Альманах "Еврейская Старина"
2014 г.

Владимир Бабичев

Владимир Бабичев


Бог мой, где Ты?

Письмо ортодоксу веры, писателю и философу

 

Сергей Сергеевич, достопочтенный и хороший господин Чоружий, обращаюсь на правах давнего корреспондента и радиослушателя философских диалогов на Эре. И опять призываю не насаждать в какой бы то ни было мере и форме губительное для славян верование, никоим образом прямо и косвенно не утверждать его. Вновь настоятельно советую прислушаться к заветам столпов славянской духовности – Пушкина, Гоголя (автора «Вия»), Достоевского и Блока. В который раз напоминаю о факте историческом – Святую Русь можно уподобить детской пищалке, выдыхающей звуки «уйди-уйди». Коль скоро иудео-христианство так и не пустило глубоких корней в сердцах обитателей Восточной Европы, не следует, убеждал неоднократно, его реанимировать.

С гражданским запалом гуманизма не устаю вопрошать, по какому праву время от времени окормляете соплеменников моей страны душком закоснелого учения?

Убедился, взывать к совести, уму – как в стену горох. Обращение к философу от христиан решил внести в аудиторию. Вдруг до вашего слуха и сердца мыслителя, писателя долетит людской голос читателей Библии.

В недавней авторской передаче на радио вы изрекли оглушительную благоглупость. Решаюсь наконец-то без церемоний ткнуть вас, что называется, носом в скудоумную реплику о Боге – возможно, это поможет вам выйти из давно не стиранных пеленок веры. Стыд показаться персоной, не обладающей мужеством и глубиной мышления, быть может, пресечет желание выказывать приверженность ущербному учению в философических диалогах. Избавит от намерения носить крест поверх одежды – косвенно обнажать интеллектуальную ограниченность. Кстати заметить, и безвкусие. «Мы любим вас», «я люблю вас» выплескивается в эфир от щедрот вашей души. Звучит дешевенько. Уж лучше бы это был голос мании величия.

Бог и Творец

«На какой-то стадии творческого развития, - провозгласили вы, - Бог создал материю».

Хлестаковская лихость декларации позволяет открыть страничку занимательного богословия.

До сотворения материи на каком отхожем промысле Промыслитель «творчески развивался», набирался ума-разума, духовно рос в откровениях «творчества»? «Стадиям» предшествовал божественный инфантилизм? «Развивался» по заранее продуманной программе иль двигался к вечным великим истинам методом проб и ошибок? Что удерживало Творца от решительного шага и что надоумило создать материю, как говорят одесситы, вдруг и таки? Небесные подмостки вопросом «быть или не быть» оглашались? Возможно, на решительное деяние Господа подвигла рефлексия? Прощайте времена беспечных «стадий», - мысль озарила однажды Творца, - творчески, чую, «развился» вполне, пришла, знать, пора праха наваять, да на него поставить трон Создателя вселенной. Как подобает Богу, удобно в славе наконец воссесть!

В предполагаемых «стадиях творческого развития Бога» скрывается на редкость несусветная блажь в собственном соку пародии.

Творческое созидание – вековечная сущность Бога. Можно сказать, имя Творца. Исток бесконечного созидания. Если работа Создателя никогда не дойдет до финала, то дела Его не имеют «конечной стадии» «в начале» времени, с какого Он «начал сотворение».

Слово и словцо верования

Чему Иегова («Он дает становиться») «давал становиться» и существовать на «стадиях», предваряющих сотворение материи? Может ли Господь до некой «стадии» не иметь Имя, не пребывать в статусе Иеговы – решительно ничему не «давать становиться»? Не творить, но задним числом прослыть Творцом?

По ортодоксальной версии «творческого развития» Бога до момента сотворения материи, резонно резюме: в начале было слово, и слово было у бога, и слово было – бог убогий, небесный недомерок, в «стадии» речевого лепета до Слова творчески «недоразвитый».

