно для детей, был другой поэт, Аарон Зеэв – талантливый педагог, поэт, писатель, редактор, который просто заставлял Гиллеля работать для детского журнала. И в результате Айн Гиллель получил премии и Зеэва, и Фихмана, и дважды Международную премию имени Ганса Христиана Андерсена.

Писатель Моше Шамир назвал свою статью об Айн Гиллеле «Беседа без конца»: «Говорят, что его нет. Раз говорят, буду знать. С сегодняшнего дня и до дня, пока меня не станет. Но беседа наша, начавшаяся 50 лет назад, продолжается. Ей нет конца. И, вы знаете, в ней больше улыбок, чем слов, больше вопросов, чем ответов. Это был человек светлый, полный оптимизма. И было у него несколько важных слов, простых и вроде избитых: народ, страна, свобода, дружба. Но ведь именно об этом говорил Натан Альтерман: мы бросаем громкие слова на ветер, но у иных из них есть крепкий ствол и корень, и за одно из них, возможно, завтра мы умрём под тем холмом или у этой речки. Последние полгода жизни он, уже больной, отдался целиком новой волне репатриантов из России. Может, на это горение ушли остатки его души, его огня».

Айн Гиллель (один из последних снимков)

Про последнюю страничку его жизни я ничего не знаю. Может, кто-то откликнется, расскажет, каким он запомнил человека, глаза которого были светлыми и лучистыми, как у Питера Пена, которому не хотелось расставаться с детством. Может, потому что так много в мире зла, или потому, что собственное детство не помнится ласковым, должны являться такие Айн Гиллели, чтобы бросать нам охапки цветов, шары надувные, радуги цветные, и птиц, и зверей, и знакомить с такими людьми, как дядя Симха с соседями в обнимку.

«Как узнают, что наступило лето? По стрёкоту цикад. Цикада усаживается на каком-нибудь стебельке – и ну стрекотать, будто она совсем одна на всём белом свете.

Цикада – это что-то вроде большого красивого кузнечика, но редкая тупица! Когда она сидит на стебле и стрекочет, ей никакого дела нет до всего мира и даже до меня, которому, между прочим, есть дело до неё. Поэтому я тихо-тихо к ней подкрадываюсь, а когда она начинает что-то подозревать и перестаёт стрекотать, я сразу застываю на месте и затаиваю дыхание – до тех пор, пока цикада не успокоится и не примется вновь стрекотать. Тогда я опять начинаю красться к ней, пока не оказываюсь совсем рядом. Тут я быстро протягиваю руку, хватаю цикаду, и теперь она моя! А цикада бьётся у меня в руке как помешанная. Но – слишком поздно!

Она бесится в клетке моего кулака, но это только щекотно и смешно.

Цикада должна понимать, что нужно быть поосторожней в таких местах, где бродят мальчишки вроде меня.

Теперь-то она, конечно, понимает, да только какой ей в этом прок?

А мне что за прок? Тоже никакого. Ведь она мне вовсе не нужна. Так что мне всё равно, могу её и отпустить, пускай летит куда ей угодно, тупица эдакая.

Но чтобы помнила!» (Перевод с иврита Валерия Кукуя)

Кстати, из большой серии стихов о дяде Симхе – одно стихотворение переводилось дважды – Борисом Камяновым и Владимиром Лазарисом. Оба перевода хороши, каждый по-своему. Приведу отрывки из каждого.

Из Антологии израильской детской литературы «Счастье, что я – это я» (на русском языке) издательства «Библиотека Алия», 1990. От того, что поэт-переводчик Борис Камянов изменил герою имя, стихи не стали хуже... Как и образ дяди, который назван Даном.

Когда поёт дядя Дан

Дом номер три

По улице Зари –

Наш дом.

В нём

Этажей – целых шесть,

И подвал есть,

Где, всеми уважаем,

Живёт сапожник Хаим.

А кто на первом этаже?

Парикмахер Эфраим.

И на втором?

Столяр Авром.

А кто над ним?

Лекарь Рахамим.

