©"Заметки по еврейской истории"
октябрь 2014 года

Елена Калашникова

Елена Калашникова

Иерусалимские притчи


***

Только пару дней спустя мне бросилось в глаза соседство глиняного оранжевого мурлыки и складной открытки с проволочной оранжевокрылой бабочкой. Они так гармонично смотрелись рядом, словно встретившиеся, наконец, оранжевые половинки. Кот Мурр Кёнигсбергский – таково его имя согласно инструкции – появился у меня пару месяцев назад, но на мой стол перекочевал на прошлой неделе. Согласно инструкции, он – лучшее средство от бессонницы: «Вечером, когда вы легли в постель, возьмите Кота Мурра в правую руку. Поднесите руку к правому уху. Подождите 3 минуты, и Кот Мурр расскажет вам сказку. Возьмите Кота Мурра в левую руку и поднесите к левому уху. Подождите 3 минуты, и Кот Мурр споет вам колыбельную». Я отдала его маме, которая почти не спит по ночам, но она только покрутила неваляшечного мурлыку в руках и отставила за ненадобностью. И стоял он неприкаянно посреди обеденного стола – глиняное олицетворение одиночества. Но бодрого окраса своего не терял. Значит, не впал в депрессию. Возможно, просто не успел. Моя рука-владыка переместила его в пространстве.

А открытка с бабочкой прилетела со мной из Израиля, из города Лод. Это подарок моей ровесницы, с которой мы не виделись больше двадцати лет. Я-то ее помнила, а она меня – нет. При встрече она вручила мне пакет, в котором лежал кулон и эта открытка: «Дорогая Леночка! Очень рада была встрече с тобой, удачи во всем, Элина 5.7.14»

И вот теперь они стоят рядом – вернее, мурлыка на несколько шажков впереди, как и положено, - и очень друг другу подходят. И размером, и цветом, и настроением. Это я к чему? К тому, что все возможно, и встречи тоже. И спокойной вам ночи!

Мурр, – доносится из темноты, – мурр-мурр. Это значит, мурлыка готовится прыгнуть на книжную полку, а оттуда на ворота из слоновой кости – они по правую руку от моей кровати. Мурр, мурр… Устраивайтесь поудобнее, сейчас будет сказка. 

 

Самое главное

 

Он сидит напротив и пьет какао из высокого прозрачного стакана. «Двойную порцию, пожалуйста», - говорит он официантке и улыбается. Улыбка, подобно фотовспышке, выхватывает из полутьмы ее смуглое лицо, наш столик, свет разливается по небольшому зальчику кафе. Девушка оценивающе смотрит на нас. В этот жаркий иерусалимский вечер на моем визави серый длинный колпак с красной кисточкой, а из-под густой белой челки глядят светло-зеленые глаза. Когда мы встретились у старого Машбира, он церемонно приподнял головной убор, и тут же порыв ветра подхватил колпак и понес вдоль тротуара. Редкие прохожие, наверное, думали, что мы запускаем воздушного змея. Колпак летел, хвост с кисточкой развевался, дразня нас, мы бежали за ним, подпрыгивая и захлебываясь от смеха, пока, наконец, колпак не зацепился за ветку дерева.

- Фуф, ну и пробежечка! – мой новый знакомый прижимает колпак к груди, потом резко встряхивает и аккуратно надевает на голову: «Прямо беда с таким озорником, все норовит сбежать. Спасибо дереву, выручило».

Я приехала в Иерусалим делать цикл интервью с местными жителями. Для журнальной колонки. «Нужны персонажи поколоритнее. Чтобы от историй дух захватывало. Чтобы ух…», - издатель журнала попивает гранатовое вино на крыше одного из самых высоких зданий Москвы, и глаза его блестят.

- Сможешь?

- Постараюсь, - отвечаю я.

В первый же день в Иерусалиме список тех, с кем стоит поговорить, начал стремительно расти. Советы мне давали люди, искушенные в читательской психологии.

- Я знаю, кто вам нужен. Слушайте внимательно, – говорит человек с мерцающими миндалевидными глазами.

Смеркается, мы сидим на террасе его дома в центре города. Спицы мелькают в руках его жены, и по полу тянется широкое красное полотно.

- Обязательно найдите девушку, которая работала гидом на алмазной фабрике. Она показывала туристам витрины с украшениями, чтобы те что-нибудь купили. Всякие там рубины, бриллианты в серебре. Год она так проработала, а как-то ночью вскрыла витрины, проглотила все украшения, сколько их там было, килограмм на сто, а уж по поводу материальной ценности этого добра советую обратиться в полицию, - улыбается он. – Проглотила и сбежала. Вернее, улетела. На воздушном шаре, - говорит он, и глаза его мерцают.

- И как я ее найду?

- Ну, она же не с концами улетела. Шар запутался в дереве, а далеко сбежать она не могла. Все эти камушки ее к земле тянули. – Он беззвучно смеется. Я вижу, как в сгущающихся сумерках сужаются его зрачки. Он наклоняется ко мне. – Представляете, сколько брюликов у нее в желудке нашли?

- И что, она осталась жива?

- Ну конечно, а что ей сделается? Вынули из нее все это золотишко, и смотрит она теперь на наш расчудесный мир – слава Творцу! - через решетку.

- Ее недавно тут в новостях показывали, - вступает в разговор его жена, молчавшая до сих пор. Теперь красное полотно свернулось змеей у нее на коленях. - Она так хорошо выглядит, отъелась в тюрьме, гладкая такая стала. Телезвезда прямо. Ее спросили, о чем она больше всего жалеет. И знаете, о чем? – застыв, она с минуту смотрит на спицы.

