©"Заметки по еврейской истории"
ноябрь-декабрь 2014 года

Александр Левинтов, Борис Родоман


Беседы о недавнем прошлом


А.Левинтов и Б.Родоман. 21 февраля 2008


(окончание. Начало в №10/2014)

Четвертая беседа

А.Л. У меня четыре темы для обсуждения. Первая — как проходили публичные уличные праздники, торжества, события типа выборов до войны, во время и после войны? Какая была динамика? Что изменялось?

Б.Р. Хороший вопрос. Вначале они были наиболее карнавальными. Дальше, со временем, степень карнавальности уменьшалась. Карнавальность заключалась в том, что носили какие-то маски, чучела, например, Н. Чемберлена и других зарубежных врагов. Их несли на демонстрации, а потом сваливали в кучу и поджигали. Так было в основном 1 мая, потому что это праздник весенний, он существует у многих народов вне зависимости от политики. Первомайские праздники были очень карнавальными: вверх взлетали воздушные шары, наполненные каким-то газом, более лёгким, чем воздух. В дальнейшем степень карнавальности снижалась, но исчезала и добровольность участия в демонстрациях; всё больше они становились формальными, устраивались по разнарядке. И так постепенно эта карнавальность уходила и в послесталинские времена почти отмерла. У тех, кто ходил на демонстрации во времена Сталина, была одна мечта — увидеть вождя. Не каждому выпадало такое счастье. Я, например, не видел, а многие мои ровесники видели. Я в детстве и молодости был на демонстрациях раза три-четыре, но Сталина в этот момент на трибуне не было. На Васильевском спуске сразу все врассыпную разбегались. Лозунги никто не хотел нести дальше, но кто-то обязан был доставить их к месту работы, где они на складе пылились до следующего года.

 А.Л. Й. Хёйзинга в «Осени Средневековья» и в «Homo ludens» утверждал: карнавализация — это не только «другая реальность», контрастная серым до мученичества дням, не только проявление символизации жизни по мере потери естественных оснований существования и урбанизации. Карнавализация — своеобразная форма террора властей: под карнавальными масками совершались публичные, но тайные казни и жертвоприношения, акты возмездия и воздействия. Carne vale (шествие зверей, дословно «здоровое мясо») — языческий праздник, почти полный аналог масленицы, изначально освящавший массовый окот скота, взятый церковью как специфической властью на вооружение — именно для неблаговидных отправлений власти: шпионажа, отмщения, шантажа, запугивания. Власть, скрываемая под пёстрым плащом карнавала, тем сладострастней, чем тайней.

Сталинская власть, удивительно напоминавшая церковную, прежде всего, культом и обрядами, вводила карнавалы по древней памяти и законам Средневековья, ведь и по сути своей она — феодально-рабовладельческая, когда и люди и земля — не божьи, а чьи-то.

В первый раз я пошёл на демонстрацию лет в 12, в середине 50-х, следовательно, когда отец работал на радиозаводе «Красный Октябрь» (помните приёмники и радиолы «Огонёк»?) на Вельяминовской, в тылах Электролампового завода.

У завода мы собрались раннее раннего, долго шла перекличка по цехам и раздача реквизита: проверенным товарищам — портреты вождей и транспаранты, остальной публике — бумажные цветы, очень похожие на кладбищенские, флажки и прочую мелкую идеологическую сволочь.

Шли долго, каким-то диковинным зигзагом, с частыми и долгими остановками, превращавшимися в небольшие концерты самодеятельности с песнями и идеологически выдержанными либо нейтральными частушками про Тито, американских поджигателей войны, германских реваншистов и деревенских охальников.

Дольше всего стояли на Манежной площади, в предбаннике. Район наш, хоть и Сталинский, но самый что ни на есть окраинный, поэтому мы шли во второй смене и дальше всех от мавзолея, впритирку к ГУМу, предпоследним шел самый заводской район Москвы — Калининский: «Серп и Молот», «Прожектор», «Манометр», «Вторчермет», Войтовича и прочие индустриальные монстры вокруг шоссе Энтузиастов.

По малости роста я и Мавзолея не увидел и вождей на нём, что тогда привело к сильному разочарованию, а теперь я думаю: «Ну, и чёрт с ними».

Ещё раз я ходил на демонстрацию, будучи студентом, в первой половине 60-х: сбор был в Кривоколенном, в центре, но шли очень долго и нелепо, потихоньку прикладывались к пузырькам, попрятанным по карманам. На Манежной, взбадривая и выравнивая ряды, чекисты чутко принюхивались и раскисших выводили из общих рядов с последующей телегой на работу. По Красной площади надо было идти быстро и непременно с речёвками прославления тех, что на трибуне. Наш Ленинский район — ближайший к мавзолею, но я опять никого не разглядел, так как был обеспокоен парой четвертинок в боковом кармане, точнее, их предательским позвякиванием.

Много позже я узнал один из мрачных символов этих первомайских и великооктябрьских карнавальных шествий: районные колонны разделялись частоколами чекистов, а в ГУМе стояли наизготовку другие КГБшники, готовые по команде вырваться на площадь, расчленить ряды демонстрантов на мелкие квадраты и в считанные мгновения убить всю эту толпу в несколько тысяч человек. Но, слава богу, ни разу такой команды не было.

В разгар перестройки на первомайской демонстрации народ шёл какой-то расхлябанный, не собранный, и позволял себе политически опасные выкрики в адрес партии и правительства на трибуне. Горбачёв не выдержал этих оскорблений, натянул шляпу по самое родимое пятно и ушёл, за ним потянулись партия и правительство, телевизионная программа скомкалась — и до самого Путина никаких таких карнавалов больше не было. При Путине всё возобновилось...

Б.Р. В день демонстраций центральные улицы были запружены, во всяком случае, улица Горького, ныне и прежде Тверская, до Пушкинской площади была заполнена гуляющими. По мере отмирания веры в коммунизм всё становилось более формальным. Надо отметить, что с годами это всё больше представляло интерес именно для приезжих, даже не издалека, а из ближнего Подмосковья, для них это была возможность приехать в Москву и здесь как-то потусоваться. Из жалких, грязных и тёмных деревень и малых городов приехать в столицу и провести там вечер, дождаться салюта — общественный транспорт в эти дни ходил на час дольше — это имело большое значение.

По окончании Университета, с 1955 г., я стал регулярно ходить в туристские походы с ночёвкой, и у нас, походных туристов, был обычай приезжать в последний вечер праздников в центр с рюкзаками и в штормовках, и там пройти по улице Горького от Центрального телеграфа до пл. Революции (Манежной) шеренгой и с песнями.

В последний раз я был на красной демонструации совсем недавно (по моим меркам времени), — за семь лет до краха СССР, в 1984 г. Об этом невозможно вспоминать без стыда! Это было такое унижение!

После смерти шефа Ю.Г. Саушкина моё положение на кафедре резко ухудшилось, и я понимал, что меня скоро выгонят. «Доброжелательные» коллеги настоятельно советовали мне смириться и заслужить помилование. Поначалу послали в вечерний университет марксизьма-ленинизьма, но я выдержал только один вечер. Увидел эту комедию, как серьёзно реагировали на лектора и задавали ему вопросы немногие явные шизики, если не подставные лица. Естественно, оттуда пришла на меня телега, я был надлежащим образом отмечен «высшим руководством». Весной мне почти приказали явиться на первомайскую демонстрацию. А у меня был, как обычно, запланирован трёхдневный «турпоход», на сей раз под Волоколамском. Но я никогда до того не отменял подобных мероприятий! Даже когда меня выгоняли из издательства «Мысль» в 1965 г., я не прерывал подготовки к походу по Карелии.

И вот, представь себе, я переночевал в палатке с двумя девушками около платформы Матрёнино, в 113 км от Рижского вокзала, наутро примчался в Москву, продемонструировал родной кафедре свою лояльность, переночевал у себя дома, заодно трахнул там некую свою подружку, а следующим днём опять приехал под Волоколамск и провёл ещё одну ночь в палатке, чтобы затем вернуться в Москву! Около 400 км на электричках отмахал, и не зайцем!

Мы собирались на демонстрацию в каком-то переулке в Хамовниках, я помню сочувственно-злорадные взгляды сослуживцев, но самого шествия хоть убей не помню, и кто был на трибуне, понятия не имею; я, видимо, шёл с опущенной головой и по сторонам не смотрел.

Не помогло мне стояние на коленях перед партийно-профсоюзной общественностью. Через три недели, точнее, в день моего рождения, 29 мая, мне объявили о предстоящем увольнении из Университета.

Я, в принципе, хорошо отношусь к моим бывшим «воспитателям» — А.И. Алексееву и В.Е. Шувалову, тогда ещё молодым, но уже очень влиятельным, а ныне немолодым и руководящим этой кафедрой; более того, я Сашу Алексеева даже люблю, но… как бы это выразиться потактичнее… Они войдут в историю российской географической науки вместе со мной, но я не хочу, чтобы при этом некоторые нюансы были забыты… Третий мой «воспитатель», самый тёплый, Семён Ханин, давно уже, кажется, из России слинял, своевременно сменил родину.

Вот так я расстался с Университетом и с прогнившим советско-коммунистическим партийным режимом, который после кратковременной демократической смуты уступил свою роль более прагматичным и циничным коммерциализованным чекистам.

А.Л. А салют появился во время войны?

Б.Р. Да, в 1943 г., после взятия Курска и Белгорода. Потом появились салюты и в календарные государственные праздники, но я не помню, когда именно это стало принято. (Зачем мне такие вещи помнить? Это и без меня известно).

А.Л. Я помню, что в моем детстве кроме салюта небо освещали прожектора. Мой первый салют был в Ленинграде. Мы смотрели его с виадука над железной дорогой в районе Лесного проспекта. Сам салют не был виден, только мелькание и замирание прожекторов во время ухающих залпов. Это было похоже на войну и потому страшно.

Б.Р. Да, были и прожектора, к ним мы привыкли задолго до войны. А в первые дни войны я видел воздушные бои, трассирующие пули, вражеские самолёты в лучах прожекторов. А до войны я помню и дирижабли. Это было, видимо, до известной катастрофы. Мы жили на Смоленской площади, и из окон маминой комнаты, которые выходили на юг, были видны летящие дирижабли.

А.Л. А что это за катастрофа?

Б.Р. Погиб какой-то дирижабль, а потом гигантский самолёт, на который возлагались большие надежды. И наше военное командование отказалось от дирижаблей. Уже после войны, в 1960-х годах в Географическом обществе заседала комиссия дирижаблестроения, была группа энтузиастов, которые хотели возродить дирижабли. Но, видимо, дирижабль слишком уязвим для снарядов и пуль, поэтому никак не удалось осуществить эту идею. Мне тоже она очень нравилась, и однажды в те годы я пришел на собрание комиссии дирижаблестроения. Я оказался единственным, кто пришел, и они сказали, что для меня одного они не будут проводить заседание.

Теперь я хочу вернуться к карнавальности. На демонстрациях перед кремлёвскими трибунами двигались большие платформы, на которых разворачивались различные действия. Впоследствии, когда я в 1984 г. прочитал на украинском языке роман Павлá Загребельного «Роксолана», то узнал, что турецкие султаны тоже устраивали такие демонстрации; перед глазами монарха шли платформы, на которых работали ремесленники, представлявшие разные цеха и кварталы Стамбула — кузнецы, гончары и другие. Вот откуда всё это идет. То же самое было при Сталине: трудящиеся разных профессий показывали, чем они занимаются. Потом это постепенно отмерло. (А на могиле султанши Роксоланы, якобы урождённой Насти Лисовской, я побывал в Стамбуле в 1998 г.!). На советских демонстрациях двигались районными колоннами, во главе которых шли стахановцы и несли свои плакаты, а диктор об этом объявлял по радио.

А.Л. А как проходили праздники в школе? Ты помнишь? Школьные вечера, торжественные линейки? Ты вообще был пионером?

Б.Р. Да, был, помню линейки в пионерлагерях, но пионерские мероприятия в школах полностью выветрились из памяти — какая-то непродолжительная задержка в классе после уроков, только и всего. Помню только день моего приёма в пионеры, причем очень своеобразно. Это было в Омске поздней осенью 1941 г. Я в школе не пользовался туалетом и никогда туда не заходил, брезговал. У меня был достаточно крепкий мочевой пузырь. В день приёма мы пробыли в школе до пяти вечера, но мой мочевой пузырь это выдержал. Зато, когда я пришёл домой, я решил проверить, сколько времени я буду писять — в обычном деревенского типа нужнике. (В нашей семье говорили «писять», а не «писать». Я проверял — нормы русского языка это допускают, но журнал «Отечественные записки» [2003, №3 (12), с. 441] со мной не согласился. Моё правописание правильнее, так как позволяет лучше отличать литературное творчество от мочеиспускания, хотя физиологическая природа у этих процессов одинакова. Любой графоман подтвердит, что накопившиеся слова, как и мочу, удержать в себе невозможно). Я досчитал более чем до пятисот. Потом вообще взял обычай считать, правда, иногда мошенничал и считал слишком быстро, проглатывая слова, хотя мог бы отсчитывать секунды, и без часов (которых у меня до 25 лет не было), по своему пульсу, т.е. по частоте сердечных сокращений, которые в спокойном состоянии близки к 60 ударам в минуту.

А.Л. А что, в старших классах ты не ходил на вечера?

Б.Р. Мы обучались раздельно, и одноклассники ходили на какие-то балы в прикреплённую к нам женскую школу, а я туда не ходил. Некому было меня позвать и представить, а сам я стеснялся. Это, конечно, было огромное упущение в моей жизни. Тягостная атмосфера раздельного обучения меня угнетала и морально искалечила. Не танцевать с девочками и строить из себя ухажёра я мечтал, а хотел вместе с ними постоянно жить, учиться и работать. Подумай только, я целых пять лет, с 14 до 19, не прикасался к девочкам! Да всей моей дальнейшей жизни не хватило, чтобы компенсировать этот ущерб!

А.Л. Я тоже через это прошёл, но только до четвертого класса, а в пятом нас объединили и мы всем бывшим четвертым «А» влюбились в одну девочку, Галю Рыбкину, хотя в классе девчонок было десятка полтора, если не больше.

Б.Р. А я раздельно обучался с пятого класса по десятый, исключая второе полугодие шестого, когда учился в так называемой лесной школе, где было совместное обучение. Там было хорошо, потому что были девочки, и я, конечно, влюблялся.

В лесной школе у нас раз в две недели была баня, завершавшаяся всесторонним медосмотром. Из душа шли к врачам абсолютно голыми и после осмотра получали «чистые» (иногда плохо выстиранные, влажные и вонючие) рубашки и кальсоны. Так вот, у наших врачей было только два диагноза — «объелся» и «влюбился». Первый диагноз был, если живот болел (родители перекормили передачей; но не меня — я от них ничего не брал), а второй — при любом другом недомогании.

Лесные школы были оздоровительными, туда охотно отправляли всяких детей, так как можно было полгода пожить за казённый счет. Наша школа находилась как бы за городом, а сейчас она ближе к центру, чем мой нынешний дом. Школа размещалась в усадьбе около Тимирязевского лесопарка, остановка трамвая бывшая «Соломенная сторожка», а ныне «Префектура Северного округа». Теперь там какой-то элитный пансионат, а также кадетский корпус, весь квартал сохранился, но он огорожен, и туда просто так не попадёшь.

А.Л. Ещё были привилегированные железнодорожные школы: у них была форма, а учителя получали бесплатно дрова и уголь. Наверно, были ещё какие-нибудь привилегии, информационно нам недоступные. Что ты можешь сказать о детском досуге? Детская печать, детское радио, театр, книги, кружки?

Б.Р. Прежде всего, конечно, книги. Была очень хорошая детская литература, огромное количество книг было приспособлено для детей с пометками «для младшего школьного возраста», «для среднего… старшего…» и т.д. Была адаптирована вся мировая литература. Первый раз, в возрасте 10 лет, я читал «Дон Кихота» именно в таком переработанном виде, а потом уже, в 13–14 лет, академическое издание, и оказалось, что разница была огромная, но и тот, детский «Дон Кихот» тоже был толстым. Я очень много прочитал научно-популярной литературы, которая была тоже приспособлена для детей. И это чтение было моим первым университетом. Я ещё до школы прочитал книгу Н.А.Куна «Что рассказывали древние греки о своих богах и героях», она до сих пор переиздаётся, и моя нынешняя, вторая жена Таня, доктор философских наук, ею пользуется, держит её на своей полке.

В эвакуации (в Омске) у меня был дружок-одноклассник из Ленинграда Сергей Школяр (1931–2007), который мне давал читать книги. Он был намного интеллигентнее меня. (На всякий случай привожу его довоенный ленинградский адрес: Красная ул., 56, кв. 22). Так я прочитал книгу «Максвелл Рид. Следы на камне» — палеонтологию, изложенную для детей, и уже тогда, в возрасте десяти лет, выучил всю геохронологическую колонку: кембрий, силур и т.д. (ордовик ещё не выделялся). Потом «Люди и горы» и «Рассказы о вещах» Ильина и Сегал, первая — об экспедициях (вавиловских?) в поисках полезных растений, а вторая — по истории техники. Из первой книжки я запомнил названия четырёх экзотических растений, и напевал их: чайота, анона, ульюко, папайя. Я узнал в подробностях историю томатов, картофеля, маиса, табака, чая, кофе, какао.

Я всю историю техники, начиная с конца XVIII века и до середины ХХ, знал с точностью до пяти лет, а иногда и до одного года — когда появились монгольфьер, пароход, паровоз, фотография, телеграф и т.д. Мне в Омске же по моей просьбе купили брошюру «Кружок юных фенологов и фенометеорологов», из которой я узнал, как наблюдать погоду и сезонные явления, у меня был термометр, и я записывал температуру. Я уже тогда знал, правильно писал и произносил по-латыни всю классификацию облаков: Cirrus, Cirrocumulus, Cirrostratus, Cumulonimbus etc.

В Москве, в дошкольном возрасте, т.е. до эвакуации, у меня имелась и была вся прочитана «Лесная газета» Виталия Бианки — всесторонний фенологический календарь, правда, не для Москвы, а для Ленинграда. Там были совершенно конкретные географические объекты, например, Маркизова Лужа, Охта, но это не мешало мне адекватно воспринимать ту книжку. (Заодно я и с окрестностями Ленинграда познакомился заочно, а побывал там только в 1953 г.). Она была составлена по необычному календарю — зодиакальному, месяцы начинались 21 числа и обозначались знаками зодиака, которые я, конечно же, выучил.