А на четвёртом этаже?

Пекарь Моше.

А на пятом?

Папа, мама и я –

Ничем не знаменитая семья.

А кто сосед с шестого?

О нём пока – ни слова.

Работа есть у Хаима:

Ботинки для Эфраима,

Для столяра и лекаря

И сапоги – для пекаря.

Вчера лишь заказали, и –

Я получил сандалии!

А для того, с шестого?

О нём пока – ни слова.

Сегодня у Эфраима

Семья стрижётся Хаима.

За ним – семейства лекаря,

И столяра, и пекаря.

В четверг приходят дамы,

Браслетами звеня.

А пятница – для мамы,

Для папы и меня.

А тот сосед, с шестого?

О нём пока – ни слова.

Делает Авром в охотку

Для сапожника – колодку,

Новый стул – для лекаря,

Новый стол – для пекаря.

Эфраиму он полочки

Соорудил, шутя,

А мне достались палочки

И два кривых гвоздя.

А тому, с шестого?

О нём пока – ни слова.

А в чём работа пекаря?

Он хлеб печёт для лекаря,

Для папы с мамой, Хаима,

Аврома и Эфраима.

Позвоню ему в звонок,

Попрошу красиво –

Получу я пирожок

И скажу: «Спасибо!»

А для того, с шестого?

О нём пока – ни слова.

А я что делаю? Лечусь

У Рахамима-лекаря,

У Эфраима стригусь,

Навещаю пекаря.

Мне Хаим чинит тапочки

Заплатками из хрома,

Я получаю палочки

У столяра Аврома.

Но теперь я наконец

Вам секрет открою:

Лучший друг мой – Дан-певец,

Живущий надо мною.

Когда дядя Дан поёт –

Веселится весь народ:

Улыбается Эфраим,

И вовсю хохочет Хаим,

Подпевает Дану пекарь,

И насвистывает лекарь,

И в обнимку с топором

В пляс пускается Авром.

Дядя Дан проснулся с песней –

Нету голоса чудесней!

Прохожий, смотри:

Весь дом номер три

Счастлив.

А я – больше всех.

От начала Зари

До конца Зари

Песни слышны и смех!

А вот перевод Владимира Лазариса (из журнала «Ариэль»):

Дядя Симха поёт

Я живу

С мамой и папой

На улице Мáпу.

В нашем доме

Есть:

Этажей – шесть

И подвал.

Кто живёт в подвале?

Сапожник Гедáли.

А на первом этаже?

Парикмахер Моше.

А на втором?

Плотник Авшалом.

А на третьем?

Аптекарь.

А на четвёртом?

Хаим-пекарь.

А на пятом?

Наша семья –

Папа, мама и я.

А кто на шестом?

Об этом – потом.

Что делает сапожник Гедáли?

Ботинки и сандали

Парикмахеру Моше,

И мне,

И плотнику Авшалому,

И аптекарю,

Короче – всему дому,

А сапоги – Хаиму-пекарю.

А ещё кому? Нет,

Пока это – секрет.

А что делает парикмахер Моше?

Ну, вы и сами догадались уже:

Стрижёт

Сапожника Гедáли,

Плотника Авшалома,

И аптекаря,

И Хаима-пекаря,

И меня тоже стрижёт –

Шесть раз в год.

Вот!

А что делает плотник Авшалом?

Шкаф –

Для сапожника Гедáли

(Вы такого не видали),

И стул –

Для Хаима-пекаря,

И стол –

Для аптекаря,

А мне даёт палочки, стружки

Или гвоздь (кривой!) из большой кружки.

А ещё кому? Нет,

Пока это – секрет.

А что делает Хаим-пекарь?

Хлеб выпекает –

Парикмахеру Моше,

Плотнику Авшалому,

Сапожнику Гедáли,

И ещё аптекарю –

Печенье с миндалём.

А мне – ага! –

(Если попрошу очень)

Даёт кусок пирога

(С кремом, между прочим).

А ещё кому? Нет,

Пока это – секрет.