Что, кроме Слова, таит сценарий интеллектуальных и свободных повелений Творца? Только замыслы Слова! То-то текст Библии пестрит рефреном: «И сказал Бог». «Слово у Бога» не может быть не полновесным и прийти к Творцу после акции. «Слово у Бога», сказано, «было в начале». И Слово исчерпывается деятельным в полную мощь Творцом. А значит, Бог истинный не может пребывать в предбаннике творческого пространства и без предмета творчества – материи.

Кстати заметить, пространство – атрибут материи. Если это непреложная истина, соблаговолите объяснить, в какой нематериальной бутылке джином обретался Создатель до прихода часа «творческой зрелости»?

Мысль, намерение, дело в том же Слове обнажает сознание Творца. Вне спячки и заторможенности. Живой и свободный разум. Неизбывно созидающий.

Загляните в начало второй главы Бытия. Косвенно здесь признается истина: «в начале было Слово. «И не было на  земле,- сказано в тексте,- всякого полевого кустарника, полевой травы, дождя и человека». Ничего не было, но все перечислено с прочим «в начале», до очередного акта созидания.

Вы допускаете неожиданную кумуляцию качеств Создателя: в «стадиях творческого развития» а-ля Сергея Сергеевича Чоружего на Творца снизошел, чур не ерничать, ...дар Божий!

Истинность Бога проверяется простой констатацией: мир продолжает «становиться» после акта его сотворения. Но в Его руках «сотворять» и «становить» акция одного смысла. Значит, под ногтями Творца уже чернели следы материи мира, существовавшего в таком же «становлении» до «начала» «сотворения» этого. Живому Богу необходимо от века «стоять» в творчестве.

Предлагаю открыть Библию.

Вечность и Творец

Деяние Создателя в каждое мгновение – проекция Слова до начальной «стадии» творчества. И естественно, с материей – без нее, без предмета «становления», Творец теряет Имя – непременно действенный, неизменно явленный, живой знак вечности. А она Вечному сопутствует извечно. И в роли метафорической и метафизической супруги изначально чревата плодами неустанных бдений Бога. Когда б то ни было она не может быть бесплодной. Или пустой. Ну в самом деле, если сейчас вечность нечто длит, стало быть, она никогда не была иной – никогда не начиналась, не стартовала с некого нуля. На то она вечная. Изначально.

Заглянем в первую главу Бытия: Творец создает мир из кирпичей в виде событий-дел, «дней». Вне времени. И значит, каким бы длительным ни было строительство каждого из «дней», они всего лишь знаки, предметные отметины существования мира. В каких координатах? Очевидно, со всем во вселенной преходящего – в вечности. Вот и вся наша планетарная система войдет в вечность как одно событие – как «день один», как миг существования «неба и земли»: однажды, когда «светила небесные» погаснут, «вечер дня» совместится с «утром» возгорания этих светил в этом мире в тот-этот «день один». Вот почему проходные дела Господа по «дням», как и весь «день один» бытия нашего мира, начинаются с «вечера»: «И был вечер, и было утро: день один». Ибо, по Библии, читаемой иудеями с «конца», время существования нашего мира во времени не разворачивается, а напротив – от некогда начавшегося «вечера» свертывается, возвращается в сингулярный момент его возгорания – в «утро» зачина мира. «Вечер» и «утро дня» существования нашего мира совместятся в одно вневременное событие. А пока мы живем во времени, текущем совсем не вперед – поглощая себя, время тикает к мигу завода часиков иудаизма – к началу единого, одного «дня» жизни нашего мира. Только отрезки времени на этих часиках – «день», миг, эпоха или год – заменены на дела Творца. События в нашем мире толкутся на месте, вместе с Иеговой не уходят из мига зарождения мира. Вместе с вечностью Элохиму не дано пребывать в векторной системе того же времени. Бог – инстанция вне «стадий», процессов, смешно сказать, возраста. Он всегда тут и сейчас – в ежемгновенном «становлении» мироздания. Стоит у входа-выхода в вечность шагов бытия. Извольте видеть, по Моисею.