После войны у нас были книги по всеобщей истории, по истории искусств, архитектуры, «Популярная астрономия», «Камилл Фламмарион. Атмосфера», разные энциклопедии (правда, совсем не детские), книги о железных дорогах, самоучители иностранных языков — дореволюционные (Toussin & Langenscheidt) и советские брошюры для заочников (Le Français par correspondence и т.п.). В дошкольном возрасте я знал алфавиты латинский и греческий, а после войны писал фрагменты своих дневников по-русски буквами арабскими, монгольскими, корейскими, деванáгари. Эти экзотические азбуки я забыл, да и строчные греческие буквы сегодня разбираю с трудом. Я знал наизусть все 762 иноязычных «слова и выражения, сохраняющих в русском литературном языке своё подлинное начертание и произношение», которые помещены в «Словаре иностранных слов» (1926); ими я и сегодня оснащаю свои тексты. Но главное более чем начальное образование я получил благодаря великолепной детской научно-популярной литературе. Благодарить за неё надо не столько родную «советскую» власть как таковую, сколько недобитых, недоуничтоженных ею старых русских интеллигентов, успевших до революции окончить обыкновенные гимназии, чтобы затем сотворить под колпаком вульгарного псевдомарксизма уникальную советскую культуру — не поддающуюся однозначной оценке, полную парадоксальных противоречий.

Мои бедные родители получили в своём детстве всего лишь начальное образование (мать три класса, отец чуть больше), но они читали книги, говорили на правильном литературном языке, отец занимался самообразованием, слушал лекции в Народном университете им. А.Л.Шанявского (впоследствии ВПШ, ныне РГГУ), мать жадно слушала радио и отчасти благодаря ему говорила на правильном русском языке, нисколько не путая его с родным украинским, на котором тоже читала книги; она говорила по-русски со следами акцента, но без «h» и «шо», в отличие от миллионов жителей нынешнего Юга России и Восточной Украины, «балакающих» на «суржике». Я, вспоминая своих родителей, сокрушаюсь, что в нашей стране теперь нет полноценного начального образования. Мне жаль трёподавателей вузов, которые в случае их разгона останутся без работы, и жалкие остатки науки от этого пострадают, но до каких же пор можно признавать российские дипломы, выдаваемые в результате коррупционной имитации высшего образования!

А.Л. А Перельман с его популярными книжками тебе знаком?

Б.Р. Да, я читал их с большим удовольствием и многое усвоил, но так как я был менее способным к математике, они меньше отложились в моей памяти. В математике я, естественно, любил геометрию, но не алгебру.

Тут надо добавить, что я расположен к усвоению систематизированных знаний. Разрозненные, невзаимосвязанные сведения мною плохо воспринимаются и мало интересны. Классификации, пронумерованные и ранжированные перечни, иерархии, таблицы, графики, диаграммы и, конечно же, географические карты — вот моя родная стихия. Я люблю измерять, кое-что вычислять, искать тенденции, тренды, векторы… Но! Вместе с тем я не люблю решать задачи, угадывать ответы и результаты, играть в азартные и интеллектуальные игры, мне неприятны не только игральные карты, лото и т.п., но не увлекают меня и шахматы или шашки. Кроме того, у меня в любой игре полностью отсутствует желание выиграть.

Я по натуре не игрок, а созерцатель, систематизатор и конструктор. Меня щедровитяне вовлекали в свои организационно-деятельностные игры (ОДИ) и некоторое время принимали за своего, но однажды летом, приехав на их очередной семинар в Дмитровский район Подмосковья, я ужаснулся, среди ночи вскочил с кровати и бежал в Москву. А ты, Саша, вырос в ОДИ, от твоих связей с ними и мне иногда что-то перепадало. Меня и Гена Копылов (молодой, но ныне покойный) в «Кентавре» печатал, но очень уж мои писания отличаются от ихних. (Слово «ихний» — не литературное, но удобное, я его намеренно употребляю).

Теперь о художественной литературе. И «Робинзон Крузо», и «Путешествия Гулливера», и многие произведения Жюля Верна мне прекрасно знакомы и очень мною любимы, но особенное место занимал всё-таки «Дон Кихот», потому что он давал всесторонние знания о конкретной эпохе и реальной стране — Испании. Я даже, читая уже академическое издание, стал выписывать и считать число действующих лиц в этом романе. И тогда мне пришлось оценивать самому, сколько могло быть каторжников, или сколько человек в толпе. Я нумеровал действующих лиц, и у меня, например, было записано: с номера 182 по номер 205 — люди в толпе. У меня получилось несколько сот действующих лиц, альбом с этими записями сохранился и до сих пор лежит дома. В.Г.Безрогов с кафедры психологии детства УРАО брал его и мои детские дневники, копировал и фотографировал их. Может быть, это не пропадёт. Первую часть моих юношеских мемуаров эти товарищи вывесили в Интернете.

А.Л. А детское радио?

Б.Р. Были специальные детские передачи, ты их сам, наверно, помнишь. Например, «Пионерская зорька». Но там была проблема — мучительно ранний подъём утром, чтобы идти в школу, когда не до передач. Но у меня были любимые, такие, как «Клуб знаменитых капитанов». Эта передача началась ещё во время войны, когда мне было лет двенадцать, и продолжалась страшно долго. Меня удивляло только одно: когда среди литературных героев попадались люди детского возраста, они ведь должны были взрослеть, а они оставались в том же возрасте. Ещё была «Угадай-ка», там тоже никто не взрослел, это мне немного мешало, ведь я во всем люблю реализм.

А.Л. Расскажи про детское кино.

Б.Р. Мало что помню, к сожалению: я редко ходил в кино, наверно, смотрел какие-то детские фильмы, но сейчас сразу не припомню их.

А.Л. Часть моего детства прошла в тамбовском гарнизоне. В гарнизонном клубе по воскресеньям и в каникулы дети посещали кино в утренние и дневные сеансы бесплатно, поэтому смотрели мы фильмы по нескольку раз подряд: я до сих пор могу цитировать огромные куски из «Свадьбы с приданым», «Александра Невского», «Подвига разведчика» и, конечно, «Чапаева».

Начало 50-х — это эпоха четырехсерийного «Тарзана» (ходила легенда, что на самом деле их 16 серий) и аргентинского «Возраста любви» с Лолитой Торрес.

Б.Р. «Возраст любви» я с огромным удовольствием смотрел в 1955 г. и, возможно, когда-то ещё, во второй раз. Из песни Лолиты я узнал о существовании города Коимбры с древнейшим университетом, и всё ещё надеюсь там побывать.

А.Л. Всем классом, уже в Москве, мы ходили на «трофейные» фильмы: «Белоснежка и семь гномов», «Багдадский вор».

Б.Р. А вот этих фильмов я не видел. Все вокруг видели, напевали мелодии из них, а я — нет! Вероятно, они пришлись на те годы, когда я принципиально не ходил в кино. Как сегодня не смотрю телевизора.

А.Л. Советские детские фильмы: «Первоклассница», «Алёша Птицын вырабатывает характер», «Огни на реке», «Тимур и его команда» и другие были до тошноты нравоучительными, назидательными — не для меня.

Б.Р. Из них я, вероятно, видел только «Тимура». Об «Алёше» впервые слышу.

А.Л. Посещал ли ты какие-нибудь кружки, например, географический?

Б.Р. Нет, ни в какие кружки я не ходил. В нашей довольно выдающейся 273-ей школе, где, между прочим, учились Владимир Высоцкий (при мне, но недолго и только в младших классах), писатель Борис Носик (прославившийся книгой «Альберт Швейцер» из серии ЖЗЛ), выдающийся математик и академик РАН Володя Ильин (он жил в нашем доме и уже, как будущий великий учёный, был воспет в моих стихах, написанных в девятом классе), мой одноклассник и один из первооткрывателей западносибирской нефти или газа Вадим Бованенко (ах, как далеко ничтожному Б.Б. Родоману до этих славных героев!), географического кружка не было, зато была очень хорошо поставлена техника, там имелся «Клуб юных техников», и многие ребята оттуда пошли в МВТУ им. Н.Э.Баумана. И от меня всё это было рядом, в соседней комнате, но я ни разу туда не зашёл, стеснялся. Так что не случайно почти все мои одноклассники стали технарями и только два человека из нашего класса пошли в гуманитарные вузы — я и ещё один, как считалось, тоже «растленный тип», Юра Погодин, так же, как и я, явно антисоветски настроенный, он стал адвокатом или каким-то иным юристом (циничная профессия). Я, впрочем, получил полуестественное (географическое) высшее образование, а гуманитарием остался из-за слабости его естественно-научных компонентов. Все остальные одноклассники пошли служить родине в ВПК и там достигли больших успехов, хотя один их них, мой первый (главный) друг Костя Шилик, всё-таки порвал с «почтовым ящиком» и стал археологом, но уже потом, в середине жизни, ему это дорого стоило; археологи долго не признавали его, пока он не открыл и описал несколько подводных городов, благодаря внедрённому им геофизическому методу.

А.Л. А я стал антисоветчиком в шестом классе, вместе с Вовкой Сойфером, большим специалистом в химии, потом поступившим на Химфак МГУ; у него на кухне мы варганили яды и взрывчатку — я очень хотел взорвать Кремль и Лубянку, а всех тамошних обитателей перетравить. Сырье мы покупали в магазине «Химреактивы» на Никольской, называвшейся тогда улицей 25-го Октября.

Я ходил только в театральный кружок, да и то старшеклассником, а также, с пятого класса — в спортшколу, в гимнастическую секцию. Нам вполне хватало мальчишеской самодеятельности и изобретательности.

А ты, Борис, можешь сейчас с ходу вспомнить какие-нибудь детские стихи или песни?

Б.Р. Моими колыбельными были революционные песни «Смело, товарищи, в ногу», «Варшавянка» и т.п., поэтому, когда мне их пели, я иногда вскакивал и кричал «Бабá, бабá!», что означало «Борьба, борьба!». Мама у меня была тогда партийная и к материнству она на еженедельных фабричных партсобраниях по пятницам со своими любовниками не готовилась, детей вообще иметь не хотела, законный брак считала пережитком, а мечтала стать судьёй или прокурором, и посему ничего другого в качестве колыбельной мне предложить не могла, хотя впоследствии она пела свою любимую слёзно-лирическую песню на украинском языке «Нiчь яка, господи, мiсячна, зоряна». Ещё она мне пела и такое:

«Умрёшь — похоронят, как не жил на свете.

Умрёшь — не восстанешь с могилы сырой».

 Я чётко осознал свою смертность только в 26-летнем возрасте и долго это переживал…

 Революционные песни я и сейчас люблю и наедине ими подбадриваю себя, например, «Интернационалом», правда, пою его на французском языке. Не то, чтобы меня не устраивал наивно пушкинский по своему языку перевод Якова Коца (он, будучи посредственным поэтом, всё-таки совершил подвиг!), но лучше использовать оригинальный текст. Я считаю «Интернационал» вполне злободневной песней. Чего в нём стóят только такие слова:

«Hideux dans leur apothéose,

Les rois de la mine et du rail».

 «Омерзительны в своём апофеозе короли рудников и железных дорог». Кстати, эта строфа в советский гимн не была включена, в него вошла половина песни. А это взрывное начальное: «Debout!»! Сейчас я имею в виду только слова, а величественная мелодия сама по себе потрясает своей силой, но тошно было смотреть, как под неё шевелила толстыми губами зажравшаяся и плюгавая советская партноменклатура. (Тоже мне, революционеры! Ведь против таких паразитов, как они, эта песня и направлена).

В дальнейшем меня чисто детскими песенками не баловали, я вспоминаю скорее взрослые, например, «Песню о Родине» И.Дунаевского и В.Лебедева-Кумача «Широка страна моя родная…» (фактически, второй гимн СССР). Я пел её, стоя на стульчике, под аккомпанемент фортепиано. Так проверяли мой слух, не поступить ли мне в музыкальную школу. Но по этой линии я не пошёл, видимо, слуха у меня нет. В первом классе школы, на уроках пения, мы разучивали песню «Три танкиста», а вне школы, вместе со всем народом, распевали только что появившуюся «Катюшу». Дети, как правило, любят песни взрослых, а не специально сочинённые сюсюкающие детские.

А.Л. А мне из маминых колыбельных запомнилась «Там вдали за рекой загорались огни». Она казалась необычайно романтичной и образной. Детских же стихов я знал пропасть, наверно, потому, что их читали мне, а позже — младшему брату и младшей сестре. К своему удивлению почти все эти стихи я помню до сих пор и читаю с тем же выражением, с каким их читали мне шестьдесят лет назад.

Ну, а какие-нибудь хулиганские песенки или частушки, стихи?

Б.Р. Нет, я ничего такого не знал. До 11 лет я не слышал мата и не подозревал о его существовании, отчасти потому, что не общался с мальчишками вне школьного класса, а мужики в Москве и Подмосковье в те годы, как правило, не матерились при интеллигентных женщинах и детях. Моя мама была украинка, а у них, хохлов, весь юмор в основном гастрический, заднепроходный. «Жопа», «срать» и всё такое подобное, много смешных пословиц на украинском языке с употреблением этих слов.

В моей семье использовался обширный диапазон нематерных ругательств и уничижительных прозвищ, они были необходимы нам для достойного общения между собой, с соседями по квартире и в наземном общественном транспорте. В метро люди вели себя на удивление прилично, но в трамвае, троллейбусе, автобусе беспрестанно толкались и переругивались, а нередко и дрались, но без мата. У меня, после одной яркой поездки на трамвае «Б» в Парк культуры имени А.М.Горького, когда мы на Крымской пл. вылезали из вагона с особенным скандалом, сформировалась своя шкала ругательств. Сильнейшим из них было «сволочь», слабейшим — «дурак». Где-то посередине стояли «чёрт» и «хам» (самые употребительные). Мы посылали своих собеседников «кое-куда подальше», но не на «то, что вы подумали», а «к чёрту», «к чёртовой матери» и «к чертям собачьим». (А почему не к кошачьим? — задумывался я в раннем детстве).

Несмотря на некоторую образованность и культурность, мы были хамами среди хамов, и я всегда считал себя хамом. Я даже чихал так, чтобы в чихе слышался выкрик: «Я — хам!» До того, как я познакомился в Университете с диалектическим материализмом, я придерживался простой теории хамства: люди хамят потому, что их на Земле слишком много и живут они скученно. После разочарования в диамате я к теории хамства вернулся. Не верите, думаете, что шучу? Читайте мои сочинения по экологии: 1) «Экологическая специализация России в глобализирующемся мире» [Проект нестандартного решения // Общественные науки и современность. 2006, № 2, с. 78–88]; 2) «Ландшафт России как глобальный капитал» // Международный Арктический центр. Проект «Коренные народы как политические акторы» (INDIPO)].

 Но самым интересным и безусловно любимым у меня было наше «фирменное» семейное ругательство «хамуидол», произносившееся с характерным подвизгиванием. Мы это слово берегли, не употребляли всуе; обруганный им человек обычно столбенел, или, как говорят нынче, «был в шоке».

Однажды мой отец, едучи на трамвае по Второй Мещанской (ныне ул. Гиляровского), обозвал «хамуидолом» интеллигентного мужчину, а тот ему ответил с улыбкой:

— Какое интересное слово! «Хам» плюс «идол»!

Отец был смущён, терзался совестью и рассказал об этом маме, а она, будучи, вроде бы, главной в нашей семье хамкой, почему-то его пожурила:

— Борис! Ну, как же ты мог! Ты же интеллигентный человек!

Семья наша в целом считалась интеллигентной по профессии отца (безусловно, советским народом уважаемой). Как и подобало интеллигенту, мой папа носил шляпу и галстук поверх чистой белой рубашки с запонками, носил костюм, а пиджак снимал в компании с разрешения дам. В то время как простой городской рабочий носил и летом, при жаре, тёмный пиджак, но без рубашки, а поверх майки, т.е. на голых плечах, а на голове у него обязательно была кепка. Эти резкие различия сохранялись до середины ХХ века. У моего отца, правда, не было приличной меховой шапки, а ватное пальто было очень потёртым, и у него в годы моей жизни не имелось даже ручных часов, ибо их стоимость в советское время была сопоставима с целой зарплатой, но это уже другая тема…

Соседям по коммунальной квартире на Первой Мещанской, где мы жили с 1936 до 1977 г., моя мать дала яркие постоянные прозвища. В соседней комнате жила Лиса и её муж, старый Алкоголик; с ними мы общались, а дальше располагались «враги», с которыми не разговаривали и не здоровались: Припадочный (рано умер, не пережил войны), его жена Крыса, их дочери Сопля и Ссыкуха (впрочем, это у моей мамы прозвище для всех девочек), и, наконец, в дальней комнате — Дегенератка. В трёх первых комнатах, где жили мы, а также семейство Лисы, до революции 1917 г. проживали господа (семья некоего Мищенко, с ним мы и поменялись жилплощадью), а в двух остальных, при кухне и чулане, — прислуга. После того, как Дегенератка скончалась (по-христиански, признавшись, что писяла в наш суп, и получив от моего отца прощение), в её комнате поселились Мудак и Мудачка…

Я с матом познакомился только в Сибири, да и то не столько в Омске, сколько в конце 1942 г. в Колосовке. Вот там матерились все, даже школьные учителя на уроках, а родители хором обучали мату грудных младенцев, но то были не ругательства с целью кого-то оскорбить, а нормальная народная лексика. При помощи мата и интонации простой русский мужик может весело и непринуждённо выразить любую доступную ему мысль.