- Ну и о чем же? – нарушает, наконец, тишину ее муж, и его миндалевидные глаза нетерпеливо мерцают. Женщина моргает, приходит в себя, спицы снова мелькают в ее руках.

- Жалею, говорит, только об одном. Тут пустили рекламу минут на пятнадцать, будь они неладны, но, я, конечно, дождалась продолжения. Жалею, говорит… и тут для пущего эффекта крупный план ее дают – в глазах у нее слезы. Жалею, значит, что на романо-германском отделении Черновицкого университета не учили нас переводить стихи. А то сейчас, когда у меня столько свободного времени, переводила бы я своего любимого Иегуду Галеви. И при этих словах у меня у самой слезы как навернутся, так жалостно она это сказала.

- Вот это мечта так мечта! – завистливо говорит мужчина и прикрывает рукой мерцающие глаза. – Живут же люди…

Какое-то время мы сидим молча. Город вокруг нас перекликается на разные голоса: в соседнем доме смотрят чемпионат мира по футболу, где-то неподалеку резко тормозит машина, теплый ветер приносит с собой собачий лай.

- Вам, знаете, с кем еще надо поговорить? С Рихардом.

- С Рихардом обязательно, - вторит ему жена, и красное полотно подпрыгивает в ее руках.

Муж делает знак рукой, и она замолкает.

- Он одно время работал тут в зоопарке. Слышали про наш библейский зоопарк? Сходите туда в любом случае, даже если с Рихардом и не познакомитесь.

- Почему это она с Рихардом не познакомится? Обязательно познакомится. Мы дадим его номер, - красное полотно извивается на полу. - Какие Рихард устраивал ночные экскурсии по зоопарку! Послушать его съезжались люди со всего города. Со всей страны! Даже из других стран. А какой он рассказчик! Шахерезада меркнет…

- Ну-ну, зачем Шахерезаду обижаешь? – перебивает ее муж, и его миндалевидные глаза вспыхивают. – Ты же ее своими ушами не слышала. Возможно, не повезло ей с пересказчиком. А может, и с переводчиками.

Его жена примирительно кивает и снова берется за вязание.

- Сделай-ка ты нам лучше чаю. Вам какого? – наклоняются ко мне миндалевидные глаза. - Есть у нас на любой вкус – черный, зеленый, красный, белый, желтый, фруктовый…

- Фруктовый, - в тон ему отвечаю я и с нетерпением жду продолжения истории.

- Фруктовый? Тьфу! - сплевывает он. - Нет у людей никакого понимания, что такое настоящий чай. Фруктовый! Это надо же… - он резко поднимается, делает знак жене и оба стремительно уходят в дом.

– Спокойной ночи! – доносится до меня его недовольный голос.

Растерянная, я остаюсь на террасе одна. Вокруг меня ночной город, полный запахов и звуков. Таинственный город, полный неожиданных поворотов сюжета. Теплый ветер, словно подбадривая меня, гладит кожу. Я сижу и жду, что будет дальше.

Через несколько дней мы встречаемся с Рихардом. Он пьет какао, обхватив стакан руками и сосредоточенно глядя внутрь. Точно ребенок, - думаю я, отхлебывая чай с мятой.

- Вам, наверное, невесть что тут про меня наговорили. Наплели, так сказать, с три короба…

- Да нет, - бормочу я, - сказали только, что ваши экскурсии по зоопарку пользовались огромной популярностью.

- Ну, это некоторое преувеличение, - улыбается Рихард, и глаза его устремляются вверх. К небу, конечно, но и потолок ему не помеха. – Я уверен, что говорить надо только о важном. О самом главном. О любви.

Официантка ставит между нами бутыль с водой и два стакана. Рихард улыбается ей, и я вижу ее ярко накрашенные губы.

- Да, говорить стоит только о самом главном. На остальное просто нет времени, ведь жизнь так коротка. Нам кажется… мне, во всяком случае, казалось в юности, что впереди безбрежное море возможностей…

Официантка приносит зажженную свечу, и я смотрю на танец пламени сквозь стекло бутыли с водой.

- Я вам расскажу свою историю. Каждая жизнь чему-то учит, обычно не самого ее проживателя, а тех, кто, так сказать, зрит в корень и способен извлекать смысл из жизненных историй. Так вот, это уже ваше дело, как поступить с моей историей. Дело ваше.

Из соседнего зала и с террасы доносится музыка, голоса, перезвон посуды, но мне кажется, что у нас с моим визави нет ничего общего со всеми этими звуками жизни. В нашем зале почти темно, пляшет только пламя свечи – это с террасы влетает ночной ветер.

- Родился я в Москве и до двадцати лет меня звали Вадимом. Уже тут, в Израиле, я стал Рихардом. Многие здесь меняют имена – хотят, наверное, судьбу изменить… - голос Вадима-Рихарда тихий и глухой. – Так вот, о главном. Мне было двадцать два, когда я встретил ее. Мою Прекрасную даму. - Он замолчал. – Я думал, что смогу рассказать свою историю, излагая лишь факты, без всяких сантиментов. Но, как видите…

На террасе что-то разбилось, кто-то вскрикнул и всюду погас свет. Люди зашумели, повскакивали с мест.

- Ну вот, жизнь вносит свои коррективы, и она права: о главном надо говорить под пологом тьмы.

Мне становится не по себе, и я поспешно поднимаюсь.

- Я вас напугал? Простите, я совсем этого не хотел. Моя история совсем не страшная, скорее… Не хотите послушать?