Смерть и вечность

Но почему все же существование нашего мира подойдет в финале не к «вечеру», а к «утру» «одного дня» жизни? Потому, подсказывает добрая Библия, что в последний миг «вечера», в час угасания среды нашего обитания, наступит «утро» нового мира – начнет пульсировать новая жизнь. На том же принципе неизменного «становления»: в каждое мгновение мир отвергает себя, чтобы тотчас «стать» опять, предстать вновь только-только созданным. Мир спасительно постоянно «умирает», чтоб неизбывно «рождаться».

Существование вселенной покоится на остроумном парадоксе: она никогда не изведется, никогда не начиналась, но в каждый миг своей жизни, говоря языком антропометрии, «умирает» и тотчас «рождается». Миру не ведома «смерть» как зло, в материи она – живительный инструмент, залог бытия вечно живого мироздания. В это «здание», как в ту «реку, не войдешь дважды».

Рискну изречь, уверен, давно избитый афоризм: в одном лишь вечен мир – он переменчив.

Вечность привечает шаги смертно-бессмертного мира и дает им забвение. По тексту Моисея, она не знакома с временем. Но допустим, «жизнь вечная», процесс вне или без времени возможен. Пожелавшему «жизни вечной» необходимо для начала стать всего-то бессмертным. Этому субъекту можно посоветовать научиться клонировать себя или постоянно менять износившиеся части бренного тела. Но где уверовавшие в «жизнь вечную» назипы и сергеи отыщут во вселенной уголок, не знающий «смертной» жизни «праха»? Где в мироздании найдется закут с вечно не гаснущими «светилами», планетарная система без начала, «вечера», и конца, «утра», существования? Дела Иеговы на почве «праха» в объеме всех «дней» творения нашего мира «в прах возвращаются»: на могиле почившего мира может вырасти новое дерево жизни. По Моисею. И по науке, именуемой астрономией. Царство «вечной жизни» разве что возможно при условии сотворения его из недвижной, мертвой материи. Но такого не преобразуемого материальчика в живой вселенной не отыскать.

«Жизнь вечная» – сомнительное словосочетание в толках патристов. Этакий корм для рыбешек в аквариуме веры.

Смерть и Бог

На старуху с косой христиане навешивают ярлык проклятья и «греха». Но до ужаса отвратная усердствует, по Писанию, в технологии Божьего «становления». По крайней мере с четвертого (совмещенного с первым) дня творения. В этот день Господь назначает человекам вековать под знаком четверки, символа жизни и смерти до библейских времен.

В Бытии читаем: «И сказал Бог: да будут светила на тверди небесной... для знамений, и времен, и дней, и годов». Но внимать «знамениям», отмечать и помнить «времена и дни», отсчитывать «годы» жизни – удел смертных. «Возвращение в землю» обитателей рая, как видим, предопределено. От дней появления на свет Божий Адам и Ева попадают в раз и навсегда заведенный порядок мира, в «небом» – «знамениями» астрологии – установленную норму жизни на «земле». Но на обозначенную небом карту судьбы человеков очи нашей парочки еще не «открылись». Естественно, к «соответственным («стоящим рядом») животным» еще не пришло «знание». «Человеками» они еще не «назвались» – себя, как это принято у людей, не поименовали. И не обрели возможность считать свои «годы». На «земле», «в начале» отделенной от «неба».

По первой фразе Библии: «В начале сотворил Бог небо и землю», можно подумать, что Землю не следует относить к разряду небесного тела. Но как всякая планета наша родная уж ближе некуда занимает частичку космоса и безусловно принадлежит «небу». Но не случайно Писание отделяет ее от «неба», более того, «называет» элементом стихии творения – «землей». С «дней» появления на тверди небесной Земля живет в стихии разрыва и наползаний плит тверди земной до образования бездонных разрывов, вулканических поясов и гигантских горных массивов, периодических оледенений в вихре прихотей космической погоды. Совсем не приспособленной к устроению рая. Разве что временно. Для читателей Библии с низким уровнем критического мышления – пожалуй, где-нибудь на «востоке». В местности, по библейскому описанию, загадочного рельефа: здесь четыре(!) реки текут вспять – вытекают(!) из реки с верховьем в самом Эдеме и омывают мифический край с четырех сторон. Русла водных потоков, понятно, непостижимым образом не пересекаются.