Познакомившись с матом, я тотчас же с удивлением убедился, что и моей маме, оказывается, эти слова давно известны, и стал обсуждать с нею их первоначальное, основное значение, а также искать на своём теле и на телах девчонок объекты, ими обозначенные. Я принялся классифицировать эти слова и ранжировать их по степени непристойности. В наших лингвоанатомических изысканиях приняла участие местная деревенская 16-летняя девка, Маруська Лилль — «цветок среди навоза», как называл я её в своих мемуарах, ибо «лилль» по-эстонски — цветок. Маруська начала отдаваться парням и обсуждала это с моей мамой, а также с интересом слушала мои речи и читала мои граффити. У нас в Колосовке все стены были побелены и на стене в моём уголке можно было что угодно писать и чертить карандашом. Там были мои чертежи, в том числе многоконечные звёзды, экспериментальные алфавиты (я рационально упрощал русскую письменность; как оказалось потом, приближал её к сербскому варианту, и в 1954 г. выступил на собрании в нашем «Доме книги» в присутствии самого Д.Э. Розенталя, но на меня реагировали, как на сумасшедшего с улицы), какие-то «протокартоиды» и, конечно же, любимые матерные слова.

Тогда же, зимой 1942/43 г., т.е. на 12-м году жизни, я из наблюдений над животными и из чтения тёткиного «Словаря-справочника по животноводству» (где моим любимым было слово «препуций») отчасти понял, как совокупляются люди, но многое мне оставалось неясным и в последующие годы. Я видел вязку собак на улице, самодеятельную случку свиней во дворе, имел уже представление о работе осеменителей (ведь тётка моя была зоотехником).

Я тогда вспомнил позапрошлое лето, когда уже после объявления войны, в июле 1941 г., мы доживали последние дни на даче под Звенигородом. Мальчишки собрались на берегу Москвы-реки и смотрели на противоположный берег, где в кустах стояла раком полураздетая женщина, а с нею что-то делал красноармеец. Я спрашивал у мальчишек, на что они смотрят, а они отгоняли меня: «Уйди, дурак, ты ничего не понимаешь!». Вспомнил я и прошлую зиму в нашей чистой и красивой школе в Омске; я в третьем классе, на одиннадцатом году жизни был влюблён в одноклассницу Таню Гладченко, мне так хотелось её обнимать и целовать и спать с ней, прижавшись голым к голенькой, но я ещё не понимал, что с ней надо делать дальше! Полноватая и спокойная Таня выглядела тёплой, уютной мещанкой в платке и шали, но самой красивой девочкой в классе была не она, а кукольного вида блондинка Элеонора Пельдсаар, дочь эстонского генерала, влившегося в Красную Армию.

О том, что мужчины спят с женщинами, а мальчики лежат с девочками, я узнал из художественной литературы, разумеется, переводной. В подцензурной классической русской литературе таких словосочетаний не было, хотя в завуалированном виде, не доступном для понимания детей, имелось и не такое. Помните, как В.А.Жуковский восхищался стихотворением А.С.Пушкина, в котором тот описал свой половой акт с женой Натальей?

Слова «Ты спал с ней?!» я вычитал у Ги де Мопассана, а «Первый раз с девчонкой лёг» у Дж. Стейнбека. Мои родители спали в разных кроватях и в разных комнатах и никогда дома даже одетые не лежали рядом в моём присутствии. Где и когда они занимались сексом и трахались ли они вообще, я в детстве не знал и не интересовался, у меня в этой сфере пробуждались свои заботы. В 1941–1943 г. я вовсю осваивал однотомник Ги де Мопассана, но знал этого писателя и раньше, потому что отец читал с эстрады его новеллу «Пышка», оказавшуюся весьма актуальной в годы очередной войны с немцами. Другим любимым писателем в нашей семье был Ромен Роллан, так как папа исполнял отрывок из его повести «Кола Брюньон». Апогеем повествования был тот момент, когда герой повести оказался наедине с любимой Ласочкой, но не посмел ею овладеть. В этой трогательной сцене была авансом смоделирована вся моя дальнейшая жизнь. Я был чрезмерно робок с любимой, боялся её спугнуть неловким прикосновением, и она всегда доставалась другому…

Почему же так поздно я приобщился к практическим знаниям в этой сфере? Да потому, что не играл и не общался во дворе с мальчишками, а в классе тёрся около девочек. В дальнейшем, в студенческом и вообще во взрослом возрасте, у меня никогда не было опытной партнёрши, а были преимущественно девственницы моложе меня, и таковыми они оставались после моих ласк, на радость их будущим женихам. Я в жизни не сломал ни одной целки. У меня никогда не было взаимной любви, а только односторонняя, без надежды на взаимность.

А.Л. Значит, ничего из частушек и песенок ты спеть и продекламировать не можешь?

Б.Р. Сейчас ничего не могу вспомнить, видимо, всё стерлось из памяти, потому что не имело большого значения в моей жизни. Может, ты мне задашь наводящий вопрос, что ты имеешь в виду под детскими песенками?

А.Л. Если говорить о не хулиганских стишках, то, например, я хорошо помню все стихи Агнии Барто и спокойно их читаю: «Идет бычок, качается...» — я их знал уже года в три.

С матом я познакомился в первом классе, в Тамбове, но это была чудовищная смесь фантастической анатомии и физиологии. Более или менее адекватные представления о сексуальной жизни я приобрел лишь в браке, а значения, заложенные в мат, стали открываться ближе к шестидесяти годам.

Б.Р. Ишь ты, какой утончённый! А я, конечно, читал кое-что детское, и мне читали, например, Чуковского. Отрывки многих стихов помню наизусть, но они широко известны всем людям моего поколения, зачем о них вспоминать? Про Айболита я видел мультфильм и решил, что этот доктор жил в Италии, а именно на Сицилии, потому что он легко перелетел в Африку при помощи зонтика-паруса. Я в дошкольном возрасте имел и изучал школьные географические атласы.

У нас, конечно же, были книжки и Корнея Чуковского, и Агнии Барто, и Сергея Михалкова. Разумеется, и у меня были любимые стихотворения того же Михалкова. Была книжка «Три поросёнка», третье издание, 1937 г., с текстом и рисунками студии Уолта Диснея — перевод и обработка Сергея Михалкова. Это была моя любимая книжка. Тем более, была ещё и замечательная мелодия на эту тему.

СССР не признавал международного авторского права и бесцеремонно обкрадывал зарубежные страны в области науки, литературы, изобретательства; но на этом, увы или к счастью, зиждилось всё наше неплохое европейское образование. Рисунки Диснея, не освящённые копирайтом, в последующих изданиях заменились тусклыми советскими, которые я, привыкнув к первоначальным, отказался признать. Кроме того, диснеевские рисунки были контурно-фоновыми, как в детской книжке для раскраски, а от этого вида графики идёт моё главное увлечение в картографии — способ цветного фона, а от него — районирование, а за ним — вся моя теоретическая география!

И с текстом «Трёх поросят» произошла аналогичная история — автором стал считаться Сергей Михалков. Похожим образом поступили и с Алексеем Толстым — его перевод «Золотого ключика» сочли неудачным, но предложили ему считаться автором. А эта книжка «Три поросенка» у меня есть до сих пор, она хранится на полке у меня за спиной, в полутора метрах от моего компьютера.

Великие, талантливые, уважаемые мною русские и советские писатели, поэты, композиторы были замечательными мастерами заимствований и вольных переводов, не подводимых под статью «плагиат», но нехороший оттенок появляется, когда тенденциозно замалчивают наличие однозначного зарубежного прототипа. В истоке лучших советских песен и маршей лежат даже латиноамериканские мелодии, а также религиозные христианские и иудейские песнопения.

«По росистой луговой,
По извилистой тропинке
Блантер двигался на дачу,
Напевая кукарачу».

 А.Л. Мне в детстве очень нравился Юлиан Тувим.

 Б.Р. Я познакомился с ним несколько позже по радиопередачам, но его книг у меня дома не было. Он достался более младшему поколению детей, т.е. вашему.

Ещё я очень любил книжку некоего Э. Миндлина про Днепрогэс и стишок, не помню, чей:

«Человек сказал Днепру:
„Я стеной тебя запру“»,

поэтому, когда в 1939 г. мы шли на пароходе по Днепру, я был очень взволнован, но, на беду свою, заболел с подъёмом температуры от съеденных мною то ли в излишке, то ли плохо вымытых абрикосов, и моя мама вынесла меня на руках на открытую верхнюю палубу, чтобы я увидел эту плотину. А вскоре из Запорожья к нам на судно пришла детская врачиха и с моею болезнью было тотчас покончено. Днепрогэс был одной из великих советских строек, которой очень гордились.

А.Л. Строили, правда, американские инженеры.

Б.Р. Ну и что ж.

А.Л. Я был на Гуверовской плотине на Колорадо. Её построили до Днепрогэса, но те же инженеры, которые потом строили Днепрогэс. И он в сравнении с прототипом смотрится как детская игрушка, очень маленькая. А ведь после войны эту плотину здорово подняли. Во время войны её взорвали, по-моему, наши, а после войны восстановили гораздо большей мощности. Но, в любом случае, это детский лепет по сравнению с Гуверовской дамбой.

Следующий цикл вопросов никак не связан с предыдущими. Только по времени. Речь идет о ночной жизни. Ты по ночам гулял по городу?

Б.Р. Нет, не гулял. Никакой ночной жизни я не помню.

А.Л. Жаль, что о ночной жизни тебе нечего рассказать. А что бы ты сам, без моих вопросов, отметил как нечто необычное, но очень важное в жизни, что было тогда, в довоенные годы, и в годы войны, и в послевоенные. Из жизни людей, а не из идеологии. Ну, например, «воронки». Ведь сейчас люди не знают, что такое «чёрный ворон».

Б.Р. Террор проводился виртуозно и талантливо — так, что никто посторонний, по крайней мере в Москве, его не замечал и о нём вслух не говорил, а многие дети, искренне пылавшие любовью к Сталину и комсомолу, только во взрослом состоянии узнали, что их родственники пережили репрессии. Проходящие автомобили в виде фургонов без окон не выделялись среди прочих специализированных грузовиков и не привлекали внимания непосвящённых. (См.: Солженицын А.И. В круге первом [последний абзац]).

А между тем, это было очень весёлое время. Люди без конца и как бы судорожно веселились — коллективно, массово. И не в том только дело, что мне это казалось, и не потому, что это было моё детство — я сам редко пел и прыгал, скорее был мрачным, как и сейчас, часто плакал. Но вокруг бушевало безудержное веселье — организованное сверху и почти поголовное.

Беспрецедентная для отечественной истории вакханалия веселья началась в 1934 г., она заменила собой прежние похоронные революционные песнопения («Вы жертвою пали…) и продолжалась по крайней мере до Финской (Зимней) войны, если не до самой «Великой Отечественной». Любая будущая война тоже воспринималась как праздник, была даже песня «Если завтра война», из одноимённого кинофильма. После него люди выходили из зала в приподнятом настроении. (Думаю, что теперь нечто подобное можно встретить только в Северной Корее).

Репрессии проходили под всеобщее ликование. Принятие Сталинской конституции 5 декабря 1936 г., первые выборы в Верховный Совет были грандиозными праздниками. На нас накатилась исполинская волна бодрых песен и маршей, исполнявшихся хором. При домах существовали различные коллективы: например, при домоуправлениях собирали детей, фотографировали их, пели песни. У меня даже сохранилась одна такая фотография. Это был сплошной барабанный бой. Люди радовались жизни, то ли зная, то ли не понимая, что их могут забрать. Душа народа при авторитарном режиме загадочна, ох как загадочна! Теперь нам кажется, что одна треть населения сидела, другая охраняла, а третья веселилась и радовалась жизни. (Но, может быть, я ошибаюсь, отождествляя праздники с весельем).

После войны, закончившейся в 1945 г., всё было уже как-то не так. Прошедшая война воспринималась серьёзно, без ломания; затронутые ею люди уже не выглядели инфантильными юными барабанщиками; но перед войной, повторяю, был сплошной праздник, который сегодня может показаться идиотским. Таково моё впечатление, наверно, очень субъективное, а может быть в нём отражена только моя «психобиография».

А.Л. А где и как ты провел день Победы?

Б.Р. К сожалению, я провел его в лесной школе. Это была тогда глухая окраина Москвы, у Соломенной Сторожки. Мы, конечно, кричали, шумели, орали до хрипоты, стучали во что попало. О Победе мы смутно и неточно узнали ещё накануне, по слухам, от тех, кто ловил какие-то радиопередачи. Утром у нас не было занятий, мы все вопили, топали ногами, делали, что хотели. Почти все дети оказались «недисциплинированными» и, безнаказанно нарушив правила школы, поступили в сущности правильно — сели на трамвай и поехали в центр, встретились с родителями и видели весь праздник. А я всего этого не видел, потому что был дисциплинированным и к родителям не рвался, я от них полгода отдыхал. Теперь я об этом очень жалею, надо было тоже поехать. Но есть же документальные фильмы; я думаю, в этой теме они правдивы.

День через сутки после капитуляции Германии, тот самый единственный день, а не его последующие календарные даты, был самым мощным естественным праздником за всю советскую и постсоветскую историю, но уже через год его превратили в «день советского милитаризма». В 1945 г. народ наш не поверженную Германию топтал, а радовался избавлению от войны как от величайшего бедствия.

Через неделю я заболел малярией, меня положили в изолятор, освободили от экзаменов, а к концу мая уже забрали из этой школы.

А.Л. Ты можешь вспомнить, как раньше одевались? Ведь сейчас всё по-другому.

Б.Р. Мне не нравится, как одевались раньше. Все взрослые мужчины носили костюмы, пиджаки, и я тоже одно время носил, даже дома. Галстуки тоже. Я вообще этого не люблю и сейчас. Носили кепки, шляпы, а сейчас другая крайность — даже зимой ходят с непокрытой головой. В мужских и женских костюмах имелись ватные или картонные подплечники. У женщин приличных причёсок не было. Меня очень радовали косы у девочек, они вместе с бантиками были их единственным головным украшением. Сейчас женщины и девушки выглядят гораздо красивее. Тот стиль, 40 — 50-х годов, мне не нравится. Когда я смотрю на фотографии женщин конца двадцатых годов, ещё до моего рождения, то они тем более оказываются не в моём вкусе. Тогда в идеале женщины были какие-то полноватые и невысокие, а в наши дни длинные, и хотя говорят, что нынешние модели — это извращение, а такие глисты, как кукла Барби, встречаются одна на сто тысяч, но они мне нравятся. Не симпатичны мне женщины на эротических и порнографических открытках начала ХХ века, они кажутся какими-то пошлыми. Современная мода нравится больше, но единственное, о чем я сожалею, — стало слишком много синтетики. Ковбойки из настоящей хлопчатобумажной ткани невозможно достать в России, последний цех закрылся на «Трёхгорке» в начале XXI века, а искать их за границей из-за кратковременности поездок мне некогда, я туда не за барахлом езжу.

Я давно не воспринимаю девушек в платьях, но в сарафанах — ещё куда ни шло. С сарафанами связаны воспоминания о работе в полупустыне, на Чёрных Землях, в 1952 г. Сейчас я люблю девочек в джинсах, в шортах, в футболках. И голых. От воспоминаний о комбинациях меня почти тошнит. Ещё были особые пояса, от которых вниз тянулись резинки, на них держались чулки, прикреплённые к этим резинкам металлическими застёжками, похожими на скрепки; название их я забыл, и мои знакомые бабы не смогли вспомнить — это всё мне сейчас, кажется, никто не носит, разве что старухи.

Теперь о детской одежде, в том числе о моей. Всё, что с этой темой связано, должно показаться нашим воображаемым (?) читателям интереснее. В годы моего детства городские мальчики до 11–12 лет носили короткие штаны, преимущественно на помочах. (Словарь С.И. Ожегова, 1978, с. 514, не точен: помочи — не всегда то же, что подтяжки. Последние растяжимы, а помочи часто бывали продолжением штанов на плечи как широкие ленты или бретели из той же нерастяжимой ткани). Я, как более инфантильный и зависимый от тирании мамаши, носил короткие штаны до 14 лет! Но это не шорты, их тогда не было, а детские штанишки! Городские мальчики младшего школьного и дошкольного возраста не носили длинных брюк, это выглядело бы смешно и неприлично; «культурные» дети летом и в помещении одевались по-детски, а не выглядели, как маленькие мужики в деревне. Зато подростки старше 12–13 лет, и уж тем более взрослые мужчины не носили никаких коротких или укороченных штанов. За появление в шортах даже недалеко от пляжа (более того, именно в курортных районах — в Одессе, в Крыму, в Сочи) мужчин забирали в милицию до 1970-х годов, т.е. уже в то время, когда женщины носили мини-юбки. Иными словами, мужские голые ноги в СССР после войны считались непристойнее, чем женские.

Летом 1956 г. в Москве стояла невыносимая жара, и я решил ходить на работу в Географгиз в «тропическом костюме»: в шортах и в белой льняной рубашке с короткими рукавами и разрезом под мышками. Моё намерение не на шутку встревожило и «общественность», и моих родителей. «Пока я комсорг, Родоман не придёт на работу в коротких штанах», было заявлено мне от женского лица нашего комсомола, а дома отец провёл со мной беседу — о нонконформизме, о способах самоутверждения и т.п., и я отказался от вызывающей затеи. В те годы считали стилягами и преследовали молодых людей за узкие брюки (ỳже 25 см), а что бы со мной сделали — возможно, и в метро бы не пустили.

До войны девочки не носили никаких брюк, а только платья и юбки. Малыши обоего пола, если того требовала погода, носили чулки и рейтузы, но колготок не было. А вот пальто были длинными, и в них можно было не отличить мальчика от девочки. Именно это и случалось в детстве со мной! Меня в три-четыре года окружающие принимали за девочку, потому что у меня были необыкновенно красные губы (все думали, что они накрашены, и даже возмущались этим); к тому же я говорил о себе в женском роде, поскольку учился разговаривать у матери, а она, выходит, не спешила исправить эту особенность моей речи. Вероятно, что в каком-то важном периоде моего младенчества я слишком мало общался с отцом. Он, видимо, долго был в дальних гастролях, например, в Заволжье и Западной Сибири. У него была среди актрис любовница, мама показывала мне её фотографию: «Он — актёр, ему без этого нельзя».

В последний раз меня явно приняли за девочку осенью 1939 г. в первом классе 268-й школы, расположенной на Первой Мещанской напротив Ботанического сада МГУ. У нас там была школьная форма, но не в виде костюма или мундира. Все дети носили халатики чернильного цвета (сине-фиолетовые), чтобы на них были меньше заметны кляксы. (Писали стальными перьями, макаемыми в чернильницы; руки и лица у детей всегда были в той или иной степени испачканы чернилами). Под этими халатиками не было видно ни штанишек, ни юбочек. Видны были только коричневые хлопчатобумажные чулочки, у всех одинаковые. Все дети были коротко подстрижены, почти наголо, лишь на лбу могли быть чёлочки. В середине первой учебной четверти нас выстроили фотографироваться, и фотограф сказал мне: «Девочка, стань здесь».