Я стою в нерешительности. Удерживает меня тут не будущий гонорар, а сочувствие – от Рихарда веет тоской и одиночеством.

- Так вот, увидел я ее на автобусной остановке. Она стояла и ела булку. Прозаично, не правда ли? Но, поверьте, она была так прекрасна в тот момент, словно ожившая статуя. – Он помолчал. - Я наблюдал за ней какое-то время, не в силах отвести взгляд. Такое со мной было впервые. Потом подошел автобус, она в него села, ну и я тоже. В автобусе было много народу, люди ехали с работы. Я протиснулся поближе к ней. Она стояла ко мне спиной. Белая блузка, волосы по плечам. Я думал, как бы с ней заговорить. Но тут она обернулась и сказала, что, села не в тот автобус, и не знаю ли я, как добраться до улицы Гилель, там ее ждет подруга.

Так мы познакомились. Ей было семнадцать. В Иерусалим с отцом и младшей сестрой они перебрались из Витебска три месяца назад. Когда я про Витебск услышал, у меня сердце защемило – мои бабушка с дедом оттуда.

- А как ее звали? – тихо спросила я.

- Это неважно. Любое имя было ее недостойно. Они жили в маленькой квартирке на окраине города. А месяца через два после нашего знакомства она пригласила меня домой. 

Отцу ее я сразу не понравился, а когда он услышал, что я люблю его дочь и хотел бы на ней жениться, он сказал: «Не дури девочке голову. Никогда этому не бывать». Каково, а? Как будто на дворе какое-то средневековье или еще что похуже… но вскоре так и оказалось. Когда я предложил ей вместе бежать, она покачала головой. «Понимаешь, отец так меня любит, меня и сестру, а больше у него никого нет. Я не могу и не хочу причинять ему боль. Давай еще раз с ним поговорим, расскажем, как сильно друг друга любим, и его сердце растает». Ради нее я был на все согласен. Не зря же в детстве я зачитывался романтическими историями, над которыми рыдали провинциальные барышни в девятнадцатом веке. И вот вечером, как мы и договорились, я снова пришел к ним домой. Колени тряслись, у меня было плохое предчувствие. Отец ее встал посередине комнаты и сказал: «Если моя дочь любит тебя, я не хочу быть преградой на вашем пути. Но и вы поймите меня. Вы оба еще так молоды и неопытны, а я прожил жизнь и знаю что почем. Может быть, ваше чувство мимолетно, поэтому хочу, чтобы вы проверили его временем. Мое условие такое: чтобы полгода вы не виделись».

Когда я это услышал, чуть не бросился на него с кулаками.

- А через полгода мы снова поговорим в этой самой комнате. Ровно день в день через шесть месяцев.

И это было самое легкое из предложенных им испытаний.

- Ничего себе, - выдохнула я. – А какое же самое сложное?

После некоторого молчания Рихард произнес: «Меня продали в рабство. На семь лет».

- Что-что?

- Да, бывает и такое… Понимаете, она так любила отца и не хотела его ослушаться, и разрывалась между нами… Она все ждала, что он, наконец, увидит всю силу нашей любви и скажет: «Ну что, дети, теперь я вижу, что вы по-настоящему любите друг друга, и с легким сердцем благословляю ваш союз».

Временами ее отец казался мне всемогущим чародеем, уж не околдовал ли он свою старшую дочь? И почему так важно для нее одобрение отца? Как нам выбраться из этих пут? Каждую ночь эти вопросы стучали в моей голове. Мне казалось, что я схожу с ума, в голове роились тысячи возможных сценариев, но утром я вставал, обессиленный и нерешительный. Ночью я ждал рассвета как избавления, но всходило солнце, в соседней комнате просыпались соседи, и я не мог ни на что решиться. Помогало мне только одно: я твердил себе, что любовь – самое главное, и она все побеждает, и это давало мне силы. Вот так шло время, драгоценное время жизни…

Рихард замолчал. Я сидела, опустив голову, боясь пошевелиться. В кафе было тихо и безлюдно, по улице проехала машина.

- И чем все закончилось? – Голос мой дрожал. - Вы поженились?

- Нет. Я прошел все испытания, которые придумывал для нас отец. Вначале мы не виделись полгода, честно не виделись, дали с моей Прекрасной дамой друг другу слово. А когда я пришел через шесть месяцев к ним домой, он меня оклеветал. Сказал, что видел, как я целуюсь на улице с девушкой. После чего мне потребовалось время убедить ее в том, что это неправда. А дальше, когда мы снова пришли к нему, он спросил меня: «Если ты действительно так сильно любишь мою дочь, на что ты готов пойти ради любви?» Я растерялся. Этот вопрос каждую ночь стучит у меня в голове. А отец ее продолжил: «Я читаю сейчас Ветхий завет и нахожу там много здравых мыслей. Если я поставлю тебе условие отправиться в пустыню и прожить там еще полгода, питаясь подножным кормом, ты пойдешь на это?» Я согласился. А потом он захотел продать меня в рабство…

- Хватит, замолчите! Я больше не могу... 

И тут вдруг в кафе зажегся свет, на террасе послышались шаги и  голоса, включили музыку. Сквозь слезы я посмотрела на моего визави. За то время, что мы провели в темноте, он осунулся, а светло-зеленые глаза запали.

- Не жалеете, что услышали мою историю, хотя и не до конца?

- Простите меня, пожалуйста, - я дотронулась до его руки и пошла к выходу. На улице под фонарем обнималась парочка. Я вспомнила улыбку Рихарда, то, как он держал стакан с двойным какао, его колпак с кисточкой, и тяжесть постепенно отпустила мое сердце. И это было самое главное.