«Счастливым» обитателям царства бессмертия определенно не дано «наблюдать часы» с циферблатом какой угодно метрики: миллион лет меньше, миллион животной жизни больше не сделают существование сожителя вечности менее постылым, ничего в его бытии не поменяют.

В нашем мире значимость вечности можно измерить ценностью мгновения, к какому без натяжки позволительно свести жизнь человека. И целого мира. А райскому существованию аксиология чужда: на седьмом небе счастья «времена и годы» в механизме времени не «тикают» – закоснело стоят. «Знамения» здесь бессмертным не адресуются, не приглашают безвольных внести временные перемены в недвижный покой вечности. Поток эйфории тут беспрерывен – «останавливать мгновение» бессмысленно. В нашем мире счастьем такой жизни, ни дать ни взять райской, Господь одаривает за здорово живешь идиотов.

Назип Сергеевич, сделайте одолжение, проявите фантазию, скажите, с какой мольбой, по какой духовной потребности взовете к Богу в житии за гробом?

Посетитель этого мира, полагаю, жаждет утешения. А в бессмертии пожелаете совершенствования? По какому, позвольте спросить у философа и психоаналитика от антропологии, внутреннему стимулу, с какою целью? Абы в райском загробье жить слаще, дольше?

В царстве поверженного зла на какой коллизии, писатель, перестанете строчить психомагическую графомань?

Господь, полагаете, человеков преобразит. Но память персональную – характеристическую черту личности, сознание индивидуальности, при этом у них не отберет? Думаете, Творец не покалечит творческий потенциал и свободу спасенного? Чем безгрешный хамит назипов будет отличаться от интеллектуально стерилизованного сергея чоружего? Словом, как некий дьяк андрей ткачов, из украинских «писателей не читатель», с кастрированной памятью, после покаяния очищенной от грехов, скажем, зависти, злобы и прочая, доподлинно узнает, что именно он, андрей кураев, дьяк и «писатель» из приполярных широт России удостоен вечной  жизни среди лишенных памяти персонажей Елисейских полей?

Уже надумали, как сносно вечность коротать? Или уповаете на Бога, полагаете, Он не позволит в смертельной скуке бессмертия сдохнуть вместе с мухами?

«Поставил Господь на востоке у сада Эдемского Херувима и пламенный меч обращающийся». Задумал перекрыть доступ к раю? Нет, косвенно дает добрый совет вообще не искать на землях Двуречья верховье пяти рек – горное плато если не с ледником, то основательно заболоченное. Не ищи напрасно, советует Господь легковерному, нечто мифическое: фиговый листок в виде «пламенной» железяки из города Чугуева никогда ни фига не прикрывал. То-то и по сей день между Тигром и Евфратом никому не привиделся «пламенный меч».

Смерть и мир

Может ли мир существовать без инструмента, именуемого смертью? Вопрос хорош тем, что на него можно не отвечать. Если его не задает ребенок.

О смерти патристы толкуют с воровской простотой. Бог, говорят, может все, вполне может мир в бессмертии держать. В Писании, говорят, премудрым Соломоном сказано: «Смерть вошла в мир завистью диавола».

Добро, допустим, и в самом деле до «грехопадения» отдельно взятую в космосе Землю институт смерти не посетил. Вокруг миры куролесят, в прятки играют с черными дырами, планеты коченеют в космическом холоде, их калечат шальные астероиды, а там, глядь, звезда загорелась негаданным взрывом. А на нашей планете благодатью Бога в просторах как минимум пяти ста миллионов лет никакая живность не приказывала жить долго, а реальные глубоко научные свидетельства палеонтологии о смерти и вымирании животных до прихода в мир человека и «греха» – вранье календарей.