Я в детстве был похож на девочку и по другим признакам: мало двигался, на школьных переменах стоял столбом у стены, не участвовал в силовых и беговых играх и в драках, боялся мальчишек, старался находиться среди девочек, искал у них защиты от мальчиков, был злорадным трусом, склонным к ябедничеству. Я и сейчас кидаю камни только по-женски, а по-мужски не умею. Вместе с тем, меня не занимали типично девчоночьи игры и игрушки. Как и нормальные мальчики, я имел игрушечные ружья и пистолеты, рубил шашкой (палкой) головы «врагам» (бурьян, репья), стрелял из лука, мечтал командовать войсками и, засев где-нибудь на крыше, расстреливать толпу из пулемёта. В моих воображаемых царствах велись войны, но, после того, как нас затронула настоящая война, мои войны стали сугубо спортивными, в которых войска передвигались на велосипедах, фехтовали палками, убийство было театрально-условным, а плен недолгим и комфортабельным. В реальных военных играх, коих немало было в ту пору, я сразу же сдавался в плен, особенно, если противником были девочки.

Но вернёмся к детской одежде. Мои чулки прицеплялись к лифчику, как у всех малышей, но чтó потрясает и кажется невероятным сегодня — по какому-то недоразумению я зимой носил этот лифчик с чулками и короткими штанами до 14 лет! То есть, когда я уже был во второй раз серьёзно влюблён, изнывал от похоти и уже рассуждал с мальчиками о сексе, на мне был надет детский лифчик! Один и тот же зелёный лифчик я носил с 3 до 14 лет! (Мама его перешивала, это очевидно). Когда в лесной школе его, почему-то только в конце учебного года, т.е. весной, обнаружили мальчишки, они долго надо мной смеялись. Я разозлился на свою мать (заочно) и после мая 1945 г. такую одежду больше не носил, а следующей зимой перешёл на длинные брюки, как у взрослых.

Тогда ещё было принято, что дети младшего школьного возраста, и мальчики, и девочки, могли ходить по Москве в одних трусах и босиком. А меня мама до 13 лет заставляла так ходить, «чтобы тело дышало». Дело кончилось тем, что с моего дышащего тела эти трусы мальчишки частично стащили в Безбожном переулке. (Бывшем Протопоповском. Большевики переименовали его из антирелигиозных соображений, но прежнее название произошло не от попа, а от фамилии Протопопов). Понятно, что и в тот раз я на свою мамашу страшно разозлился и дома устроил ей сцену.

Ходить босиком по городу мне приходилось в Омске. Там под ногами не было булыжника, как в московских переулках, а были деревянные тротуары, песок, пыль и асфальт. Стеклянные бутылки не били, а сдавали или использовали многократно, тем более, во время войны, поэтому битое стекло на улицах не валялось. В жаркую погоду асфальт размягчался и продавливался под ногами. Под серой коркой находился жидкий и чёрный расплавленный асфальт. Однажды я задумчиво ковырял асфальт пальцами ног перед зданием НКВД в Омске. Из здания вышел тип в форме и прогнал меня. Тогда я много ходил по городу один (в 12 лет). Теперь, когда я представляю, что кто-то идёт босиком по стеклу, по камням, по асфальту, по холодной воде, у меня трепещет и сжимается предстательная железа и мурашки бегут по нижним частям тела. Я сильно ощущал такое лет 20–30 назад, во время похода в ноябре по Подмосковью, когда два наших парня шли босиком по болоту.

Теперь об обуви. В довоенное время были так называемые «сандали» (в конце слова — одно «и»). Это была дачная обувь. Твёрдые, плоские, коричневые, с дырочками, ремешок с пряжкой. Зимой носили ботинки. Были и сапоги кирзовые, видимо, они поступали из военной амуниции. Я некоторое время в старших классах 273-ей школы ходил в сапогах.

По возвращении из эвакуации вся наша семья оделась за счёт «гуманитарной помощи» (выражение нынешнее, тогда его не было) из США. Это был прекрасный «секонд-хэнд» (опять же по-нынешнему, а тогда у нас такого термина не было). Мы получили пальто с каким-то бархатным воротником, которое я носил несколько лет, даже будучи студентом Геофака МГУ; два комплекта офицерских мундиров американской морской пехоты — брюки и френчи, т.е. приталенные куртки-пиджаки с отложным воротником и с огромными накладными наружными карманами, в которые можно было положить книги и папки — из толстого, добротного, непромокаемого чёрного сукна. Я долго носил эти вещи, сначала в школе и в вузе, потом только на загородных прогулках. Всю жизнь я впоследствии мечтал иметь костюмы такого фасона и покроя. До 2000 г. лежали эти вещи, достойные музея, в моих чемоданах, но вторая жена Таня выбросила их при переезде на последнюю новую квартиру. Ещё от американцев мы получали прекрасные кожаные ботинки, похожие на лыжные, с огромными язычками, какие сейчас задёшево не купишь.

До войны женщины на совместных (двуполых) пляжах носили только комбинированные (одночастные) купальники; большинство купалось на раздельных мужских и женских пляжах совершенно голыми, но такие пляжи никоим образом нельзя путать с современными нудистскими. На раздельных пляжах люди занимаются только купанием, а на совместных (в купальниках) и на нудистских (голыми) предаются эксгибиционизму и кадрят партнёров.

На границе мужского и женского пляжа располагался в своей палатке фотограф и фотографировал в обнажённом виде как мужчин, так и женщин (но женщины оголялись чаще). Тогда считалось нормой побывать на морском пляже и сфотографироваться голым. Я сам видел это в Феодосии. Фотографии моей мамы и её сестер в обнажённом виде у нас сохранялись. Меня самого сфотографировали в Феодосии на пляже в трусах, но на заднем плане оказалась баба с огромной жопой, которая в последующие годы, когда воцарилось советское ханжество, стала нас смущать, её заретушировали, но ретушь спала, и жопа опять оголилась.

Я в детстве насмотрелся на голых баб дома, на пляжах и в женских банях, куда меня водили в эвакуации до 11½ лет, поэтому моим идеалом на всю жизнь стала девушка, не похожая на мою мать и её сестёр. Естественно, в детстве это была девочка, мало отличавшаяся по фигуре от мальчика (на лбу — чёлочка, меж ног — щёлочка), но во взрослом состоянии я оказался надолго не способным оценить формы зрелых девичьих тел, смотрел только на лица (был «мордистом»), и лишь после 30 лет, когда у меня появилась любовница с очень правильной и красивой фигурой, от которой балдели прочие мужчины (но с лицом, увы, оставлявшим желать лучшего), я начал кое в чём разбираться и понял, что мне всё же нужны широкие бёдра, выраженная талия и небольшие груди.

Раздельнополые пляжи в СССР постепенно исчезли во второй половине ХХ века, но только один сохранился в Паланге (Литва) и стал «всесоюзной» достопримечательностью. Я посетил его с первой женой Лидой в 1975 г. Понятно, что купались мы там раздельно, не видели друг друга, это было неинтересно и скучно. Граница между женским и мужским пляжем не была на замке, к ней то и дело подплывали и подбирались с мужской стороны старики и прочие сексуальные маньяки, а с женской — отдельные старухи. Но фотографа там не было. Молодёжь купалась в глубине пляжей.

У женского пляжа среди дюн велась тайная торговля бижутерией. Там толстые голые бабы без трусов держали на шеях каждая по много янтарных ожерелий, часть которых лежала на их грудях, как на столе. Временами в дюны с воем врывалась милицейская машина, баб этих хватали милиционеры мужского пола и увозили голых вместе с их товаром. Кому-то удалось снять об этом цветной кинофильм.

Мужчины и до войны, и после неё, до середины ХХ века, носили плавки мини-мини, прикрывавшие только гениталии и заднюю щель, т.е. по фасону похожие на сегодняшние женские нижние трусы. В таких плавках шлёпали по палубе босиком и актёры на нашей театральной барже «Немирович-Данченко», шедшей по Волге в 1938 г. Но эти плавки не были ни синтетическими, ни трикотажными, а были только тряпочными. В то же время мужчины, и я в их числе, до середины прошлого века не стеснялись появляться и купаться в сатиновых «семейных» трусах.

У меня во взрослом состоянии до 35 лет не было ни одной трикотажной и вообще вязаной вещи, кроме шарфов, рукавиц и конькобежного шлема. Первой такой вещью стали шерстяные плавки, подаренные мне машинисткой из нашего издательства Галей Инютиной в 1966 г. к моему дню рождения. Мой первый свитер, но из старой шерсти, коричневой и чёрной, связала при помощи своей кузины Таня Петрякова (1940–1998), служившая в Институте географии. Она вязала его два года, с большими перерывами, отражавшими неровность наших отношений, но всё-таки довязала, довела дело до конца, закусив губу… Тем временем я в магазине около метро «Аэропорт» купил свой первый в жизни свитер из «pure new wool», синий, с белыми стрелками, сделанный в Норвегии. На его ярлыке была изображена собака, и можно было подумать, что он связан из её шерсти. Такой же синий свитер носил на Геофаке наш славный коллега Борис Эккель, сотрудник по сборнику «Географические границы», впоследствии изменивший науке и ставший антикваром.

Двухчастные купальники я помню на девушках, начиная с 1951 г. В то время в католических странах, например, во франкистской Испании, к таким одеяниям на пляже ещё придиралась полиция, а у нас можно было гулять не только у воды, но и в поле, в лесу, на даче, но это касалось городских жителей, а русская деревня, провинция, национальные окраины одевались и выглядели ещё традиционно.

В июне 1951 г., на геодезической практике в Красновидове, наши девушки ходили в платьях, под платьями были надеты купальные трусы и бюстгальтеры. В бригаде под моим началом было пять девушек. Придя на полигон, они сразу снимали платья и загорали, а я смотрел в трубу, не идёт ли преподаватель; с его приближением они одевались. Я сам не обращал внимания на фигуры девушек, а воспринимал только их лица.

В июле того же года, на учебной экскурсионной практике, мы, пять юношей и 30 девушек, пересекли налегке Крымские горы. Наши вещи вёз по шоссе грузовик, а мы шли по горным тропам и Большому каньону. Почти все девушки шли всю дорогу в трусах и бюстгальтерах.

А.Л. Мы в старших классах ходили в школу с чемоданами — почему?

Б.Р. Потому, что это было очередной повальной модой. В 1956–1957 годах мы ходили с банными чемоданчиками 20×30×40 см. С ними и в командировки ездили, вообще — в другие города. Их в самолёте на колени положить можно было. У меня с этими чемоданчиками связаны прекрасные воспоминания.

Осенью 1956 г. я был умеренно влюблён в некую Катю Сафонову, года на четыре моложе меня, она ещё была студенткой. В декабре мы отправились вдвоём в Красновидово, где наш родной Геофак проводил традиционный агитпоход. Мы ехали поездом до Можайска, автобусом до Марфиного Брода, а дальше шли пешком. Я хорошо знал ландшафт и ещё в Москве наметил нужное место. Там я остановился, положил чемоданчик на снег, обнял Катю за плечи и стал целовать её в губы (впервые). Она не возражала. По прошествии минуты-другой я решил, что теперь пора прекратить поцелуи и надо идти дальше. Катя не возражала. Мы подняли свои чемоданчики и пошли. Это была мягкая, добрая, флегматичная девушка; как оказалось впоследствии, достаточно доступная нормальным парням, но я был робок и неопытен.

«Мои дорогие девчонки»! Так называлась сплочённая группа девушек, которых я обожал с 1954 г. — Алёнка Арманд, Нина Беликова, Рита Бондарева (вскоре ставшая первой женой Л.В.Смирнягина), Тамара Краевая, Оля Лопатина и примкнувшая к ним, младшая, Лена Дайнеко. В 1957 г. я предложил им на ноябрьские дни путешествовать со мной по Прибалтике. На это нашла время и согласилась Оля Лопатина, а некоторые из остальных провожали нас на Рижском вокзале. У меня было два чемоданчика, второй я дал на прокат своей спутнице, и мы только с этими вещами посетили Ригу, Таллин, летели на местном самолёте из Пярну в Тарту. Об этом путешествии Оля всю жизнь вспоминала и рассказывала дочерям, недалеко от которых она ныне доживает свой век в Канаде.

Сегодня для подобных путешествий мне необходим рюкзак или сумка ёмкостью 35 л. Это объясняется не только возрастом, но и совершенно другой одеждой. А ёмкость ~ 20 л, какая была у этих чемоданчиков, теперь мне достаточна лишь для прогулок по Москве, поездок на место службы и в гости. Оказалось, что при старом, традиционном демисезонном и зимнем одеянии (рубашка, костюм, пальто, шапка), вещей в дорогу требуется меньше, чем при нынешнем спортивном наборе.

В 1970-х годах все стали ходить с кейсами. Появилось даже выражение: «Трахнуть кейсом по фейсу». У меня все вещи появлялись с большим опозданием, и кейс, кажется, кем-то подаренный, был только в 1975 г. Однажды я в телефонной будке звонил девушке, кейс повесил на крючок, а, уходя, забыл. Вернулся через пять минут, а его уже не было. Там лежали тапочки и какие-то бумажки, но кейса жалко. Кейсы тогда были для меня очень дороги — до 40 р. (1/5 зарплаты). Лишь в 1993 г. новая подруга подарила мне свой старый школьный кейс, бурого цвета, явно советского производства и вышедший из моды, но у него сразу сломались замки.

В 1970-х — 1980-х годах ещё сохранялись традиционные портфели, но только для переноски бутылок, — «мужские хозяйственные сумки эпохи научно-технической революции» (Б.Б.Родоман. Словарь злопыхателя), тогда как кейс нерастяжим. Мои более новые и шикарные с виду портфели быстро порвались, а сохранился старый, чёрный, из кожзаменителя, с ним я и сейчас хожу в учреждения. Л.В. Смирнягин одно время хотел показать меня своим студентам.

— Пусть они посмотрят на тебя, на твой пузатый портфель, как он со стола падает, ведь они ж ничего подобного в жизни не видели.

А.Л. Из американских вещей, кроме шмоток, я ещё помню американскую тушёнку, которую все считали обезьяньей, потому что мясо было красным.

Б.Р. Про обезьянину первый раз слышу. Но мясо всех млекопитающих для людей съедобно. Если где-то люди с удовольствием едят обезьянину, кенгурятину и даже человечину, то и мы можем есть — запреты и различия лежат только в области этики. Но до чего же сильно в русском народе желание оплевать Америку! Мне кажется, что это продиктовано завистью. Да, американцы меньше наших воевали, но зато давали всем много. Не виноваты же они в том, что они богаче всех и что гитлеровские войска на их континенте не высадились.

На банках американской тушёнки вместо буквы «У» писали «Y» — «ТYШОНКА» (так я впервые узнал это слово и привык к нему), а ещё был колбасный фарш, тоже в консервных банках. Не понимаю, почему этого фарша нет в продаже сейчас; зачем закатывать в плёнку быстро тухнущие варёные колбасы, если то же можно долго хранить в герметичной жестяной упаковке.

Из американских консервов мне больше всего нравился бекон. Он лежал в банках, нарезанный широкими лентами. Никогда впоследствии я такого бекона не пробовал и сегодня его найти невозможно. После войны мой отец, лишившийся в 1938 г. одного глаза, в театре больше не работал, а служил в профсоюзной организации, поэтому всей семьёй мы могли отдыхать только по воскресеньям (субботы были рабочими днями). Мы ехали на трамвае № 17 в Останкино, шли в тот лесопарк, где ныне Главный Ботанический сад Академии наук, расстилали одеяло под дубом, который там и сейчас растёт, а на дневной перекус ели американский бекон. К американскому салу добавляли русский чеснок — это было по-украински.

Отдых под деревьями был скучным и утомительным. Лежать или сидеть весь день на одеяле и читать книги было тяжело, болела спина. Мне шёл пятнадцатый год, присутствие родителей меня раздражало, но подходящего общества ровесников, т.е. такого, в котором были бы девочки, у меня не было, а то, что ожидало 1 октября в мужской школе, тяготило ещё больше. И только прекрасный ландшафт дубравы, крупнейшей и в сущности единственной во всём Московском регионе, её золотая осень и последние драгоценные дни бабьего лета, скрашивали моё прозябание и несомненно сыграли свою роль в моём экологическом развитии. Да ещё вкус американского бекона запомнился на всю жизнь…

А.Л. А рыбные американские консервы ты помнишь? Тогда поставлялись сардины из Монтерея.

Б.Р. Нет, рыбные не помню.

А.Л. В Монтерейском заливе во время войны была пропасть этой рыбы. И «Консервные ряды» — «Cannery rows» Дж. Стейнбека — это про Монтерей. Потом в заливе потеплело, и вся сардина ушла, так же, как иваси, в Японском море. Причем потеплело всего-то на один градус. И все иваси после войны ушли. Сейчас иногда иваси встречаются в магазинах. Они вновь появились при Л.И.Брежневе. Помнишь частушку тех времен: «Спасибо Лёне за такси и за селедку иваси»? Тогда как раз подорожало такси.

Б.Р. Одно время было в продаже китовое мясо.

А.Л. Да, оно стоило очень дёшево, 50 коп. за килограмм, но было ужасным. Что у китятины было очень вкусным — это я в Одессе ел — места, где мясо соприкасается с жиром. Их коптили и делали бекон. А так китятина — отвратительное мясо. И им торговали, за отсутствием в стране настоящего мяса, чуть не до самой перестройки.

Б.Р. Я собирался попробовать, но как-то не успел, а жаль. Ну, а живых китов ты видел?

А.Л. Конечно, у нас в Монтерее они каждый год туда-сюда ходят. И на Аляске видел китов.

Б.Р. У меня перед байдаркой на Белом море в 1978 г. кит выскочил, но это была всего лишь белуха. Но всё равно, очень романтично, есть чем похвастаться.

А.Л. Теперь по теме. Когда ты стал ходить на танцы?