***

Я открываю глаза, и сердце у меня учащенно бьется. Когда просыпаешься в темноте от постороннего звука, особенно остро ощущаешь свою беззащитность. После блуждания по другим мирам, первые секунды пытаешься понять, где ты, а потом, не сон ли это. Нет, уже не сон. Я встаю и включаю свет. На полу книжка. «Башня из черного дерева» Фаулза. И упала она не сама. Это мурлыка задел ее, карабкаясь на роговые ворота, что слева от моей кровати. Он хотел, видимо, спеть колыбельную, убаюкать ту часть планеты, что cтремится в это время в объятия Морфея, а вместо этого разбудил меня. Ну что же, с нашими намерениями такое часто бывает. 

 

Встреча на рынке

Он сидит на троне и на голове у него большая корона. Когда я попадаю в поле его зрения, он восклицает:

- Тебя одну ждала душа моя, и истомилась в ожидании. 

Я иду дальше. Сегодня мой первый день в Израиле. Подруга показывает мне Иерусалим, где живет полгода. На город медленно опускается вечер, воздух розовеет. Мы оказываемся на рынке Махане Иегуда. В царстве жизни, цвета, запаха, звука, ритма. В руке у меня пакет с только что купленными финиками, а у Риты – с печеньем.

- Куда идешь ты? – человек в короне бросается ко мне.

Мы с Ритой переглядываемся и останавливаемся. И, не сговариваясь, беремся за руки.

- Куда идешь ты, спрашиваю? – заглядывает он мне в глаза.

Никто не обращает на нас внимания, и вот мы стоим втроем посреди людского потока. Корона его блестит на закатном солнце, черные глаза горят. На меня вдруг накатывает усталость, словно на спине ноша, которую давно несу, но лишь в это мгновение ощущаю ее тяжесть. Человек касается меня рукой – осторожно, у запястья, и вопросительно смотрит в глаза. В эту секунду в глазах у меня будто смещается хрусталик. Впервые такое случилось, когда мы с мамой возвращались с кладбища на Пасху. Мне было лет двенадцать. Неширокая улица, ведущая на кладбище, была запружена народом. Длится это состояние секунд двадцать, может, около минуты. Мир в глазах преломлен, как сквозь толщу мутной воды, и становится страшно: а вдруг все так и останется?.. Но сейчас паники у меня нет, только усталость, я прямо валюсь с ног.

Человек наклоняется к самому моему уху и шепчет:

- Милая, куда идешь?

Где-то мы с ним уже встречались, определенно я его уже видела… У меня хорошая память на лица, в моей голове оседают образы прохожих, встреченных много лет назад.

- Царь Иудейский, Царь Иудейский, - доносится до меня.

Хрусталик встает на место, и я вижу двух смуглых мальчишек, они прыгают в стороне, смеются и показывают пальцем на человека в короне.

- Опять сбежал из больницы? Царь Иудейский, Царь Иудейский...

Он опускает голову и возвращается к массивному потертому креслу.

- Дорогу, дорогу! - кричит парень с тележкой, на которой громоздятся ящики с фруктами. Людской поток увлекает нас, и только на перекрестке Рита выдыхает и спрашивает:

- Что это было?   

- Не знаю…

***

Ночное небо усеяно звездами. И я вижу такую картину: открывается дверь и на крыльцо выходит человек. Покурить. Он запрокидывает голову и забывает, зачем, собственно, вышел. Дверь снова скрипит, и на ступеньках появляется кот. Он трется о ноги человека и мурлыкает. Тот нагибается, поднимает кота повыше и спрашивает: «Видишь всю эту красоту?..» Кот мгновенно выпускает когти и фырчит. «Эх, все в тебе прекрасно, но нет в душе твоей поэзии». Пушистый кот пружинисто выпрыгивает и направляется в темный сад. «Там чудеса: там леший бродит, - декламирует человек, - русалка на ветвях сидит», - и уходит в дом.

 

Финиковый король

Мы идем с Ритой по кварталу Рехавия. На занятия йогой. Я второй день в Иерусалиме, и это будет моя первая израильская йога. Мы немного опаздываем, к тому же Рита не очень хорошо помнит дорогу.

- Здесь живет финиковый король, - останавливается она, чтобы перевести дыхание, и показывает на дворец в мавританском стиле.

- Финиковый король… А кто это?

- Монополист по продаже фиников. А еще знаменит он своей коллекцией живописи. В прошлом году в музее Израиля показывали его импрессионистов.    

Не успела Рита договорить, как узорчатая калитка открывается, и к нам выходит смуглый молодой человек.

- Главное, оказаться в нужное время в нужном месте, так ведь? И вам, девушки, громадно повезло. Сегодня у Ицхака Леви, нашего финикового короля, день рождения, а это значит, что дом его открыт для всех. Такова давняя традиция. Не хотите зайти?

Я смотрю на Риту, она – на меня.

- У нас йога… - нерешительно говорит она.

- Йога?.. – молодой человек широко улыбается. - День открытых дверей в доме Леви раз в году. Но решать, конечно, вам.

- Я сейчас позвоню Эстер, - Рита роется в сумке.

Эстер – преподаватель йоги. В общем, на йогу мы, конечно, не идем, раз нас зовут в дом финикового короля.

Массивная дверь открывается, и мы оказываемся под небесным сводом. Высокий потолок усыпан маленькими звездочками, и побольше. Прямо над моей головой подрагивает красная комета, неподалеку от нее - солнце, а на дальнем конце свода – месяц. Я нахожу Большую Медведицу и вспоминаю, как мы с мамой вечерами на даче смотрели на звездное небо, и она показывала мне Большую и Малую Медведицу.