И пусть в те «дни» животные харчились по райскому меню от Господа: «всем зверям земным, и всем птицам небесным, и всякому гаду пресмыкающемуся по земле, в котором душа живая, дал Я всю зелень травную в пищу». То есть птерозавры и птицы с ветки на ветку в природе той поры порхают, приматы – прыгают, а полакомиться фигой, побегом, листочком и козявкой – ни-ни, живись все плотоядное исключительно «травою». Даже вшей, пойманных на теле собрата, приматы не потребляют – наказал заветом Бог в насекомых видеть «пищу» скоромную. Животные – создания с особым слухом, наказам Бога по части «пищи» подчиняются беспрекословно. Кроме змея, «самый хитрый» никогда травою не живился.

Память мира хранит картину идиллическую: там и тут животным, включая отряды саблезубого зверья и ядоносных змей, пришла охота подкормиться – волк и овечка, удав и кролик пасутся рядом, а Бог и воинство светлых ангелов Его с травинки каждой убирают моль, тлю, кузнечиков, богомолов и коровок божьих – ни одна душа живая не должна попасть в пасть травяной утробы, быть раздавленной копытом плотоядного мастодонта. Яйца глистов с травою глотать разрешается: у созданий из этих яиц нет иного способа «стоять» в этой жизни, а вне кишечника перекантоваться до «грехопадения» какие-то миллионы лет совершенно невозможно. С точки зрения «добра» – не чисто, да что поделаешь, гельминтов Творец определенно любит. А вшей, клопов, созданий всех кровососущих Он возлюбил открыто – до времени позволил им потреблять и тем немножечко, совсем чуть-чуть, в симбиозе бытия плоть «вкушать» и так ее, «бессмертную», слегка мертвить.

Жизнь чуть вшивая, смертная немного, может считать себя не зараженной, не беременной грехом на весь живот?

Великому мудрецу позволительно слыхом не слыхать об апоптозе – программируемой смерти клетки. Видать, слух у пророка не прорезался. Господь определенно Соломону, «заповедал», мол, заруби на носу, посвященный: уже на стадии эмбрионального развития клетки зародыша приносят себя в жертву – «дают стать» организму.

И все ж допустим, Творец создавал мир дважды. До «грехопадения» – Бог весть как удерживал в состоянии бессмертия. Другой мир, смертный – скрытным (Писание умалчивает о способе преображения) мановением с подачи коварного дьявола «хитро» поставил на нем печать «проклятья». По какой логике? Ведь Всеведающий определенно предугадывал «грехопадение». Тогда зачем, спрашивается, временно установил бессмертие? К тому же Адам и Ева не могли хоть как-то оценить сладость райского существования, поскольку не обладали способностью «знаться с жизнью» вообще. В блажи незнания они попросту не могли войти во «вкус» осмысленного бытия. Ведь в раю, до «прозрения», они не дозрели, не доросли до сана человека. В животном состоянии им было, как нынче говорится, совершенно пополам в каком, смертном или бессмертном, мире коптить небо без царя в голове. Без «знания».

«Зло», «грех» и смерть в райском существовании Адама и Евы не присутствуют. И вовсе не потому, что эти категории еще не «вошли в мир завистью» Божьего ангелочка, а по слепоте воззрения на мир, «незнанию» человеками «хитростей» среды обитания. В частности, они попросту не «знают», что значит «смертью умрешь». Будь смысл ухода из жизни открыт им, Господь не стал бы вламываться в открытую дверь – «открывать» глаза на непреложный закон «возвращения в землю». Всего рожденного.

Что в результате «грехопадения» потеряли Адам и Ева? Ответ: рамки животного существования. Утратили «незнание» сторон бытия. Прозрение ввело их ввело их в мир с координатами смертности, опустило на «землю» с прорастающими на ней от века «терниями и волчцами» – знаками «зла» и «проклятия земли». История «падения в грех» сводится не к потере заведомо не входящего в материальный мир бессмертия, а к свиданию с реальностью, с космосом, мерцающим меж «быть и не быть».