Б.Р. Никогда не ходил. Ни на танцы, ни на танцплощадки. Ходил раз или два на курсовые вечера в Университете. Были какие-то лотереи. Но я, видимо, стоял в стороне. Были вечера в клубе старого МГУ, который теперь опять стал церковью. Помню даже, что во время какой-то лотереи мне преподнесли сувенир — стеклокерамическую собачку, она до сих пор у меня на полке стоит. Там на вечерах преобладали не танцы, а песни, но я предпочитаю песни у костра. О песнях можно больше вспомнить. Они были и геофаковские, и туристические, и патриотические. Такой географический романтизм: костер, даль — «если бы ты видела, как мы тут сидим...»; «Пять ребят о любви поют», которую сочинил Коля Карпов, он, возможно, ещё жив, 1930 г. рождения.

А.Л. Я слышал, что это было сочинено в Хибинах.

Б.Р. Да, в Хибинах, и конкретно известно, что это за ребята. Один из них мой приятель Алик Осетров, 1934 г. рождения, он и сейчас ещё жив. Другой — сам Коля Карпов. Всех остальных и я когда-то знал по фамилиям. Я сам даже составлял сборник песен, но потом решил ограничиться списком заглавий, сгруппированных по разделам. Я, как и многие молодые люди, собирал тексты песен, записывал их. У меня в архиве хранится общая тетрадь в твёрдом синем переплёте. А когда надо было восстановить текст «Глобуса», то ко мне обратилась некая Люба Кузнецова из издательства «Московский рабочий», и я им представил свой вариант. Они его использовали, но авторов не нашли. Написали: «Слова и музыка народные». Сразу же за «Глобусом» шла вышеупомянутая песня «У костра. Слова Н.Карпова. Музыка народная». Обе песни попали в конец четвёртого раздела — после революционных, партийных и военных песен — так было принято. (Пой песню, пой. Сборник песен. М., изд-во «Моск. рабочий», 1961).

А.Л. Были ли политические разговоры в твоё детское и студенческое время?

Б.Р. В сталинское время мы читали газеты, слушали радио и лояльно принимали то, что нам сообщали. Мать моя горячо любила «советскую» власть (хотя бы потому, что большевики дали ей жилплощадь в Москве, мама пела в рабочем хоре у гроба В.И.Ленина и тогда же была принята в партию) и, как ей казалось, могла обо всём говорить свободно. Отец больше помалкивал. Возражений партии и правительству и дискуссий по поводу их действий в домашних разговорах не содержалось. Врагов народа и советской страны, внутренних и внешних, мы дома не клеймили. Мать крайне редко и притом лаконично, без эмоций, говорила о каких-то людях, в том числе и своих знакомых, бывших сослуживцах или земляках: «его посадили, его забрали», но о массовости репрессий у меня тогда впечатления не сложилось. В послесталинское время мать как-то сказала: «Ну, ты знаешь, тогда всех сажали», но и только.

В неподдельность московских судебных процессов, организованных И.В. Сталиным, моя мама и тётя Марфа по-видимому верили; они при мне об этом читали, слушали, ахали, но сути дела не обсуждали; ни сомнений, ни радости не высказывали. В отрыве от сиюминутного обсуждения газет и радиопередач никаких особых, самопроизвольных разговоров о репрессиях не было. Мой отец был актёром, и он как-то сказал мне, что театр О.Э.Мейерхольда разогнали за гомосексуализм, но он это изрёк после 1953 г.

 «Ни я, ни мои близкие родственники под судом и следствием не находились… репрессированы не были» — так я правдиво писал почти всю жизнь в многочисленных анкетах. А вот на оккупированной немцами территории мои многочисленные дальние родственники находились в немалом количестве. Более того, мой конотопский дядя, брат моего отца Анатолий Родоман служил оккупантам в конторе, занимавшейся угоном людей в Германию, и вместе со своей женой, бывшей сестрой милосердия кайзеровской армии, эвакуировался с отступавшими немцами на запад. После него оставшиеся папины родственники в 1946 г. приехали к нам в Москву погостить, не имея на руках никаких документов, кроме выданных немецкими оккупационными властями. В те годы трудно было проехать по стране без пропуска и ни дня не полагалось жить где-либо без прописки, но… ни с ними, ни с нами никаких неприятностей не случилось.

Политические разговоры я вёл с некоторыми одноклассниками, но не в школе, а на улице. Это было уже в старших классах. Мы много ходили по Москве пешком, просто так, как бы походы совершали. Помню, как, идя по Безбожному переулку и затем по улице Каланчёвке, я и Юра Погодин согласились, что режимы Гитлера и Сталина имеют в сущности одинаковую природу. Я в среде одноклассников открыто считался антисоветским элементом, но доносил ли кто-нибудь на меня, не знаю. Моему однокласснику, казавшемуся тогда моим вторым другом, Толе Брагину предлагали стать сексотом, но он отказался (признался мне в этом в 2009 г.). В разгар борьбы с космополитизмом наш одноклассник, еврей Юра Касавин спросил преподавательницу Конституции, почему все «безродные космополиты» — евреи, случайно ли это, на что получил ожидаемый ответ, что национальность не имеет значения. В другой раз ту же учительницу спросили о крымских татарах, и она ответила: «Они вели себя не лояльно». И больше ничего «политического» я из школьных лет не припомню.

Зимой 1949/50 г. я пересматривал свою жизнь, писал мемуары и ужаснулся от того, что так оторвался от своих товарищей — лояльных комсомольцев, и произвёл в своей душе революцию — решил жить, как они, заклеймил свой индивидуализм, признал коллективистскую мораль, полюбил «советскую» власть и коммунистическую партию, стал ходить в кинотеатры (где не был фактически ни разу после войны), смотреть патриотические и прочие фильмы. Моя любовь к коммунизму пришлась на первые три курса Университета и продолжалась до смерти Сталина (на его похороны я, однако, не рвался), а окончательно исчезла после частичного разоблачения сталинизма Н.С.Хрущёвым, в молодости также замешанным в организации репрессий. А уж после того никакой любви к коммунистической власти не было, и мы на улице и в квартирах вовсю говорили о «политике». И Сталина мёртвого поругивали, и тогдашнее «правидло» критиковали. О Хрущёве вслух говорили гадости, называли его «жирной свиньёй», а за разоблачение Сталина и за начавшуюся оттепель, позволившую мне за границу впервые съездить (в Финляндию в 1956 г.), мы, неблагодарные свиньи, ему спасибо не сказали, и поливали грязью его фаворитку Е.А.Фурцеву.

«Никого я не боюсь,
Я на Фурцевой женюсь,
Буду тискать сиськи я
Самые марксистские».

Как известно, апогей Хрущёвской оттепели пришёлся на Венгерские события (ноябрь 1956 г.). После началось завинчивание гаек. Это отражено в моих «Письмах на Северную Землю» однокурснику Иосифу Сергеевичу Михайлову. Эти письма 30 лет провалялись под камнями в арктической тундре, их тоже пора издавать.

А.Л. У меня сегодня был примечательный разговор с детьми в школе — я преподаю географию в восьмых-девятых классах. Я им высказал своё мнение о том, что сейчас происходит. Дети сидели ошарашенные, и один из них потом признался: «Вы первый учитель, который с нами так говорит».

Б.Р. Да, их уже всех оболванили, как в советское время. Мне недавно один молодой человек сказал: «Как! Вы против Путина?» Он сам далеко не обожает Путина, но он государственник, а раз государственник, — значит за Путина. В программе В.В.Путина по Дальнему Востоку много сказано об острове Русском.

А.Л. Остров Русский купил Дарькин, поэтому все эти вложения — в Дарькина, а вовсе не в остров.

Б.Р. Меня-то больше волнует судьба уссурийских тигров, их там осталось всего 30 штук. На стыке границ трёх государств хотят что-то построить. Правда, Китай не имеет выхода к морю, а там как раз самое заповедное место, по нашей концепции — медвежий угол. Пока граница барьерная — это медвежий угол, а если граница контактная, то наоборот, получится великий транспортный узел. У меня ещё в детстве был проект построить там гигантский город. Надо сказать, что у меня в детстве было много всяких прожектов.

А.Л. Расскажи о них.

Б.Р. Были такие теоретические проекты, преимущественно градостроительные. Первый — построить город на Южном полюсе. Освещался и обогревался бы он искусственным солнцем, существующим на базе геостационарного спутника Земли. (Понятия о таком спутнике у меня в 1945 г. конечно не было, но я был уверен — наука рано или поздно придумает, чтобы искусственное тело висело над местностью без опоры). Тогда климат там был бы, как мне казалась, вполне комфортным. Об окружающей природе, о льдах Антарктиды я вовсе не думал. Ну, скажем, мыслил я в 13–14 лет на уровне Ю.М.Лужкова, собирающегося разгонять над Москвой снеговые облака и поворачивать сибирские реки. В советское время подобные прожекты были очень даже в моде.

Зачем этот город на полюсе, кому он нужен, чтó бы там делали люди — это совершенно неважно. Город был бы абсолютно круглым, с радиально-концентрической планировкой, такой же, как в Москве, но геометрически идеальной. В ядре города располагалось бы малое транспортное кольцо для одностороннего движения, внутри него — парк, в центре которого возвышалась бы Ротонда, тоже абсолютно круглая. Лучами расходились улицы, названные по меридианам: такой-то меридиан западной долготы, такой-то восточной долготы. Скорее всего, восемь главных радиальных улиц. Там были бы линии скоростного трамвая — такого лёгкого не подземного метрополитена на эстакаде. В центре Ротонды, служащей и правительственным зданием, стоял бы какой-то камень, обелиск, шпиль — репер, точно обозначающий Южный полюс. Этот центральный зал был бы и храмом — там отправлялся бы культ этого самого полюса. (Сакрализация градусной сетки географических координат — реальность человеческой культуры. Вспомним тягу к достижению полюсов, морские праздники при переходе экватора, туристские ритуалы при пересечении полярных кругов, почитание Гринвичского и Пулковского меридианов и т.д.).

Второй проект — на стыке границ трёх государств, СССР, Китая и Кореи, построить гигантский город (без всяких забот о природе — я тогда ещё был гиперурбанистом). Там я себя воображал императором с огромной гвардией в 10 тыс. человек. Город казался мне весь каким-то бело-розовым, без растительности и без всяких деталей. Тут я опять в чём-то опередил нынешних хозяев России, которые хотят осуществить там свою стройку без всякого почтения к окружающей природе. Или они тоже мыслят на уровне подростка?

Третий проект — утопический остров в Тихом океане, в его самой пустой (безостровной) части, к юго-востоку от Японии. У меня дома до сих пор лежит карта этого острова. Он простирается в виде овала с запада на восток, в своей западной и северной частях густо заселён, на его южном побережье имеется обширная бухта, к северу от неё расположена столица; на восточном берегу бухты, к юго-востоку от центра столицы, стоит мой дворец. К востоку от дворца простирается огромный парк, постепенно переходящий в лесопарк и дремучий лес, полный диких зверей. Этот заповедный зелёный клин с юга примыкает к морю. (Состояние морского побережья в проекте не предусмотрено). По оси клина, от дворца царя до центра заповедника, тянется узкая тропа, длиной около 100 км, по которой надо передвигаться пешком или верхом, но не на колесах, — без всякого моторного транспорта. В центре моего заповедника, имеющего длину (с запада на восток) около 200 км, а ширину (с севера на юг) 100 — 120 км, стоит небольшой кирпичный зáмок (дворец). Идею «зелёных клиньев» я вместе с этим термином заимствовал из статей в БСЭ, касавшихся планов реконструкции Москвы, а примером в натуре для меня служила система лесопарков «Сокольники — Лосиный остров», которые я все исходил пешком вдоль и поперёк.

Четвёртая утопия — развитие первой, продолжала строиться уже в студенческом возрасте, — такой же город, но в наших широтах, с шестью радиусами дорог, а между ними зеленые клинья (парки — лесопарки — леса), имеющие в плане форму параболы с главным входом в её вершине; иными словами, там уже было природоохранное функциональное зонирование [см.: Географические проблемы отдыха и туризма // Родоман Б.Б. Поляризованная биосфера: Сборник статей. — Смоленск: Ойкумена. с. 135–158].

Когда я мечтал о разных городах и странах в двенадцатилетнем возрасте, то брал за образец конец XIX века. Это влияние Мопассана и других французских писателей. У меня, к примеру, там мог быть паровой трамвай, кареты, пневматическая почта, но основных специфических признаков ХХ века не было. Позже в мой утопический мир с триумфом прорвались электрифицированные железные дороги, эскалаторы, травалаторы, но автомобилей я туда до сих пор не допускаю. (См.: Родоман Б.Б. Автомобильный тупик России и мира. — Текст лекции (с ответами на вопросы), прочитанной 13 декабря 2007 г. в рамках проекта «Публичные лекции „Полит.ру“»).

Я населял свои вымышленные страны людьми и придумывал для них простейшие литературные сюжеты с ограниченной целью — представить, как пользуются каретами, вагонами и т.п. Люди в моих утопиях играли такую же роль, как фигурки человечков на архитектурных чертежах и макетах.

Не так давно, лет 35 тому назад, я гулял с Таней Нефёдовой по вышеупомянутому Ботаническому саду, среди родных дубов, и рассказал ей о моих детских утопиях. Она пришла к выводу, что в них уже были заложены все элементы моей поляризованной биосферы и прочей теоретической географии. Так чем же является моё направление — апостериорным результатом полувекового наблюдения советско-российского пространства или его априорной моделью? Загадка! Задача для методологов и науковедов. Может быть, её пожелает решить мой нынешний молодой шеф Д.Н. Замятин, большой специалист по образам пространства и географической мифологии? Постмодернисты разоблачают науку, особенно гуманитарную, показывают, что она есть набор мифов. Так пусть они и меня, «заядлого позитивиста» (по выражению Д.З.), подвергнут деконструкции. На гуманитарных сборищах я уже играю роль шута — некоего смешного троглодита позитивизма, закоренелого рационалиста, который не верит в бога, не любит мифов, не ценит знаний вне науки и всё ещё считает, что наука должна искать объективную истину и описывать реальность.

Говорят, что Жак Деррида перед смертью признался, что он всем морочил голову. Ну, и что? Большой философ развивается и меняет свои взгляды, а малые не могут за ним угнаться. Бывает, что сам учитель отрекается от своего учения, а его ученики продолжают дудеть в его старую дуду. Считать себя учеником кого-то «великого» — это типичный миф. (См. также мои замечания об учителе и ученике в первом интервью).

Ах, сколько эта Деррида
Нам понаделала вреда!

Б.Б. Родоман как основоположник теоретической географии в России, изобретатель картоидов и первооткрыватель специфики российского географического пространства — это тоже миф, красивый и приятный для меня, имеющий право на существование, однако и среди географов немало лиц, считающих мои модели паранойей, а меня — мыльным пузырём, раздуваемым кое-кем в своих интересах. Последнего мнения придерживались и мои жёны. Домашняя обстановка не позволяла им ощутить, что они делят кухню и унитаз с «Большим Учёным» (прозвище, данное мне при тебе в Карпатах в 1968 г., дорогой Саша Левинтов).

Мои фантазии отличаются реалистичностью и приземлённостью (последнее качество простительно для землеведа). В детстве у меня были мечты о многом, чего людям якобы не хватает для счастья — и теперь это всё сбылось. Человечество, по крайней мере, его «элита», появившимися благами воспользовалось, только мне мало что досталось. Вот яркий пример в известной, всегда волнующей меня области.

В возрасте 13–14 лет я терзался похотью, так как ещё не открыл для себя онанизм; у меня круглые сутки была эрекция, но мастурбировать с эякуляцией я стал только в 26 лет, после того, как позанимался петтингом с девственницами. До того я вынужден был довольствоваться поллюциями и, разумеется, невольно сублимировал своё либидо в романтическую влюблённость, туризм и сочинение текстов. (Моё занятие наукой — не от хорошей жизни, это следствие половой неудовлетворённости). Так вот, будучи подростком, я представлял себе гаремы из нежных, красивых, ласковых мальчиков и девочек моего возраста, тоже лет 13-ти, которые непрерывно совокупляются друг с другом и со мной. Все они гуляют по райскому саду голые, все красивые и все непрерывно совокупляются под соответствующую музыку. Никаких взрослых и никаких младенцев, даже классических ангелочков и амурчиков — только стройные отроки и отроковицы.

Потом я мечтал, что наступит сексуальная революция и всё будет позволено. По праздничному городу будут двигаться платформы с голыми людьми, которые будут непрерывно совокупляться друг с другом. В 14–20 лет я мечтал об учебном и научном сексуальном институте с отделами онанизма, гомосексуализма, лесбийской любви, где помимо теории будет ещё и практика. И ведь всё это фактически осуществлено в наши дни. Жаль лишь, что мне мало досталось в результате. Земной рай существует, и среднему трудящемуся из «развитой страны» он доступен хотя бы на две недели во время отпуска — это пятизвёздочный клуб-отель «всё включено» рядом с морем, яхтами и нудистским пляжем. Теперь каждый многое из этой райской жизни может посмотреть на экране, но я не хочу втуне возбуждать себя зрелищами, мне надо хоть маленькое и редкое, но реальное телесное участие, чтобы потом ни о чём не жалеть и переключиться на свою постоянную работу.

А.Л. Ты, видимо, очень рано родился, так сказать, поторопился.

Б.Р. Это утверждение, строго говоря, бессмысленно: 1) тот, кто родился позже, был бы уже не я; 2) «я» в этом случае не застал бы того чудесного природного ландшафта, которым наслаждался в Подмосковье. Каждый из нас, как правило, жалеет о ландшафте, который существовал в годы детства и молодости, но не о том, который исчез до нашего рождения. Я родился после того, как вырубили Марьину рощу, и не жалею, что её уже нет, а вот, если при мне вырубят Сокольники, то я буду плакать и возмущаться.

А.Л. Если честно, то мои мечты были гораздо более приземлёнными. Я, например, мечтал сделать утюг, который одновременно был бы и кофеваркой. У утюга должна быть плоская ручка, чтобы можно было его перевернуть и поставить на эту ручку. К поверхности приделывается специальная насадка, насыпается мелкофракционный песок и можно варить кофе. Это мечта ранних студенческих лет.