- Девушки, дом прихожей не ограничивается. Впереди еще много интересного, - молодой человек делает приглашающий жест и взбегает по широкой белой лестнице. На разной высоте над ней висят глобусы-светильники, дневной свет проникает через большое овальное окно в потолке и цветные витражи, на которых сцены охоты, рыцари, дамы, единороги. Лестница приводит нас в круглый зал, и мы замираем на пороге. В противоположном конце почти во всю высоту стены сводчатая дверь на балкон, она приоткрыта. По бокам большие сводчатые окна. И повсюду ирисы. В мозаиках на стене и полу, в высоких вазах. Розовые, желтые, голубые, оранжевые. Слева от нас, у окна, человек в красном халате читает книгу. Он быстро поднимается, увидев нас, и идет навстречу. Пышные седые волосы, кустистые брови, усы… Напоминает Марка Твена.

- Шалом, брухот абаот! Я – Ицхак Леви, в народе известен как финиковый король. Спасибо, что зашли.

- Шалом! - говорит Рита. – Нам сказали, что сегодня у вас день рожденья, да? Мазаль тов ле-йом оледэтха. Бриют ва-ошер, вэ-ад меа вэ-эсрим.

- Тода, - кивает Ицхак Леви. – Располагайтесь, юные леди. Ева, - поворачивается он в сторону балкона, - у нас гости. Что хотите выпить? Я предпочитаю виски, а Ева - шампанское.

С балкона выходит смуглая женщина в светлом летящем платье. Черные волосы собраны на затылке, над ухом пламенеет роза. 

- Здравствуйте-здравствуйте, - протягивает она руку, и от ее прикосновения по телу разливается тепло. – Я, как вы уже поняли, – Ева. Жена новорожденного.

Финиковый король хохочет.

- Первая и единственная, - лицо у него очень подвижное, и по нему словно ходят волны, когда он смеется.

Ева садится рядом с ним, он кладет ей руку на плечо.

- Итак, что будут юные дамы?

- Красное сухое, - говорю я, обводя взглядом зал. – Лучше местное, если есть.

- Если есть, - улыбается финиковый король. – Конечно, есть. А вы, барышня? – обращается он к Рите.

- И я красное сухое.

В комнате появляется молодой человек, открывший калитку, и вносит поднос с закусками.

- Налей девочкам красного сухого, Шломо. Будь так любезен. 

- Как вам тут? Нравится? – финиковый король отхлебывает виски.

- Сколько раз я проходила мимо, но и представить не могла, что окажусь внутри. Сказочный у вас дом! – Рита восхищенно оглядывает зал.

- Эти слова – лучший подарок на день рождения. Ну, самый, конечно, лучший – это то, что было ночью, - и он выразительно смотрит на Еву. Та улыбается и прикладывает пальцы к его губам.

- Этот дом строил я в своей голове всю жизнь. Лет с двенадцати. Жили мы бедно, в семье нас было семеро детей. Сколько себя помню, главная мысль – наесться, а уж когда подрос, захотелось мне красивой жизни. Ночами рисовал в воображении будущий дом. А уж когда появилась возможность осуществить свою мечту, вот было счастье-то. А все благодаря финикам. Я их с детства обожал, и они принесли мне состояние, - финиковый король наливает себе виски.

- Лехаим, девочки!

Ева допивает содержимое бокала и кладет голову ему на плечо.

- А как вы познакомились? – осторожно спрашиваю я. – Наверное, какая-нибудь романтическая история?

- Да уж, романтичнее некуда, - хохочет финиковый король. - У меня разболелся зуб, и врач сказал, что надо его удалить. Сделали мне укол, сижу, значит, и входит тут ослепительная женщина, - он показывает на Еву. – Фигурка точеная, ножки, улыбка... Сами все видите. И ласково так говорит: «Милый, откройте рот». Я как раскрыл рот, так до сих пор и не закрываю.

Мы выпили еще, и Шломо принес торт со свечами.

А потом финиковый король и спрашивает:

- Юные дамы, позвольте полюбопытствовать, кто ваш любимый художник?

- Ицик, что будешь делать, если этих художников нет в нашей коллекции? – улыбается Ева.

- Сейчас мы все узнаем, дорогая! – он довольно потирает руки.

- Магритт, наверное, - говорю я.

- Учелло, - говорит Рита.

- Одну минуту, несравненные! Всего минуту, - и финиковый король быстро выходит.

- Что сейчас будет?

Ева наливает себе шампанского.

- Ицик обожает сюрпризы, сейчас сами все увидите. Он такой трогательный!

Когда финиковый король снова появляется в комнате, лицо его сияет. За ним входит Шломо с большой коробкой.

- Юные дамы, настал самый важный момент. Да будет вам известно, что в мой день рожденья подарки преподношу я.  Поэтому сейчас прошу вас закрыть глаза.

Мы слышим, как шуршит бумага.

- А теперь открывайте.

Передо мной лежит уменьшенная копия моей любимой картины Магритта «Добрые предзнаменования», а перед Ритой – «Святой Георгий и дракон».

- Ну как? Угадал? А? – хозяин дома наливает виски.

- Как такое возможно? Вы читаете мысли? – в один голос спрашиваем мы с Ритой.

Он довольно пожимает плечами:

- Сам не понимаю, но каждый раз угадываю.

- Да вы настоящий волшебник, - я обнимаю его на прощание.