А я что?

Чиню сапоги у сапожника Гедáли,

(И слушаю сказки про дальние дали)

И стригусь под «ноль» до самой шеи

У парикмахера Моше я.

И для Авшалома-плотника я – свой,

Он даёт мне палочки и гвоздь (кривой!).

Аптекарь даёт мне микстуру (пол-ложки),

А пекарь – пирог

И печенья немножко.

Но лучший мой друг, самый-пресамый –

Тот, что живёт надо мной, папой, мамой.

Я вам открою секрет, наконец.

Это – мой дядя Симха-певец.

Ей-Богу,

Как только затянет он песню,

Становится всё веселей и чудесней.

Улыбается в подвале

Сапожник Гедáли.

И легко на душе

У парикмахера Моше.

И плотник Авшалом

Над новым трудится столом.

Аптекарь пилюлю в раздумье сосёт,

А Хаим-пекарь

Пирог мне даёт.

И всё это просто чудесно,

Когда дядя Симха поёт!

Ну просто весь дом

(И я больше всех!)

От счастья вверх дном!

И не только мы,

Но и все,

Кто на улице Мáпу живёт,

Так рады,

Так рады,

Когда дядя Симха поёт!

И, под конец, еще одно стихотворение Айн Гиллеля в переводе Б. Камянова:

Счастье, что я – это я!

Это счастье, что я не птенец,

Не какой-нибудь петушок,

Что летит с поцелуями к маме,

А она вдруг: «Не клюйся, дружок!»

 

Как прекрасно, что я – это я

И не курица мама моя!

 

Это счастье, что я не пчела,

Что так тяжко трудится днём,

А в награду ей говорят:

«Не жужжи тут над нашим столом!»

 

Как прекрасно, что я – это я

И не в улье моя семья!

 

То, что я не росинка, – жаль!

Я на листике бы лежал

Улыбался бы весело солнцу

И его в себе отражал!

 

Жаль, конечно, что я – это я,

А не капля улыбчивая!

 

Это счастье, что я – не лиса.

Не плутовка с пушистым хвостом,

Что зверюшек дурачит в баснях,

Но сама не читала о том.

 

Как прекрасно, что я – это я,

Не лиса – мастерица вранья!

 

Жаль, что я – не орёл большой:

Лишь крылами взмахнуть слегка –

И летишь себе без мотора

И бензина – под облака!

 

Жаль, конечно, что я – это я,

А не вольная птица, ничья!

 

...И жаль, что я – это я,

И прекрасно, что я – это я.

Ведь если б я был не я –

То это был бы не я!

 

Счастье, что я – это я,

А не кто-то вместо меня! 

У детей всегда спрашивают: кем ты будешь, когда станешь взрослым? Вот если бы у Айн Гиллеля спросили, что бы он делал, если бы стал снова маленьким, вот если бы спросили, он бы ответил, что целый день плавал бы в кастрюле с компотом.

Если б маленьким ты стал,

Чем бы занимался?

Я б в кастрюлю, где компот,

Залез и там купался.

Забыла сказать, что у него были не только лучистые глаза, но и пышные усы.

Первая публикация (в сокращенном виде): «Eврейский камертон», приложение к газете «Новости недели», август 2015


К началу страницы К оглавлению номера

Всего понравилось:11
Всего посещений: 808




Convert this page - http://berkovich-zametki.com/2015/Starina/Nomer3/Shalit1.php - to PDF file

Комментарии:

Инесса Рабино
Хадера, Израиль - at 2015-10-10 12:40:02 EDT
Печально, что имя Сент-Экзюпери и история Пита Пена звучат для моего уха привычно, как что-то близкое, старое, знакомое, а имя такого светлого и тонкого поэта, как Айн Гиллель, услышала впервые. Как всегда покорена Вашим слогом...
Огромное спасибо.
С чувством глубокого уважения и признательности. И.Р.