Б.Р. А моё «изобретение» — универсальный туристский предмет (УТП), который бы один заменил все походные вещи. (Чтобы носить было легче — я так изнывал под тяжестью рюкзака и особую сутулость с вытянутой шеей от него приобрёл; таких сутулых туристов, вереницей (гуськом) бредущих по снегу, на Эльбрусе альпинисты и исследователи называли «гусями»). Понятно, что должен быть использован сетевой график объединения. Сначала я объединил (мысленно) спальный мешок с курткой, рюкзаком, плащом и палаткой (при том, что мешок-куртка и плащ-палатка уже существовали, но широкого распространения не получили), потом станок рюкзака с каркасом палатки (его ещё можно было объединить с велосипедом, но я не велосипедист), а дальше дело застопорилось.

А.Л. А я часто путаю крем для бритья и зубную пасту. И я изобрел специальную универсальную крем-пасту, которая годится и для чистки зубов, и для бритья. И ещё — универсальную двойную щётку, одной частью которой можно чистить зубы, а другой — обувь.

Б.Р. Ну, и что? Ты повернёшь эту щётку, опять-таки по рассеянности, не тем концом, и зубы себе, и морду ваксой испачкаешь. Я тоже нередко путаю крем для бритья с зубной пастой, потому что они, с моей рациональной потребительской точки зрения, неправильно оформлены. Это производителям нужно, чтобы все разные изделия одной фирмы были в однообразной хорошо узнаваемой упаковке — вся косметика под маркой «Schwarzkopf» или стиральный порошок и порошковое молоко «Clever» в наши дни. А мне важно, чтобы все зубные пасты имели один вид, а все кремы для бритья другое оформление — дабы этикетка сообщала не о фирме-производителе, а о роде товара. И вот тебе яркий пример, когда столь любимая либералами не монопольная, а конкурентная рыночная экономика уходит от простой нужды потребителей.

Кто-то в СССР изобрёл автоматическую зубную щетку, но его подняли на смех. А потом кто-то на Западе её запатентовал и она появилась.

А.Л. Я знаю, у меня была такая, на батарейке работала. Прекрасная щетка, даёт хорошую вибрацию, которую рукой не создашь.

Б.Р. Ну, не случайно же делают вибраторы для полового удовлетворения.

А.Л. Теперь вот какой вопрос. Когда ты начал собирать свою библиотеку?

Б.Р. Её начал собирать не я, а мой отец, но когда была сильная нужда, он продавал книги, поэтому они то появлялись, то исчезали. Сожалею, что не дотянули до настоящего времени такие книги, как «Всеобщая история» О. Йегера в пяти томах, «История русского искусства» И.Э.Грабаря. Огромное значение имела «Жизнь животных» по А.Э.Брему, в пяти томах. Они были моими почти что настольными книгами. Я в школьном возрасте прочитал книгу о путешествиях Марко Поло. Имелась и богатая зарубежная чисто художественная литература (в том числе Ф.Рабле, М.Сервантес, Д.Дефо, Дж. Свифт, О.Бальзак, В.Гюго, А.Дюма (отец), Ж.Санд, Ч.Диккенс, У.Коллинз, Ж.Верн, Э.Золя, Г. де Мопассан, Б.Шоу, Р.Роллан, Дж. Голсуорси), которая потом была почти вся продана, причем отец продавал книги тайно, чтобы меня не травмировать. Я плакал от этого, устраивал истерики. Продавали потому, что была нужда, надо было что-то кушать, хотя в букинистических магазинах за книги давали гроши. Художественные книги я редко читал сплошь, а чаще изучал, исследовал, обращался с ними как со справочниками и энциклопедиями; меня интересовали не столько сюжеты и герои, сколько стоявший за ними «культурный ландшафт». Прочитав несколько абзацев или страниц, я откладывал книгу в сторону, ходил по комнате, сочинял своё. Я брал из книг, равно как и из реальной жизни, материал для построения своего мира, условно-фантастического, но очень похожего на реальный.

В возрасте семи лет, во время многонедельного путешествия по Волге, я придумал мир, в котором царствовал некто Хозяин, а при нём состоял собеседник и советник по фамилии Энциклопедский. Они стояли над Волгой на высоком утёсе и пускали маленькие моторные самолётики, которые улетали далеко через необъятную пойму, а потом возвращались. Волга тогда была естественной рекой с множеством рукавов, островов, пляжей. В Москве вышеупомянутые персонажи размещались на Ленинских (Воробьёвых) Горах и к ним примыкал третий — Телескопщик. В телескоп мы смотрели на Москву с этой видовой площадки, и я запомнил за Лужниками только один многоэтажный кирпичный дом красного цвета.

В следующем, 1939 г., эта фантазия была преобразована в более обширный и систематизированный мир, который остался при мне практически на всю жизнь и постоянно пополнялся. Во главе его стоял уже не дуум— или триумвират, а один всемогущественный, богоравный Великий Волшебник, преобразовывающий всю земную жизнь по своей программе. Волшебство, чудо, акты чудесного творения были необходимы, чтобы запускать и защищать эту социальную машину, но в остальном люди жили и трудились нормально, но только при ином, как мы бы сейчас выразились, общественном строе и укладе — разумеется, более похожем на «буржуазно-дворянский», ибо материал-то черпался из зарубежной и дореволюционной литературы.

В качестве экспериментальных полигонов Великий Волшебник (т.е. я) основал два малых государства — одно на месте бывшего Тарского округа Омской обл., а другое на основе Рузского района Московской обл. В этих странах были король и князь, для них писались конституции (сохранилась одна), но с годами я всё больше сосредотачивался на ландшафте. В соответствии с различными веяниями, мои экспериментальные регионы пережили и многоэтажную застройку, и коттеджную, там были зелёные клинья и лесопарковые пояса, узкоколейные железные дороги и трамвай, но только автомобили туда не допускались.

На 12-м году жизни я придумал религию, во главе которой стоял бог Элиот, похожий на Зевса. В 16 лет я выборочно познакомился с Библией и счёл её нудной хроникой склок, такой же, как если бы мы изо дня в день записывали, что происходит в нашей коммунальной квартире; но величественные иллюстрации Гюстава Доре, конечно же, впечатляли. В 18 лет я прочитал и тщательно изучил Новый Завет и написал тем же языком сочинение, в котором себя объявил антихристом [Родоман Б.Б. Деяния Антихриста // Светский союз: Альманах: вып. 5. — М.: Рос. гуманистич. об-во. 2005. с. 161–164].

Мне повезло, что в одни и те же годы я увлечённо путешествовал и по земле, и по бумаге, прежде всего — по энциклопедиям и географическим картам Мой отец — молодец, он украл значительную часть Большой Советской энциклопедии, а также всю Малую, всю Литературную (её издание запнулось перед так и не вышедшим 10-м томом со статьёй «Сталин»; тем временем они выпустили 11-й том, предпоследний, после чего их прихлопнули), частично словарь «Гранат» и в придачу два экземпляра карты Московской обл. из тех профсоюзных учреждений, в которых служил в последние годы жизни (инструктором по культработе, организатором драмкружков). Ведь многие из этих изданий всё равно бы вскоре уничтожили. Украсть у государства значит не дать вещи пропасть. Украсть у советского государства — моральный долг трудящегося. Библиотекари в советское время занимались не только собиранием книг, но и их уничтожением по приказу Главлита. Меня самого в бытность мою редактором Географгиза хотели послать на Камчатку для уничтожения «устаревших изданий». Не я, так другой подписал бы эти акты, а слетать на Камчатку ой как хотелось! Но не послали — я был недостаточно благонадёжен. В Географгизе при мне уничтожили много карт, я так переживал, и ответственная за это библиотекарша, заменявшая у нас спецчасть, мне сочувствовала, но что же она могла сделать!

Если бы мой отец не достал для меня весной 1948 г. только что выпущенную карту Московской обл. (масштаб в 1 см 3 км), то я уж точно не стал бы «крупномасштабным» географом, знатоком реального (в старом и буквальном смысле слова) культурного ландшафта — ведь с выкопировками, кроками из этой карты я ходил по Подмосковью целых сорок лет, прежде чем крупномасштабные изображения частично рассекретили и выбросили в продажу населению масштаб в 1 см 2 км.

1937 г. вошёл в историю как год величайших репрессий, но для нас он в то время был Годом Пушкина. До середины ХХ века советская идеология была некрофильской, у нас было принято праздновать не дни рождения великих людей, а дни их смерти, а также дни массовых убийств (например, «Кровавое воскресенье» 9 января 1905 г.). Столетие со дня рождения В.И. Ленина не отмечалось в 1970 г. так пышно, как столетие со дня смерти А.С. Пушкина праздновалось в 1937 г. Казалось, что все силы и кадры советской культуры (причём во всех республиках, на всех языках) были брошены на этот юбилей. Сейчас могут решить, что это было сделано, дабы заглушить репрессии, но такой взгляд примитивен. К «юбилею» начали готовиться за несколько лет, когда столь массовых репрессий ещё не было, готовились и те, кто вскоре был расстрелян. А заглушать репрессии именно Пушкиным было незачем — они и так проводились негромко, достаточно заглушались советскими песнями и маршами.

К столетию гибели поэта был выпущен замечательный однотомник его произведений с обширными комментариями и сопроводительными статьями весьма высокого уровня, без вульгарных идеологических крайностей, — 976 с., 161 уч. авт. л., тираж 60 000. Эту книгу, появившуюся у нас в том же достопамятном 1937 г., отец впоследствии подарил мне с надписью:

«Учись, мой сын: наука сокращает
Нам опыты быстротекущей жизни».

Ещё несколько десятилетий прошло, прежде чем я обратил внимание на то, что с этими словами Борис Годунов обращается к царевичу Фёдору, склонившемуся над географической картой России.

Сегодня только две из 33 моих книжных полок заняты художественной литературой. Одну, самую нижнюю, занимают толстые однотомники — Пушкин, Гоголь, Толстой и др., вторую полку — писатели помельче и книги потоньше, в том числе детские книжки, сборники песен и даже полусамиздатовские стихи, подаренные мне их авторами. И это — всё! Ни одного писателя из вышеперечисленных иностранных (от Рабле до Голсуорси) у меня не сохранилось.

 Наша семья не увлекалась многотомниками и подписными изданиями. Исключение составлял лишь наш любимый писатель А.П.Чехов — одно время было несколько томов собрания его сочинений; там я успел прочитать кое-что про остров Сахалин. Гораздо более ценный толстый однотомник того же писателя, как лучший друг семьи, сопровождал нас почти полстолетия, но тоже куда-то «ушёл».

Пик увлечения совков подписными изданиями пришёлся на годы, когда моего отца давно уже не было в живых, я а был взрослым и занимался своей наукой. Меня обывательское увлечение многотомниками смешило и раздражало. Одно время чуть ли в каждой посещённой мною семье имелось полное собрание сочинений М.Сервантеса. В моём «Словаре злопыхателя» появилась статья:

«СЕРВАНТ. Застеклённый шкаф для демонструации дорогой посуды и полного собрания сочинений М.Сервантеса (отсюда название); ср.: мебель, библиотека личная, подписное издание (1970)».

У меня следующие объяснения этому феномену: 1) культурность свою показать хочут; 2) деньги больше тратить не на что или это их выгодное вложение; 3) переселились из коммуналок в предоставленные родным государством отдельные квартиры, где появилось место для новых книг; 4) Сервантес оказался самым доступным из подписных писателей, поелику за другими надо было дольше стоять и давиться в очередях.

«К литературе страсть имея,
Дежурил в магазине я.
Купил всего Хемингуэя,
Не понял ни хемингуя».

В результате многих десятилетий подбора и отбора моя личная библиотека стала профессионально-утилитарной и в ней почти не осталось книг, интересных для воров, букинистов и конфискаторов имущества. Несколько тысяч книг по географии, экономике, социологии, биологии, экологии, в том числе три полки с книгами и журналами, содержащими мои опубликованные сочинения, и такое же количество печатных изданий, подаренных авторами, ожидает свалка. Но несравненно больше я сожалею о предстоящей гибели около четырёхсот папок с «рукописями», содержащих множество моих неопубликованных текстов, том числе копий отправленных мною писем. Ведь именно письма часто были первыми, свежими вариантами моих важнейших сочинений, в том числе и тех, которые получили статус «научных».

Благодаря книгам, которые мой отец вынес из учреждений, а также другим, легально купленным в магазинах, я получил хорошее самообразование и видимо от этого сформировался как географ и как учёный. Я почти всем своим образованием обязан книгам (и картам, атласам), в том числе школьным учебникам, которые я очень уважал и прочитывал в начале учебного года. Школа, учителя и школьники были мне немного интересны только в начальных классах, а потом они скорее мешали, чем помогали нормально жить и учиться.

У меня и сейчас хранится заложенный моим отцом мощный фундамент моего самообразования — уцелевшие после частичного разбазаривания 80 томов старых, к сожалению, только советских (1928–1951) энциклопедий. Среди них — бóльшая часть (80%) комплекта БСЭ (первое издание, в красном переплёте).

А.Л. Это та, которую возглавлял Отто Юльевич Шмидт?

Б.Р. Да, и сейчас мы ею пользуемся, я и моя жена Таня, наряду с современными словарями. Особенно интересна в энциклопедиях отечественная история, которая постоянно пересматривалась (по моим подсчётам, не менее девяти раз с начала ХХ века), и чтобы составить сколько-нибудь полное представление, важно знать и довоенные источники. Из сопоставления многих лжей можно выявить хотя бы какую-то полуправду. Сначала, конечно, надо прочитать дореволюционные энциклопедии и статьи, потом советские довоенные, когда был интернационализм, советские послевоенные, когда был сталинский шовинизм, и т.д. Подчас это совершенно противоположные трактовки. Я с детства привык считать, что Россия — колониальная империя и тюрьма народов. Многочисленные аннексии, топонимическая агрессия, тотальное обрусение, вымирание малых коренных народов и продолжающаяся многовековая война на Кавказе разве не свидетельствуют об этом?

А.Л. Но колонии были странные. Ведь из них ресурсы не выкачивались, а наоборот, вкладывались. Мы не имели ничего чешского, венгерского, польского. Мы туда вкладывали средства.

Б.Р. Ты говоришь «мы», а я не причисляю себя к «ним». Этими подачками «они», или «наши», приобретали союзников и покупали их лояльность. Л.В. Смирнягин показал мне карикатуру из какой-то зарубежной русскоязычной (эмигрантской?) газеты. На ней Н.С.Хрущев изображен в виде голого мужика в шапке-ушанке с двумя женскими сиськами; одну сосёт негр, другую китаец, а русский рабочий сосёт остальное. Между тем, многие народы СССР и «соцлагеря» жили лучше русских и потому, что были более трудолюбивы, а также сохранили больше рыночных отношений, хотя бы и полулегальных.

В официальной советской идеологии были и позитивные компоненты: «интернационализм», «дружба народов», «всеобщее и полное разоружение», «мир во всём мире». Какой бы ложью ни были эти слова в устах наших правителей, глумиться над самими понятиями нам по-моему не следует — ведь это всё то, чего человечеству сейчас не хватает.

И русский шовинизм с антисемитизмом в СССР был, и любовное внимание к национальным меньшинствам в диаспоре и к коренным малым народам было, но и разрушение их традиционного быта с обреканием на вымирание имело место тоже — многое было и на разных стадиях советского государства, и одновременно. Нельзя всё советское, как и всё постсоветское, ни одобрять огульно, ни порицать; надо раздельно оценивать разные явления, по возможности отвлекаясь от политических ярлыков, заведомо несовершенных и не пригодных для отражения сложнейшей реальности.

А.Л. Мы были метрополией только в идеологическом плане — экспортировали идеологию. А что касается культуры, то какую культуру мы могли дать Латвии, например?

Б.Р. Латвии пожалуй не могли, а Туве и Туркмении — могли. Врачи, учителя сделали очень много для подъёма «национальных окраин». Красноярский географ М.В. Кириллов рассказывал нам в 1972 г., как он в молодости учил тувинцев и тувинок мыться в бане. В Тувинской Народной Республике было так много (несколько тысяч) советских специалистов, что под шумок войны пришлось тихо присоединить это вассальное государство к СССР в 1944 г., чтобы не платить им высокую зарплату как загранработникам.

Я помню, как в Москву приехала на гастроли туркменская опера. Сделали её, конечно, какие-то евреи из Москвы, ведь европейского вида «национальную культуру» и даже национальные литературные языки на юго-востоке во многом делали талантливые москвичи и ленинградцы. Оригинальные стихи нечиновных русских поэтов упорно не печатали, но зато эти поэты переводили на русский язык всю нерусскоязычную советскую поэзию. В одном только Дагестане десятки языков; во всех, как положено, выявились поэты, и всех переводили на русский язык по подстрочнику, так что работы нашим безвестным русским поэтам хватало, они, бедные, этим только и кормились. Мария Петровых (1908–1979) всю жизнь переводила армянскую поэтессу Сильву Капутикян (1919–2006), но собственные стихи русской поэтессы опубликовали в небольшом количестве только в конце её жизни, а прочие после смерти.

Сегодня молодёжь не понимает, как это можно жаловаться, что тебя не печатают. Ну, собери денег, договорись с типографией. Сейчас наоборот, каждый графоман выпускает книги за свой счёт и дарит их знакомым, но они их не читают, а книги пылятся на полках до тех пор, пока их не выбросят наследники хозяина квартиры или новые её жильцы. Меня эта тема волнует, потому что и мои сочинения ждёт та же участь.

Вот, скажут иные, брюзжит старый неудачник, ему и советское время не нравилось, и постсоветское не удовлетворяет, но это не так. Я пользуюсь случаем «громогласно» заявить, что постсоветская эпоха мне нравится, по крайней мере, по пяти причинам.

1. Разнообразной жратвы в магазинах стало несравненно больше, хотя она менее натуральна и более фальшива, но изредка бывает вкусной, продаётся рядом с домом и покупается без очередей и лишних поисков, а бывшие колхозные рынки переполнены овощами и фруктами, хотя и отравленными удобрениями.

2. С одеждой нет проблем, она для меня практически бесплатна, поскольку костюмов, пальто и меховых шапок я давно не ношу, московский климат и пребывание в общественном транспорте этого не требуют, спортивная одежда у мужчин и женщин практически одинакова, и если не с бёдер, то с плеч моих стареющих подруг мне многое достаётся, у меня и с обеими жёнами одинаковый размер одежды, а есть ещё прекрасный секонд-хэнд.