- Да бросьте, обычный финиковый король.  

Мы выходим, дверь за нами закрывается. В одной руке у меня коробка с финиками, в другой – завернутая в бумагу картина Магритта, на которой написано: «На память о юбилее Ицхака Леви. 3.7.2014».

***

Я иду по Яффо в сторону Старого города. И слышу:

- Ну как Шагал может не нравиться? Как? Не по-ни-ма-ю!

В окне первого этажа сидят, свесив ноги на улицу, двое подростков. Любитель Шагала - полноватый рыжий мальчик, его смуглый оппонент похож на игрока молодежной баскетбольной сборной.

- Ну, понимаешь, - говорит он, - любить Шагала – общее место. Он всем нравится. Спроси любого на улице, кто его любимый художник, и каждый третий ответит – Шагал. Хотя, может, ни одной работы этого самого Шагала никогда и не видел. Зато имя слышал.

Рыжий мальчик шумно вздыхает и качает головой. Между ними сидит кошка, расцветкой напоминающая зебру, и по ее глазам видно, что она внимательно слушает разговор. Правда, на чьей она стороне, непонятно. 

 

Платон с иудейской бородой

Мы не виделись лет семь. Да, точно, семь лет. В тот день я уезжал в Амстердам и утром зашел попрощаться. Он сидел на диване по-турецки и читал книжку. Обычное его занятие. Мы учились в одном классе. Наши мамы за двадцать лет до этого тоже учились в одном классе. Главной его страстью были книги. Вначале он прочитал дедовскую библиотеку, начав с томов БВЛ, потом перешел в родительскую спальню – Мопассан, Хемингуэй, Сэлинджер, Стругацкие… Он читал дома, на уроках, вечерами, на выходных, во время каникул. Читал, и не мог остановиться, читал, и ему не надоедало.

- Я так беспокоюсь… Может, с Лёней что-то не так? Как думаешь, не показать ли его врачу? - услышал я взволнованный голос Лёниной мамы, вернувшись как-то из школы раньше обычного.

- Ну что ты такое говоришь! – ответила моя. – Просто мальчик очень любит читать.

- Вот это-то меня и беспокоит, - отозвалась Лёнина мама. – Ничего больше его не интересует.

- Другая радовалась бы, что сын книгочей. К тому же, есть в кого. Уж не твой ли папа собрал такую библиотеку, не вы ли с Аликом…

- Все так, да… Но Лёне скоро пятнадцать. Пятнадцать!.. А у него на уме только книжки.

- Мне кажется, лучше так… - тихо сказала моя мама.

И вот пока мы взрослели и познавали жизнь, Лёня читал-читал-читал. Когда я заходил к нему, он с порога кричал мне:

- Слышал про Бобби Фишера? Что скажешь? Он, конечно, гений. Я тут изучил все его партии, и вот к каким выводам пришел… 

 Или:

 - Я тут дочитал «Волхва» Фаулза. Концовка меня разочаровала. Рассказать?  

 Или:

 - На повестке дня Мгебров. «Жизнь в театре», второй том.

 - А кто это?

 - Был такой театральный деятель.

 Я восхищался Лёней, и немного ему завидовал. В классе его прозвали Платоном. Почему именно Платоном, не знаю, Лёня отличался от всех нас, и, как ни странно, его за это уважали. На переменах вокруг него собирались слушатели. Он, подобно Орфею, завораживал их своим голосом и пересказывал содержание «Всадника без головы», «Графа Монте-Кристо», «Замка», «Коллекционера»…

Все то время, что я прожил за границей, Лёня не выходил у меня из головы. Где он и чем занимается, по-прежнему ли сильна в нем книжная страсть?.. Общие знакомые его давно не видели, поэтому решили, что он не в Москве, но где – никто не знал.

  И вот однажды я приехал на несколько дней в Иерусалим. В пятницу мы с друзьями оказались в районе Нахлаот, нас позвали на выставку.

- А потом сходим в какую-нибудь местную синагогу, тут их столько!.. На любой вкус, - предложил приятель друзей. – А потом ко мне.

И вот выйдя из галереи, мы стояли во дворе и ждали человека, который отведет нас в синагогу – бывшее бомбоубежище. Я решил немного пройтись. Солнце садилось, и на меня накатила тоска. В такие моменты мне вспоминается концовка романа «В дороге» Джека Керуака: «И вот в Америке, когда заходит солнце, и я сижу на старом, заброшенном речном молу, вглядываясь в необъятные небеса над Нью-Джерси…» И тут вдруг слышу позади знакомый голос. Впервые я услышал его первого сентября, после линейки, мы перешли тогда во второй класс. Незнакомый мальчик стоял ко мне спиной, сквозь его уши просвечивало солнце, и он пересказывал содержание «Короля Матиуша Первого», которого я незадолго до этого прочитал. А сейчас я обернулся и увидел трех религиозных евреев. Обладатель знакомого голоса стоял ко мне спиной.

- Перевод Когана намного лучше, ты что!.. Да как вообще можно сравнивать! Коган – гений, и точка!

- Да, Коган – хороший переводчик, ничего не скажу, но и…

- Да какие «но и…»! Никаких «но и». Его перевод «В дороге» в числе моих любимых.

В эту минуту прозвучала сирена – знак наступления субботы. Мужчины умолкли, тот, кто стоял ко мне спиной, обернулся. Это был Лёня. Он отрастил длинную черную бороду, раздался в плечах.

- Лёня!

Солнце бьет ему в глаза, он щурится.

- Мишка?

- Лёнька! Вот это да! Как ты?