Ф.Арен
Израиль - at 2015-10-08 21:07:14 EDT
Какой талантливый и к тому же мягкий и добрый человек - Айн Гиллель!
Захотелось выучить его стихи, рассказывать детям... Вспомнила поездку в Нэот Кдумим - Парк Библейской Природы, там всего коснулась душа поэта и волшебника, забыть невозможно. Там его профессия -ландшафтная архитектура, действительно, совпала с его душой, всё продумано - и точно и поэтично - аллеи, пруды, сочетание посаженных рядом деревьев. Как в любой жизни, было и в его собственной немало горечи - и в годы трудного становления государства, и войны, и "передовая кибуцная педагогика", когда дети забыли слова "мама" и "папа". Как грустна просьба матери назвать ее "има"...
Это повествование - горение двух душ - поэта и автора.
Спасибо большое!

Ирина Розенцвайг
Кирьят Я, Израиль - at 2015-10-05 11:57:02 EDT
Дорогая Шуламит ! Какая добрая привычка у Вас-к каждому празднику делать нам такие замечательные подарки ! Так и слышится Ваш удивительный голос, и, оживает неповторимый Айн Гилель !Какой поэт !Вечером 1 октября прочла Ваш очерк, а утром , на рассвете , отправились на экскурсию в кибуц "Мишмар -а-Эмек ".Там увидели удивительный памятник погибшим в Катастрофе, услышали трагические рассказы Дафны о нём ,в сопровождении флейтистки Дины... Я рассказала им что Вы нам поведали об их Айне. Он там и похоронен...Спасибо, огромное спасибо, дорогая Шуламит ! Вы делаете огромное дело-возвращаете нас к своим корням , и, к своему народу !С огромной благодарностью и преданностью ,Ирина и Борис .
Белла
Рамат-Га, Израиль - at 2015-10-05 08:10:03 EDT
Дорогая Шуламит!
Вы "убили двух зайцев" - прекрасно "восстановили", насколько возможно в небольшом очерке, быт и настроение первых кибуцников, и создали образ замечательного поэта и человека Айн Гиллеля. Читала и как будто слышала Ваш голос. Как жаль, что Ваши "Литературные страницы" перенесли с субботнего утра на поздний вечер пятницы… Кому мешали Ваши замечательные передачи по радио РЕКА? Эти передачи, как хорошую музыку, можно слушать по несколько раз. Всегда радует знакомое и всегда находишь что-то новое… На Рош ха-Шана передачу "Молитвы и музы" дали неожиданно утром, и как же это здорово, свежо прозвучало!
В данной публикации, о поэте Гиллеле, приводится незнакомый мне перевод стихотворения Гиллеля Владимиром Лазарисом. Какой хороший, лёгкий перевод. Спасибо Вам и за него! Жаль, что и его «Обзор печати за неделю» не звучит по субботам на радио РЕКА. А мы (моя семья и наши знакомые ) всегда ждали и их.
Уважаемая Шуламит Шалит, я с наслаждением читала Вашу книгу "На круги свои", рассылала ее родным и друзьям по всему свету, сейчас читаю Вашу новую книгу "Печать любви" и буду надеяться, что в следующую войдёт и этот очерк.

Лилия
Нюрнбер&, Германи - at 2015-10-04 17:30:16 EDT
Дорогая Шуламит!
Огомное Вам спасибо за эту публикацию! Всякий раз Вы открываете для меня новые прекрасные имена. Айн Гиллель необыкновенный человек и прекрасный детский поэт, знающий и чувствующий душу ребенка и кажется, что он сам, как ребенок.
Было очень интересно и увлекательно.
Желаю Вам творческих успехов и всего самого доброго. Еще раз большое спасибо!

Лев Иванов
Ашкелон , Израиль - at 2015-10-02 06:57:42 EDT
Ваш почерк, Шуламит, очень узнаваем. Мне показалось, что читаю стихи, Вы пишите очень поэтично.
"И дети знали все арии, которые взрослые напевали вслед за Галли-Курчи и Карузо..."
Спасибо за просвещение, за приобщение к культуре страны.
Много Вам здоровья, и хаг самеах.