3. У меня появилась возможность ездить за границу, и я посетил уже 30 стран Дальнего Зарубежья, тогда как в советское время я был почти не выездным, хотя бы потому, что не сотрудничал с КГБ.

4. Теперь я могу свободно публиковать свои книги, хотя бы и за свой счёт. Правда, научная и околонаучная публицистическая книга сейчас малотиражна, не престижна и не даёт прежнего статуса, но хоть до каких-то читателей что-то дойдёт. В советское время издательства отказывались меня печатать, несмотря на положительные отзывы и письма авторитетных учёных. Главный и, пожалуй, единственный строго научный труд моей жизни — монография «Формы районирования» осталась не опубликованной, а теперь возвращаться к ней и дорабатывать её на уровне современной науки уже поздно. Одного этого факта я «советскому» режиму не прощу.

Я спрашивал у своего шефа Саушкина: «Юлиан Глебович, доживу ли я до публикации моих книг?» — «Доживёшь, Борис, вот Щукин же дожил». Геоморфолог Иван Семёнович Щукин жил сто с половиной лет (1885–1985). Он в 1934 г. закончил свой «Четырёхъязычный энциклопедический словарь терминов по физической географии», а издали его только в 1980 г. с привлечением двух десятков соавторов и огромного коллектива редакторов, рецензентов, консультантов. Возможно, что и прожил И.С. Щукин так долго потому, что ему было чего дожидаться. «В России надо жить долго!» (Мне об этом и В.Л. Каганский твердит). Я дожил до публикации своих книг случайно, потому что прежний поганый режим подох раньше, а нынешнему нет дела до таких мелочей, как мы с тобой и наши писания.

5. Девушки стали красивее и доступнее, в том числе и для меня. Если бы эта ситуация была такой же хорошей в «советское» время, то не простоял бы я полжизни в телефонных будках, а на порядок больше времени уделил бы научной работе. Ах, на что я потратил свою жизнь!

«Целовал какой-то дуре руки,
Умолял, чтоб сжалилась она».

Вместе с тем, я не отрицаю, что и в «советское» время было кое-что хорошее для меня, например: 1) проезд на общественном транспорте был очень дёшев, я всю нашу страну объездил на свою зарплату и даже на средства моего бедного отца; 2) люди в деревне были гостеприимными, на ночлег пускали и даже деньги за это брать отказывались; 3) книги были дёшевы и доступны; 4) наука пользовалась уважением и высоким престижем; 5) существовала прекрасная научно-популярная литература, совершенно не затронутая детективностью, мистикой и мракобесием; 6) в молодёжных группах было больше позитивного коллективизма и взаимопомощи; 7) не было страха лишиться жилплощади и стать бомжом; 8) было меньше автомобилей и коттеджей, а стало быть, больше красивого и безлюдного ландшафта.

Отдельно отмечу, что в советское время гораздо лучше работала почта. Да, и на неё было много жалоб (меня долго помнили почтовые работники на прежних местах жительства), но всё-таки почта занималась своим прямым делом — доставкой писем, чего сегодня не наблюдается. Письмо, опущенное в Москве до 12 часов дня, приходило к московскому адресату в тот же вечер, а к ленинградскому — через сутки, тогда как теперь оно идёт по Москве минимум три-четыре дня, а в другие города и регионы — дольше недели. Письма шли быстрее, чем сейчас, несмотря на перлюстрацию, но всё же для ускорения лучше было посылать открытки, исписывая их мельчайшим почерком. Почтальон поднимался, нередко без лифта, на любой этаж и опускал простое письмо в квартирный почтовый ящик, а заказное вручал лично под расписку. Сегодня и заказные письма кидают в ящики, что внизу, в подъездах, а расписка в их получении подделывается почтальонами.

В наши дни, когда я прихожу на почту отправлять бандероль, там поднимается переполох, они бегают из комнаты в комнату, справляются одна у другой, перелистывают инструкции. Я нарушил привычную рутину их деятельности и чувствую, как они на меня злятся, а стоящая за мной очередь стервенеет. С меня берут деньги за множество операций по отдельности: за бандероль, за отправку бандероли, за конверт, за покупку конверта, за заклеивание конверта, за марки, за продажу марок, за наклеивание марок, за «заказ» и пр., печатают длиннющий чек. (О, русский лес! из тебя делается эта бумага, а электроника не экономит её, но пожирает всё больше). Вот только за вход в почтовое отделение денег пока не берут, потому что там выдают пенсии и привлекают клиентов для оказания услуг, ничего общего с пересылкой писем не имеющих.

При прежнем отсутствии во всём мире мобильных и недостатке в СССР стационарных телефонов, при низком качестве междугородной телефонной связи большое место в советском быту занимали телеграммы — простые, срочные и молнии. С последними почтальоны могли приходить и в три-четыре часа утра, разбудив вас звонком в квартиру, если на телеграфе сочли сообщение важным и требующим вашей немедленной реакции, а если это не так, то приносили после девяти утра.

До середины ХХ века, когда у очень многих людей моего социального слоя телефонов в квартирах не было, нередко приходили в гости без предупреждения. В моей семье телефон (И 1-77-99) был перед войной только один или два года; с началом войны у нас, как и у всего «населения», отобрали и телефон, и радиоприёмник. Вторично телефон появился в моей семье только в 1982 г. (sic!), а до того я договаривался о встречах из телефона-автомата (10 и 15 коп. до 1961 г., 2 коп. после 1960 г.), обменивался письмами и телеграммами.

Телеграфная связь была достаточно надёжной, но до абсурда подцензурной. Она предназначалась лишь для сугубо личной информации и не позволяла сообщать о негативных событиях общественного значения (авариях, пожарах, стихийных бедствиях), а также о некоторых неприличных и недопустимых личных неприятностях (заболел тифом, цингой, сифилисом; изнасиловали, ограбили, зарезали); иногда для подобных сообщений требовалась справка «заверенный факт». Иными словами, частное лицо никоим образом не должно было подменять собою телеграфное агентство (в СССР — ТАСС, на 99% передававшее секретную информацию для служебного пользования и лишь незначительную горсть новостей для «населения»).

Недопустимы были выражения бранные, подозрительные, не понятные приёмщице телеграмм. Если вы указывали в телеграмме свой чин или звание, то должны были подтвердить его документами. Я, впрочем, однажды послал телеграмму за подписью «Академик Пешеходов», убедив приёмщицу, что это позволительная, безобидная шутка, и телеграмма дошла, но вызвала скандал своим необычным содержанием. Наиболее распространёнными были сообщения о приезде и поздравительные.

В 1974 г. я был на VII Всесоюзном совещании по вопросам ландшафтоведения в Перми и оттуда послал любимой девушке поздравление с Днём осеннего равноденствия. Я каждый день ей что-нибудь писал; это было аналогично сегодняшней молодёжной СМС-зависимости. Так вот, телеграмма моя не дошла. Вы думаете, потому, что факт равноденствия не был мною нотариально заверен? Да нет же, телеграмму приняли, я за неё заплатил. Но бдительная приёмщица поспешила доложить, кому следует, и там распорядились: «Не посылать».

«Советский» режим был в той или иной степени тоталитарным, а нынешний постсоветский можно назвать информационно-тотальным. Записываются и остаются в компьютерной памяти все телефонные разговоры, СМС и электронные письма; они в случае надобности могут быть использованы против кого угодно. Интернет давно уже стал потенциальным средством тотального контроля и быстро становится подцензурным. Конечно, подавляющая часть записанной информации никогда не будет использована, да и контролёров не может быть больше, чем контролируемых, но сама такая ситуация достаточно неприятна.

У моей заунывной старой песни о всесилии спецслужб имеется, впрочем, утешительный припев: «Да кому ты нужен?». И правда, в России лучше быть неизвестным и никому не нужным. Как говорила нам в 1951 — 1953 г. комсорг нашего курса Юля Ласис, «Главное — не высовываться!». Иному достаточно одного выступления по центральному телевидению, чтобы нажить смертельных врагов и быть избитым на улице. В этой стране любая заметная голова, высунувшаяся из отведённой ей норки, будет рано или поздно отрублена.

Несмотря на все очевидные мерзости сегодняшней российской жизни, у меня нет никакой «ностальгии» по «советскому» времени. (В кавычки я заключаю слова, которыми вынужден пользоваться, несмотря на их неправильное употребление в средствах массового оболванивания. «Ностальгия» на самом деле — не «тоска по прошлому», а «тоска по родине»; власть была не советской, так как советы никакой власти не имели). Как было бы скучно, если бы подобие брежневского застоя и черненковского маразма продолжалось до сего дня. Сейчас и маразм у нас иной, более величественный, монументальный, а регресс в России выглядит особенно ярко и вызывающе на фоне изменений, охвативших всё человечество; невольно возникает интригующий вопрос: «Да чем же, чёрт побери, это всё закончится?».

Для меня жизнь — это прежде всего зрелище. Мне интересно просто жить, чтобы узнавать новости и посмотреть, что произойдёт дальше. Можно и писать об увиденном, обобщать новые впечатления. Самому же участвовать в чём-либо желания нет. Меня жизнь интересует как естественное зрелище, в отличие от искусственных зрелищ, создаваемых самоутверждающимися режиссёрами и художниками. Искусственные зрелища отвлекают от реального мира, который от невнимания людей сиротеет и деградирует.

Да, я не прочь взглянуть снова и на своё детство, и на его эпоху, но только как на документальный кинофильм. Современные люди имеют такую возможность благодаря видеотехнике, а у меня от моего детства и фотографий почти не сохранилось, меня не фотографировали по много лет подряд.

Моё детство и молодость не были ни несчастными, ни счастливыми; а может быть, они были теми и другими одновременно. Яркие впечатления получены извне и издалека — от окружающей среды, от путешествий, от общественно-исторических событий, но собственно моя жизнь должна быть оценена нейтрально: добро и зло в ней вполне уравновешены. Удачей можно считать, что мне не нужно было ежедневно ходить на «работу», и я всегда занимался только любимым делом; неудачей — отсутствие «нормальной» личной и семейной жизни. Моё повседневное существование не было согрето не только «настоящей» любовью, но и сколько-нибудь тёплыми человеческими отношениями, но я зачерствил себя, чтобы от этого не хныкать. Оценка прожитого всецело зависит от сегодняшнего настроения, а оно очень изменчиво. Сейчас мне кажется, что ни в один год из прожитых мною 78 лет я не хотел бы вернуться, и ни одно моё увлечение или чувство я не желал бы пережить снова. Вымаливать любовь у тех же девушек, конфликтовать с теми же родителями, сидеть на том же горшке и спать с теми же клопами — нет, увольте!

Ну, что у нас дальше? А, я говорил что-то о туркменской опере… Так вот, её ставили в Театре Советской Армии, студентам давали бесплатные билеты, солдат пригоняли целыми ротами — и всё равно зал не был заполнен. Там была самая примитивная мелодия: «Та-та-та...». Говорят, туркменбаши всё это запретил, сказал, что опера и балет (как и Академия наук) не нужны туркменскому народу. А в «советское» время каждой из пятнадцати столиц союзных республик полагалось иметь академический театр оперы и балета имени классика национальной литературы или музыки. Всё это надо было спешно организовать. В РСФСР — Пушкин, в УССР — Шевченко, в БССР — Якуб Колас; примечательно, что они были приравнены один к другому, как и республики. Всё шло по разнарядке. Дальше полагалось иметь национальный драматический театр имени кого-то, русский драматический театр имени Пушкина или Горького и т.д. Это касалось союзных республик.

А.Л. Но ведь союзными республиками были Крым, Тува, Карело-Финская, где нет оперных театров.

Б.Р. Ни Крым, ни Тува союзными республиками никогда не были. Крым перестал быть автономной республикой в составе РСФСР в 1945 г., через год после того, как выселили татар, он оставался областью и в РСФСР (до 1957 г.), и в УССР, а снова стал автономной республикой в 1991 г. в составе Украины, готовившейся провозгласить независимость. Карело-Финская ССР исчезла, видимо, до установления (стихийного складывания?) вышеназванных административно-культурных нормативов. Автономной республике, в отличие от области или края, полагалось иметь два театра — русский драматический и национальный драматический, а опера была в виде исключения только в Казани и Уфе как республиках наиболее крупных.

А.Л. Да, а областные центры должны были иметь драмтеатр, облдряньфилармонию, пед- и мединститут.

Б.Р. А ещё в центрах групп внутриобластных районов, т.е. в центрах бывших или потенциальных округов — пед- и медучилища, и так до самого низу, до сельсовета или городского микрорайона. Я где-то видел такую таблицу и сам её пытался усовершенствовать, и почерпнул из неё кое-что для своей теоретической географии. Всё это вошло как кирпичики в десятилетиями формировавшиеся наши (мои и В.Л.Каганского) представления о специфическом советском географическом пространстве.

Ты, Саша, спрашивал меня по какой-то твоей программе, главным образом о еде, быте, праздниках, как рядового свидетеля советской эпохи, а я отвлекался на личные темы и рассказывал больше о себе и немного об окружавших меня людях, касался и настоящего времени. Получились фрагменты мемуаров и какого-то автобиографического самоотчёта. Настоящие мемуары о своём детстве я написал в возрасте 18–20 лет, они есть в моём архиве. В 1999 г. опубликован очерк «Моя жизнь в единой географии» [Б.Б. Родоман. Территориальные ареалы и сети. Прил. IV. с. 238–251], охвативший полстолетия (1950–1999). Если соединить все эти тексты с нынешней нашей беседой, то больше никаких мемуаров мне выпускать не надо, и я с облегчением могу в оставшиеся мне немногие дни писать не о себе, а об окружающей меня «географической среде». Ты можешь добавить в эти наши интервью и беседы сколько угодно своих воспоминаний, расширить наш диалог, и получится ещё одна книжка мемуарного жанра вроде тех, которых ты уже выпустил немало.

29 ноября 2007 г., с обширными дополнениями зимой 2009/2010 г.

Пятая беседа

Борис Борисович Родоман вошел в мою жизнь в августе 1968 года в летней школе «Математика в географии» под Свалявой (Закарпатье). Родоман читал что-то очень умное и абстрактное. Что не мешало нам потом, после лекций, куролесить, шастать по горам, пить вино в шашлычной «Рваные паруса». Бедокурить на советско-чехословацкой границе, протестуя против вторжения наших войск в эту страну.

Потом мы надолго расстались и встретились вновь на какой-то конференции в конце 80-х, когда я вернулся в географию. Борис говорит очень спокойно, бесстрастно — но это очень убедительно! Я так не умею. Он научил меня быть отважным — до цинизма, называть вещи своими именами. На одной из конференций академик А.Г. Гранберг обратился к аудитории помочь Ельцину создать «межрегиональный общак». Родоман, Каганский и я дружно встали и покинули зал. «С ворами не общаемся» — спокойно заявил Борис на прощание.

Родоман — теоретик. Благодаря ему и я перестал бояться теоретизировать.

Он частенько бывает в нашем доме. Гале нравится этот циник с парадоксальной логикой. Его географические знания энциклопедичны. Ходят легенды, что именно чтение энциклопедии и было его самообразованием.

Я стараюсь привлекать его к своим крупным и мелким проектам. Раньше он охотно шел на это. но теперь, после 80-ти, начинает терять контакты с социумом и смыслы таких контактов.

Борис Родоман — выдающееся событие в отечественной и мировой географии. Независимо от того, разделяют или не разделяют его взгляды, всеми признается его несомненный огромный вклад в науку, его научный авторитет.

В чем наиболее заметные заслуги его идей?

Первая и самая важная: Борис Родоман первым, еще будучи студентом Геофака МГУ в 50-е годы, выдвинул требование на отношение к географической среде как единому объекту географических исследований. Это было, при всей очевидности идеи нам, современным людям, и новым и даже опасным: в науке господствовала сталинская доктрина «законы природы действуют медленно, социальные законы мгновенны». Это породило непреодолимый тогда барьер между экономической и физической географией. Экономико-географы видели природу только на горизонте своего зрения и внимания как на некую декорацию разворачивания человеческой деятельности, физико-географы всячески уклонялись от любых антропогенных факторов и тщетно искали «чистые» от человека ландшафты и элементы природной среды. Естественно, такой подход приводил к узкой специализации, междисциплинарной глухоте и воинствующему взаимонепониманию. Всякая попытка синтеза сразу рассматривалась как геттнерианство, геополитика и, в конечном счете, фашизм.

На этом фоне позиция Родомана была гласом вопиющего, но ему повезло — его по достоинству оценили и взяли под свою защиту тогдашние суперавторитеты Н.Н. Баранский и Ю.Г. Саушкин.

Вторая, не менее важная идея: человек, по Родоману, познает ландшафт прежде всего чувственно, эстетически и только затем (и вовсе необязательно) мыслительно, конструктивно, проектно. Удивительно, но обладая строгой математической логикой (нам, молодым, он проводил в 60-е летние школы «Математика в географии»), он оказался пионером поэтической географии, ландшафтоведения как нравственной дисциплины. Эстетический взгляд на ландшафт позволил не только расширить рамки географии, уже не только науки, но и искусства, художества, поэзии, но и создать удивительное и уникальное средство познания ландшафта — картоиды поляризованного пространства.

Идеи Бориса Родомана оказались весьма привлекательными. За ним потянулся длинный шлейф учеников, последователей, почитателей, даже фанатов. Не замечая этого, он так до сих пор и остается в убеждении, что является одиночкой.

В 2011 году Борису Родоману, теоретику географии и родоначальнику географии туризма и рекреации исполнилось 80 лет. Это обстоятельство и стало поводом для нашей встречи и беседы.

Мы сидим втроём на кухне у Бориса Родомана (третья в нашей компании — Ольга Балла). С высоты 17-го этажа открывается дивный вид на Лихоборы, Тимирязевский парк и островершинный хребет многоэтажного башенного горизонта. Борис не любит эти современные «байконуры», лишившие Москву своего лица, сделавшие город глобалистским ералашем.

Двадцать лет тому назад существовал маленький клуб «Московские географы-философы — любители крымских вин». В память об участии в этом клубе мы пьём крымский «херес», вино мужское, творческое, очень адекватное нашей беседе.

Александр Левинтов

* * *

А.Л. В каком ряду отечественных географов ты себя видишь — в прошлом и в будущем?