Он улыбается и разводит руками:

- Сам видишь: хорошо!

Но тут меня окликают.

- Пошли, пошли, а то опоздаем.

Я растерянно смотрю на Лёню. Он улыбается и обнимает меня.

- Хорошо, что встретились. И именно в шаббат. Шаббат шалом!

***

Я сижу с ноутбуком в беседке. На дворе последний день июля. Солнце припекает, хотя еще раннее утро. За забором двое смуглых мужчин строят соседям гараж. Переговариваются, смеются. А я рассматриваю свои фотографии, проверяю почту, читаю фейсбук вместо того, чтобы работать. Напротив меня сидит незнакомая большая пушистая серая кошка и усердно намывает гостей. Откуда она знает? Через сорок минут я поеду на велосипеде к станции встречать друзей из Москвы. 

 

Дети в саду

 

- Из моего сада, - и он протягивает мне яблоко.

Я держу яблоко на ладони, ощущая его вес и любуясь цветом и формой. Светло-зеленое с розовыми прожилками и тонкой кожей.

- Редкий сорт. Мой дед привез из Италии несколько саженцев, этот выжил, остальные погибли.

- Ваш дедушка был агроном?

- Нет, архитектор. Бабушка, его жена, тогда они только поженились, очень любила яблони, и дед захотел посадить для нее яблоневый сад.

- Посадил?

- Да, и еще какой. С его легкой руки яблоки стали нашим семейным бизнесом, и теперь десерты с начинкой из них и варенье по бабушкиному рецепту – во многих местных ресторанах и кофейнях. Кстати, скоро пять часов, five oclock… Если не торопитесь, можем в уютном месте тут неподалеку чаю попить с яблочным пирогом. 

В семь у меня встреча у Синематеки, значит, два часа свободны.

И вот мы сидим во дворе дома-музея Тихо в центре Иерусалима. В нескольких сотнях метрах работает экскаватор, перекрикиваются рабочие, пыль столбом, а тут словно другой мир, картинка из какой-то далекой идеальной жизни. Передо мной ставят круглое пирожное, в центре которого, где нет теста, аккуратные глазированные ломтики яблок.

- В начинке наши яблоки, ну, вы уже поняли. У нас в саду сорта из разных стран. Я стараюсь привозить отовсюду, где бываю. Другое дело, не все приживаются или подходят по вкусовым или иным качествам.    

У моего нового знакомого рыжеватые волнистые волосы, борода, светлые глаза. С первых мгновений я ощущаю силу, исходящую от него, и одновременно спокойствие. Зовут его Лев. 

- Очень люблю это место. Завтра мы празднуем тут день рожденье дочери, - Лев показывает на площадку ниже, где под тентами составлены несколько столов.

Неожиданный поворот.

- А сколько ей?

Он протягивает мне телефон, и я вижу широко улыбающееся беззубое существо.

- Новорожденная?

Свет озаряет его лицо, он кивает. 

- И как назвали?

- Эстерка, Эстер…

Немного замявшись, он говорит:

- Вы очень похожи на мою маму в молодости. Когда я вас увидел, мне сразу захотелось пригласить вас на завтрашний праздник. – Пауза. – Мама так ждала внуков, но Б-г не давал. А теперь вот… мамы нет… зато появилась Эстерка.

Я ставлю чашку на стол, сердце у меня колотится.

- Не отказывайтесь, пожалуйста.

С нижней площадки доносятся детские голоса. По ступенькам взбегают четыре мальчика разного возраста и девочка. Она останавливается рядом с нами и, обернувшись, кричит самому маленькому, огненно рыжему, стоящему внизу у дерева:

- Давид, не подглядывай, так нечестно.

Тот отворачивается, мальчики со смехом разбегаются по саду, а девочка вбегает в дом. Из-за соседнего стола встает молодая женщина в обтягивающем платье.

- Давидик, можешь искать, они спрятались.

Мальчик обегает нижнюю площадку, и солнце переливается в его волосах. Когда он несется по лестнице мимо нас, Лев ему шепчет:

- Загляни в дом.

Мальчик кивает и, оглянувшись на женщину в обтягивающем платье, с победным воплем распахивает входную дверь.

 

***

- Ну что, котофеич, сыграем, что ли, в шахматы? Ты за черных или за белых? Ну да, за черных, конечно, ты же у меня вороной масти, - человек достает из шкафа графин и рюмку. Наливает и залпом выпивает. Ставит на стол коробку с шахматами.

- Ну, садись, котофеич, супротив меня, биться будем. Мериться интеллектом.

Большой черный кот лениво поглядывает с холодильника и зевает.

- В прошлый раз дружба ведь победила, да? А в этот раз что? Любовь? Ну, значит, выпьем за любовь, - человек наливает и залпом выпивает.

- Ну что? Я готов. Ходи первым.

 

Пророк

 

Он живет в доме на дереве. И редко спускается на землю.

- Хотите увидеть его, лезьте наверх, - усмехается мой провожатый. Я обхожу дерево. Высокое, широкое, с густой кроной, кое-где клочьями свисает кора.

- А высоко он живет?

- Я не был у него в гостях, - усмехается мой провожатый. – Но знаю одно: он проворный, как обезьяна.

- Давайте подождем, может, все-таки его увидим.

- Ага, увидим! Хотя кто знает…

- Подождем. - Я опускаю рюкзак на землю, достаю термос, пакет с сыром, зеленью, финиками и грецкими орехами.

- Берите, пожалуйста.

Мой провожатый улыбается.

- Нет, спасибо. Я недавно пил утренний чай.