«Грехопадение» – рождение человека в пеленках сознания. «Знание» открывает ему предельно жестокий, но в высшей степени разумный принцип бытия. Бессмертие у людей отбирает не Бог, а ко всему холодное и напрочь безучастное, существующее вне всякой морали «знание». Несомненно, Моисей перепел древний, в Двуречье рожденный, стих: боги, вы дали нам знание, и не дали бессмертие.

Сказано, хочешь изменить мир – измени себя, хотя бы по иному взгляни на мир. Рекомендация бесспорная. На все времена. В разговорах о «грехопадении» патристы с невинной «хитростью» «не открывают глаза» на утверждение, верное и в обратной формулировке: если ты преобразился, мир прими, каков он есть. Чему и следуют Ева с Адамом.

В «грехопадении» первочеловеки обрели новую ипостась, в реалиях этого мира открыли качество бытия. Пресловутое отступничество свелось к эволюционному скачку существа отряда человеков из состояния животного в ранг разумно мыслящего. Особь открыла способность персонального существования в сфере разума. По тезе Парменида: «мыслить и быть – одно и то же». Сказать по-современному: быть – существовать в поле информации. Сказ первых четырех глав Библии Моисей разворачивает внутри Божьего мышления о бытии. Об этом далее.

Смертный и Бессмертный

В конце третьей главы Бытия откровение людского сознания регистрируется как истина в последней, высшей инстанции. «И сказал Господь Бог: вот, Адам стал как один из Нас, зная добро и зло». В тираде Господа глагол «стал» – слово ключевое. Человек изначально задумывался «по образу и подобию Творца». А «стал подобным», восходя по ступеням преображения от «соответствия животным», включая «самого хитрого среди зверей полевых», до «противостояния» («враждебности», по тексту) им «соответствием» Богу. «Адам стал» в имени «человека» не с подсказки или повеления, а благодаря внутреннему и свободному побуждению «вкусить и стать». Форма Божьего признания позволяет утверждать, что Адам не сравнивается с Господом, а перечисляется в уподоблении. «Адам стал», мог бы сказать Господь, «в качестве одного из Нас».

Совсем не случайно «грешники» были облачены в «кожаные одежды» от Бога. Новый человек вышел из природы, «стал» «подобно Богу» над ней в обретенном «облачении», и приблизился к Богу – через поры новой и живой ризы духом соединился с Ним. Даже будучи атеистом. Между прочим, Господь одевает небесной одеждой людишек в состоянии полной глухоты – они не слышат Его гневные упреки. А не слышат Его пени – не ощущают себя провинившимися, ослушниками, «сорный» и «грешный» мир воспринимают как должное. Обретаются в изначально им данном мире – попадают в повседневность с голосом Творца, открытом лишь внутреннему слуху. Лишь – посвященным.

С наслаждением цитирую начало пятой главы Бытия.

«Вот родословие Адама: когда Бог сотворил человека, по подобию Божию создал его, мужчину и женщину сотворил их, и благословил их, и нарек им имя: человек в день сотворения их».

Пятая глава заговаривает о «родословии Адама» так, будто в первых четырех речь о «становлении человека» еще не заводилась. Вместе с тем текст повторяет ранее сказанное, где надо, ставит смысловые акценты. Речь идет о рождении «человека в день сотворения» его.

Приходится признать, Господь «благословил человека» накануне «грехопадения», предвкушая его ослушание. В самом деле, Бог не мог обещать «владычество над всею землею» существу, не вкусившему «плодов знания».

Говорить о «родословии Адама» до «грехопадения» нет никаких оснований: во все эпохи («дни») райской жизни он не «рождал» Богу и себе «подобного сына», такого как Сиф, в мир пришедшего «по подобию и по образу» родителя (начало пятой главы). Толковать о генеалогии возможно по рождении основателя рода. В данном случае – человека. «Адам и жена его» появились на свет Божий, скажем еще раз, после того, как у них, новорожденных, «открылись глаза», после того, как они, в отличие от «соответственных скотов», «узнали, что наги». Утром, на стыке шестого и седьмого дней творения.