Б.Р. Оценка самого себя таким способом — бессмысленна. Это сделают другие, в том числе и следующие поколения. Мифы обо мне формируются и сегодня, в том числе в нашей с вами беседе. Мне кажется, что я мало известен, и мой социальный статус — и в жизни, и в науке — низок. Я не занимал руководящих должностей, не имел аспирантов, а учебные лекции читал крайне редко. Я — маргинальный одиночка. Если бы я не был всё-таки вписан в научное сообщество, то казался бы только сумасшедшим. Формально меня можно отнести к экономгеографам, поскольку я вырос на их кафедре.

О.Б. Хочу спросить о гуманитарной географии, в которой вы работаете. Видите ли вы её как уже сложившуюся дисциплину или она ещё в стадии становления? В чём вы усматриваете задачи гуманитарной географии — и вообще, и первостепенные?

Б.Р. Новейшая российская версия гуманитарной географии складывается ныне как авторское творение Дмитрия Николаевича Замятина, весьма перспективное благодаря его энергии и работоспособности[1]. Но термин встречен многими географами с подозрением, что это направление неправомерно обособляется от того, что уже сделала отечественная география при изучении человеческого фактора. Вторую половину вашего вопроса я переадресую самому Д.Н.Замятину. Я очень люблю Институт наследия, в котором служу вместе с Дмитрием Николаевичем, и меня там любят, но я «гуляю сам по себе».

О.Б. То есть вы с гуманитарными географами сотрудничаете, но себя к ним не причисляете?

Б.Р. Я причисляю себя и к ним, и не к ним. Наши интересы пересекаются, как круги Эйлера-Венна. Впрочем, то же можно сказать о многих учёных.

О.Б. Удовлетворяет ли вас положение гуманитарной географии в современном обществе? Слышат ли представителей этой науки те, к кому обращены их послания?

Б.Р. В наши дни в России о любом направлении науки можно сказать, что общество его не замечает. Меня удручает глухота к посланиям, содержащим экологическую озабоченность.

О.Б. Кто были ваши учителя в профессии?

Б.Р. Моим главным учителем — почти официально — считается Николай Николаевич Баранский. Но он был для меня не столько научным руководителем, сколько покровителем и защитником. Под влиянием моего однокурсника Юрия Макарова я решил заняться географическими описаниями — ответить на призыв Н.Н. Баранского, прочитанный Юрой в «Вопросах географии». После экскурсионной географической практики в Крыму я сочинил теоретическую работу о том, каким должно быть комплексное географическое описание. Я писал её тайно, но в конце учебного года показал кафедре, был представлен Н.Н.Баранскому и получил зачёт как за курсовую работу. Характерно, что про мои последующие сочинения, о районировании, Н.Н. говорил: «Я понимаю не всё, что вы пишете, но чувствую, что это интересно и ценно». Такое отношение к молодым учёным я и в себе сохранил.

О.Б. Вы считаете себя мыслителем-одиночкой, но каковы культурные координаты этого одиночества? Сотрудничество с представителями каких специальностей кажется вам для вашей работы приоритетным?

Б.Р. Саша, как ты думаешь, я сотрудничаю с кем-нибудь?

А.Л. Конечно. С философами, например. С ландшафтоведами… Борис, когда я говорю о сотрудничестве, то имею в виду, что ты пользуешься их трудами, а они — твоими…

Б.Р. Вот-вот! Никакого диалога-то и не было! Только мой монолог без обратной связи. Ты, Саша, говоришь, что я пользуюсь их трудами, а они — моими. Да, я их трудами пользуюсь. А они моими — нет.

Физико-географы, ландшафтоведы не обратили на мои схемы форм районирования никакого внимания. А я ведь с самого начала создавал свои концепции именно для них. В экономической географии районирование с формально-логической стороны очень простое, а в физической бывает весьма сложным. Там выделяются страны, зоны, области, районы, местности, урочища. Они между собой пересекаются, от их наложения возникают новые районы, которые затем можно классифицировать в разных направлениях, но при этом надо наглядно изображать на карте. Я заглянул ландшафтоведам через плечо, подсмотрел, какие они карты чертят, и так родилось моё научное направление. Его пришлось оставить за невостребованностью, и я, взятый на службу в МГУ, занялся на своей родной кафедре темой простой, лёгкой и приятной — географией отдыха и туризма. От соединения её с остатками концепций районирования возникла моя «теоретическая география»[2].

Большинство ссылок на меня в научной литературе — это простые упоминания в диссертациях и дублирующих их монографиях. Поскольку меня давно канонизировали в качестве классика отечественной географии, число упоминаний будет расти, но они не свидетельствуют о реальном использовании и тем более о дальнейшем развитии моих идей. Вместе с тем, небольшое число серьёзных учёных в области социально-экономической географии в результате их собственных исследований и изучения зарубежной литературы пришли ко многим таким выводам, которые я десятки лет назад излагал интуитивно и бездоказательно. По-настоящему и явно мои идеи развивает только один человек — Владимир Леопольдович Каганский, и с ними он зашёл далеко в своём собственном направлении. Я не гонюсь за ним и желаю ему счастливого пути.

О прочем сотрудничестве: да, я варился в некоторых семинарах и неформальных школах. В ряды методологов, последователей Георгий Петрович Щедровицкого, где подвизался и А.Е. Левинтов, меня вовлечь не удалось — интеллект мой оказался слабым. (Я, будучи систематизатором и конструктором, лишён интереса и способности к играм и решению задач). Зато я много лет плодотворно участвовал вместе с В.Л. Каганским в семинаре, который упрощённо можно назвать «Биология и культура», под руководством петербургского универсального учёного Сергея Викторовича Чебанова. Там все понимали, чтó я говорю, а я понимал половину того, что говорили они. Впоследствии они сдвинулись к теологии, и я с ними разошёлся — не принципиально, а тематически.

Мои отношения с «неформальными колледжами» вроде чебановского и с такими прекрасными журналами, как «Знание — сила» и «Отечественные записки», похожи на любовные романы, которые внезапно начинались в приподнятой, вдохновляющей обстановке, а потом почему-то обрывались… Сегодня я не могу сказать: «Давайте-ка, я снова напишу что-нибудь в ваш журнал» — нет, не получится, чего-то не хватает…

Семинар С.В. Чебанова имел для меня колоссальное значение. Я почерпнул там множество идей благодаря уникальному симбиозу биологов, филологов, экономистов. Там были такие яркие личности, как Симон Кордонский. Сегодня он уверяет, что все мы de facto приписаны к определённым сословиям и имитируем то, что нам положено. Пока мы не вылезаем за отведённые нам рамки, мы получаем свой кусок пищи от нефтегазовой трубы, а государственная власть нас благополучно не замечает или, заметив, смотрит на нас снисходительно, как управдом на малышей, резвящихся в песочнице…

А.Л. С философами ты ведь тоже сотрудничал?

Б.Р. Общался пассивно, косвенно и опосредованно, преимущественно через В.А. Шупера, пока у меня с ним были хорошие отношения (до 2002 года). Он приглашал философов и физиков на организованные им выездные конференции, где вежливым гостям ничего не оставалось, как терпеливо выслушивать географов. Приятное исключение (для меня лично) составили Ю.А. Шрейдер (1927–1998) и Н.И. Кузнецова: они подхватили некоторые яркие мысли и высказывания — мои и В.Л. Каганского. Я также горжусь своей единственной статьёй в «Вопросах философии»[3], потому что очень уважаю этот журнал.

Если относить к философам науковедов, то с ними контакт был более конструктивным. Они, после того, как изучили физику, химию, биологию, в поисках новых тем добрались до географии. Додумались до того, что бывают науки совершенно разного типа. Но в географии они видели главным образом природоведение, а теорий, выраставших из географии человека, без нашей подсказки не заметили.

Я сам немного читал на геофаке МГУ курс «Основы общего науковедения». Меня волновала моя собственная судьба, и я хотел показать, что учёный — тоже творческая личность со своими яркими психологическими особенностями, которые общество должно не подавлять, а использовать. Не надо вынуждать учёного работать задницей и локтями — отсиживать рабочие часы в учреждении и делать административную карьеру. У меня опубликовано несколько серьёзных статей по науковедению[4], фрагменты их циркулируют в Интернете.

Если держаться ближе к моей профессии, то надо с благодарностью вспомнить российско-эстонские школы по охране природы. Они попеременно, через год, собирались то в Эстонии, то где-нибудь на остальной территории СССР. Результатом всегда были интересные сборники. Они оформлялись как труды Тартуского университета (на русском языке). У меня опубликовано и шесть популярных статей по-эстонски.

А.Л. Бывает позиция научная и гражданская. У тебя есть обе, или гражданскую ты игнорируешь?

Б.Р. Не игнорирую. Гражданская позиция есть, но слабо проявляется. Как человек, долго поживший в своей стране, я трусоват, на митинг не пойду и письма протеста подписывать не буду; держу кукиш в кармане. Моя оппозиционность и к «советской» власти, и к «постсоветской» одинакова. Я и в 90-х годах не кричал «Ура!» и очень недолго был охвачен надеждами и иллюзиями. Я всякую власть не люблю.

Любая власть — насилие человека над человеком. Анархисты признают лишь добровольные договорные отношения. Но это — идеал. Он не осуществим для всех в наши дни. С другой стороны, классическая демократия зарождалась как взаимоотношения внутри небольшой элиты. Остальная масса была быдлом. Эгалитарная демократия, приравнивающая дурака к умному, а рядового избирателя к опытному управленцу, неэффективна и часто вырождается в авторитарный режим. Мне больше нравится неэгалитарная демократия, присущая сообществу учёных. С одной стороны, там все равны перед истиной — и профессор, и студент. С другой стороны, людей оценивают по их достижениям, по гамбургскому счёту. Распространить эти принципы на всё население вряд ли возможно. Интеллектуальный ценз был бы эффективным только при независимом правосудии и низком уровне коррупции.

Стоит ли нам по-прежнему мечтать о демократии для всех? Многие интеллигенты, в том числе основоположники марксизма, предлагали человечеству как идеал то, что было нужно им самим. Например, коммунистический принцип «От каждого по способностям, каждому по потребностям» — это меценатство честолюбивых германских королей и князей, окружавших себя поэтами и учёными вроде Гёте и Эйлера. И это также жизнь семьи К. Маркса на иждивении у Ф. Энгельса. Вот так и сегодня некоторые мыслители преувеличивают нужду населения в «правах человека».

А.Л. Алексис де Токвиль в своё время говорил, что демократия держится не на равенстве, а на свободе. Свобода и равенство — вещи несовместимые…

Б.Р. Да, это похоже на правду. Кроме того, демократия, как многие полагают, должна защищать меньшинство от большинства. Но всякая элита — меньшинство. Должна ли демократия защищать правящую элиту и её ближайших слуг от остального «народа»? В теории демократии давно обнаружены роковые противоречия.

А.Л. Как ты думаешь, Борис, какие принципиальные изменения в мире произошли на твоей памяти, в течение твоей жизни?

Б.Р. Это очевидные шаги научно-технического прогресса прежде всего в сфере коммуникаций. Меня из родильного дома везли на извозчике. С тех пор мир завоевало телевидение, появились компьютеры, интернет.

А.Л. А какие изменения ты находишь вероятными уже за пределами твоей жизни?

Б.Р. Метод экстраполяции ненадёжен. Хотя, конечно, писатели-фантасты и социологи прошлого предвидели почти всё, что у нас есть сегодня — и возможность говорить и писать на расстоянии, и полную автоматизацию, в том числе умственного труда. Подражая прежним футурологам, нетрудно предсказать космические скорости транспорта, расселение людей вне Земли, продление жизни, революцию брачно-семейных отношений и т.д. Но больше волнуют мрачные перспективы: переполнение планеты автомобилями и людьми, разгул жадности и агрессии, нежелание отказаться от стандартов массового потребления. Возможно, что компьютер окончательно заменит и вытеснит человека, а всё наше культурное наследие, сохраняемое в электронном виде, какой-нибудь вандал рано или поздно уничтожит одним нажатием клавиши…

 Не надо меня дальше спрашивать о политике и о будущем человечества. Уже очевидно, что ничего нового, интересного, оригинального я не скажу.

А.Л. Тогда я спрошу опять о тебе самом: есть ли что-нибудь, что ты хотел бы ещё изучить, исследовать?

Б.Р. Никаких бросков в сторону от того, чем я занимался до сих пор, у меня не было и, теперь уже ясно, не будет. Все мои интересы ветвились и расширялись как одно-единственное дерево. Если его крона растёт, то поверхность её соприкосновения с внешним миром увеличивается.

Некоторые коллеги говорят: Родоман частенько занимается не своим делом, например, пишет какую-то порнуху и тем портит свою репутацию. На мнение обывателей мне наплевать, но подобные сочинения для меня — не хобби, а продолжение профессии. География, путешествия, психология туризма, человеческие отношения, дружба, любовь, секс… Это отражено в моей книжке об экологическом воспитании и в одной чисто социологической статье, где рассматриваются роли людей, организующих туристский поход или иное молодёжное сборище, например, для вечеринки, поездки к друзьям на дачу и т.п.[5].

А.Л. Есть ли что-нибудь, чего ты не докричал человечеству?

Б.Р. Кричать — не мой стиль. Недосказанного почти нет. Я озабочен переизданием прежних работ — малотиражных, ставших «библиографической редкостью». Интернет не отражает моей научной деятельности. Там только полупублицистические опусы последних лет. Наибольший отклик вызвали мои высказывания об автомобилизации[6].

О.Б. Что из сделанного вами на сей день кажется вам самым важным?

Б.Р. Когда-то я придумал себе воображаемое надгробие в виде куба. На его боковых сторонах должны быть четыре рисунка.

 1. «Главные формы районирования», рассматриваемого как аналог классификации.

 2. «Простейшие операции районирования».

 3. «Основные процессы пространственной дифференциации». Эта схема, как и две предыдущие, не получила в научной литературе никакого отклика, хотя на ней основана вся моя так называемая «теоретическая география».

 4. «Поляризованная биосфера»[7], нарисована специально для журнала «Знание — сила», но своевременно в него не попала, а опубликована в научном журнале. Тиражировалась мною и другими авторами десятки раз, получила широкую известность, имеется в Интернете. Это такая утопическая схема желательного территориального симбиоза природы и общества, где, с одной стороны, — антропогенные транспортные сети и города, а с другой — природные заповедники и парки. Они пересекаются, вкладываются друг в друга, взаимодействуют как равноправные партнёры.

5. На пятой, горизонтальной, лицевой грани куба, вслед за именем усопшего и датами его жизни, надо изобразить контур Центральной России — моей настоящей «малой родины» и единственного региона, которым я занимался конкретно.

Я смолоду мечтал приобщиться к искусству географического описания, но смог это сделать лишь после того, как в 1992 году привлёк помощника — моего младшего друга и коллегу, географа и краеведа Михаила Романовича Сигалова. Написанная нами книга[8] выдержала два издания, сейчас готовится третье. Известность и популярность этой книги растут, и, может быть, она станет моим более заметным следом в отечественной культуре, нежели чуждая «широкой публике» теоретическая география.

Примечания

[1] Строго говоря, гуманитарная география, или география человека, возникла ещё в конце XIX века во Франции благодаря усилиям Видаля де ла Блаша (1845–1918). В современной мировой географии гуманитарная география — безусловно мейнстрим. Около двадцати лет курс «Гуманитарная география» читает А.Е. Левинтов.

[2] См.: Родоман Б.Б. Территориальные ареалы и сети. Очерки теоретической географии. — Смоленск: Ойкумена, 1999.

[3] См.: Родоман Б.Б. Уроки географии // Вопр. философии, 1990, № 4, с. 36–47; его же. Наука, чуть было не онемевшая // Знание — сила, 1991, № 9, с. 1–10.

[4] См.: Родоман Б.Б. Наука как нравственно-психологический феномен // Здравый смысл, 1999, № 11, с. 45–53; № 12, с. 29–37; его же. Этические отличия науки от псевдонауки // В защиту разума. — М.: Росс. гуманистич. об-во, 2003, с. 171–176.

[5] См.: Родоман Б.Б. Под открытым небом. — Изд. 1-е, М.: РГО, 2004; изд. 2-е, М.: Т-во КМК, 2006; Распределение ролей в неформальном досуговом коллективе. — М.: Ин-т по связям с общественностью. 7.12.2007.

[6] См.: Родоман Б.Б. Автомобильный тупик России и мира. — Текст лекции 13.12.2007; его же. Автомобильный Армагеддон // Твоя дорога, 2008, № 6, с. 52–59.

[7] См.: Родоман Б.Б. География, районирование, картоиды. — Смоленск: Ойкумена, 2007. — Рис. 1 на с. 265; там же. — Рис. 3 на с. 309; Родоман Б.Б. Территориальные ареалы… — Рис. 8 на с. 46; Родоман Б.Б. Поляризованная биосфера. — Смоленск: Ойкумена, 2002. — Рис. 5 на с. 39 и на переплёте.

[8]. См.: Родоман Б.Б., Сигалов М.Р. Центральная Россия. География, история, культура. — М.: Гелиос АРВ, 2007; их же. Центральная Россия: Ландшафт, поэзия, культура / 2-е изд., испр. и доп. — М.: Гелиос АРВ, 2009.

[9] Фондом «Устная история» записаны на видео и выложены на youtube устные воспоминания Бориса Родомана: часть 1 (1 час 50 мин), часть 2 (2 часа 47 мин), часть 3 (1 час 34 мин). Транскрипты фильма доступны на сайте Обшедоступного сетевого архива фонда «Устная история»: часть 1, часть 2, часть 3.

 


К началу страницы К оглавлению номера

Всего понравилось:5
Всего посещений: 2639




Convert this page - http://berkovich-zametki.com/2014/Zametki/Nomer11_12/Levintov1.php - to PDF file

Комментарии:

Марк Фукс
Израиль - at 2014-12-11 18:59:05 EDT
Энциклопедия и путеводитель по недавнему быту. Афоризмы, щедро разбросанные по тексту.
Спасибо.
М.Ф.

Соплеменник
- at 2014-12-11 11:33:47 EDT
Очень хорошо. Есть небольшие неточности. Скажем, английский фильм "Багдадский вор" вовсе не трофейный. Он был подарен нам во время войны, как и несколько других, например, "Джордж из Динки-джаза".
Элла
- at 2014-12-10 19:29:39 EDT
Человек сказал Днепру:
„Я стеной тебя запру“»



Стих Маршака