Он опирается спиной о ствол и открывает газету с кроссвордом.

- А когда он тут появился?

- Около двухтысячного года множество странных людей в Старом городе развелось. В рубищах, терновых венцах, народ смущали, всякие были, и власти решили очистить город. Мало ли что, тем более, на носу начало нового тысячелетия… С тех пор он сюда перебрался. А недавно в соседней роще еще один такой объявился. Я его называю «младший брат». В общем, одной они породы – святые придурки…

Я оглядываю место, куда мы пришли. В середине широкой поляны, освещенной солнцем, стоит дерево, на котором живет пророк. Немного в стороне лежат «дары». Цветные тряпочки, пуговицы, детский барабан, несколько кукол разного размера, шоколадное печенье в прозрачном пакете, яблоки.

- А зачем ему тряпочки и пуговицы? – спрашиваю я своего провожатого.

Он поднимает глаза от кроссворда и пожимает плечами.

- Об этом надо спросить тех, кто приволок сюда все это барахло. Свалку устроили.

Проходит несколько часов. Запас еды съеден, кроссворды разгаданы, мой провожатый спит, привалившись спиной к дереву. Я уже несколько раз обошла и эту поляну, и соседнюю – никого.

Уже почти девять. Провожатый просыпается.

- Хорошо я поспал, а то последнее время сплю по несколько часов. Этой ночью младший не давал – зубы у него режутся…

Он достает бумажник и протягивает фотографию.

- Младший? А сколько их у вас?

- Четверо. Пока четверо, а дальше как Б-г даст. Старший в этом году в армию пошел. 

- Ладно, давайте собираться, - с тоской говорю я. – Наверняка, он устал от всех этих паломников. И я туда же...

- Это да, в последнее время у меня даже бизнес наладился – водить сюда экскурсии. Японцев много, немцев… Теперь он еще пугливее стал. 

Мы выходим из рощи, и я бросаю прощальный взгляд на дерево – не машет ли он нам на прощанье, радуясь, что мы, наконец, оставили его в покое. Птицы переговариваются в кроне, готовясь к ночлегу. Мы проходим соседнюю рощу, где живет «младший брат», но его тоже не видно.

- Не расстраивайтесь, их и в городе можно встретить, - словно читая мои мысли, говорит провожатый. – На прошлой неделе я встретил «младшего» около музея Израиля. 

- И как он выглядит?

- Ну фрик такой, сразу видно. Всегда в одном и том же, но аккуратный. И не пахнет от него, как от «старшего». Такая маленькая бойкая канарейка: желтые шляпа, куртка и бриджи, гольфы клетчатые, темные круглые очки, как у Леннона. И очень быстро ходит.

- Да вы прямо поэт, вам писать надо.

- Так я и пишу, - смущается он. – Весь шкаф забит тетрадями.

Мы идем по тропинке, по бокам выжженная трава, свалка, покосившиеся металлические заборы.

- Неуютно тут, - говорю я.

- Да уж, не хотел бы я здесь жить, - подхватывает мой провожатый и закуривает.

- А, вот и он, - тихо говорит он и опускает голову.

- Кто?

 - Да ваш герой.

От неожиданности я останавливаюсь. Из-за поворота широким шагом выходит высокий худой человек - светлая куртка болтается, штаны ему тоже явно велики, в руке пустой пакет, волосы спутаны. Ему лет тридцать. Правильные черты, красивое библейское лицо. Голубые глаза устремлены вперед и немного вверх, на губах улыбка. Когда он проходит мимо, то переводит взгляд на меня, я не выдерживаю и отвожу глаза. Мне показалось, он усмехнулся. Прекрасный одинокий безумец. Он стремительно удаляется. У меня сердце закололо. Я смотрю ему вслед, пока он не скрывается за деревьями. Почему так больно?

 ***

Он сидит на кухне и читает коту рассказы Исаака Башевиса Зингера. Кот смотрит в окно и не проявляет никакого интереса к текстам нобелиата. Кончики кошачьих ушей дрогнули только однажды – при упоминании колодцев сметаны.

 


К началу страницы К оглавлению номера

Всего понравилось:5
Всего посещений: 486




Convert this page - http://berkovich-zametki.com/2014/Zametki/Nomer10/Kalashnikova1.php - to PDF file

Комментарии:

Авраам Ягель
Иерусал - at 2014-11-12 16:22:26 EDT
Блестяще!!!
Давид
Ришон Ле, Израиль - at 2014-11-08 17:29:07 EDT
Леночка!
Захватывающе-прекрасно.
Хочется продолжения. :)

Игорь Ю.
- at 2014-11-06 05:37:30 EDT
Очень понравилось. Где-то среди героев этих рассказов и наши иерусалимские друзья. Неужели в городе ВСЕ такие? Вот было бы здорово.
Злата Зарецкая
Маале-Ад, Израиль - at 2014-11-05 17:04:52 EDT
Дорогая Лена!
Спасибо за прекрасную прозу, в которой возникает живой - не мифический Израиль. Однако Вы уловили главное, как в обыкновенности возникает необыкновенное и скрытые библейские смыслы стали повседневной нормой . Ведь почти каждого, если приглядеться, можно назвать здесь "святым придурком"...
Жду Ваши следующие диалоги с котом...

Зоя Мастер
Денвер, - at 2014-11-04 20:27:03 EDT
Замечательная проза! Всё к месту - тонко и пронзительно. У этого автора - большое будущее.
Ontario14
- at 2014-11-04 19:56:29 EDT
Слушайте, да это же просто потрясающе !
Это - Иерусалим. Такой, какой он есть.