О рождении разумно мыслящего можно с определенностью говорить, ссылаясь на возраст Адама, отмеченный в этой же пятой главе. Время утробной жизни человека, «дни» (эпохи, эры) эволюционного «становления» с пуповиной, приросшей к природе, как детскому месту в материнском лоне, естественно не входят в годы жизни по рождению. В противном раскладе годы, прожитые Адамом, должны исчисляться миллионами (по меркам Библии – тысячами).

Итак, поскольку последний штрих (облачение в «кожаные одежды») в сотворении человека был сделан Творцом после «грехопадения», само пресловутое вхождение людей в «грех» и следует относить к моменту и «дню сотворения человека» – рождению в этом мире. Другими словами, человек смог стать собою, стать «подобным Богу», нарушив Его завет. С Божьей помощью: Адам и Ева сотворили себя в просторе Божьей свободы. По воле сказавшего: «сотворим человека по образу Нашему, по подобию Нашему». С кем «сотворим»? Кто входит в компанию и кампанию синергистов и «сотворителей» Божьего подобия? Ответ: свободой связанные «помощники» – «подобные» в творчестве Бог и человек.

Существо, пришедшее в мир с «закрытыми глазами», не могло в околоплодных водах бытия подхватить бациллу «первородного греха». Повивальными хлопотами Господа «душа живая» попадает в пеленки небесной выработки. Еще бы, в бытие вошел один из носителей Имени! В «родословии человека» это произошло «в день сотворения его». А у Господа Бога время замысла и час рождения человека – «день один».

Господь не дает повода видеть в Нем ни сурового наставника, ни доброго попечителя. На исходе шестого дня творения, в начале дня сегодняшнего Господь заключил: «...хорошо весьма». И к истории «грехопадения» приставил позитивно вздернутый хвостик. «Хорошо весьма», сказал, взирая на мир с любовью. Человече, сказал, благодарно ликуй, взирая на мир глазами «подобного». А если грусть к тебе пришла, «откупори» глаза, да перечти пленительное Моисея Бытие.

«Хорошо весьма» – в одобрении итогов шестоднева патристы усматривают, должно быть, успешный подступ Господа к готовности во спасение «возлюбить мир», Им «проклятый» накануне дня седьмого. И тем завершить созидание мира не в качестве чуда совершенно божественного, а в неком подобии ситечка для заварки чая: экстракция из сергеев и назипов просочится сквозь ячейки покаяния, не уверовавшие в жизнь вечную – в огне, в планетарном содрогании как отбросы заваренного чая смешаются с прахом. По благой вести.

В этом дивно прекрасном мире у человеков нет, никогда не было, повода для покаяния перед Богом.

Свобода и «свободный выбор»

Свободой, и ничем иным, может задаваться и наполняться творчество Создателя.

Ортодоксальные уловки мышления допускают связь между фундаментальным устройством мира и бытовыми поведенческими штучками – «завистью диавола», искусом Адама-Евы из области гастрономии. По совершенно примитивной схеме. А-а, вкапался, ничтожный, может сказать своему созданию Бог, гордыней искусился, пренебрег заветом, ужо тебе, злосчастный – изволь в этом мире страдать!  

Господь великий, могучий и благородный может, оказывается, впадать в ярость по пустячному казусу из области диетологии. С загадочной мотивацией. На вопрос, по какой нужде Господь Бог затеял возню с тестом на послушание свободно идущего в сан «Божьего подобия», верующие разного уровня посвящения отвечают безапелляционно: вопрос глупый, Бог знает – зачем.

У Господа Бога, пожелавшего без какой-либо просьбы человеков стать наставником, допустим с превеликой натяжкой, есть потребность оценивать своеволие воплощений свободы. И предположим с еще большей натяжкой, намерение преподать горделивым воспитанникам жестокий урок соответствует их вине. И запросу духа для Бога открытой души. Ну и наказал бы виновников персонально. Мог бы Адаму «сказать, говоря»: ага, отступник, «познал плод древа жизни» – с ядом проникшего в тебя «зла» изволь отныне «из праха взятый» «в прах возвращаться», «смертью умирай» среди безгрешных и сохранивших право на бессмертие братьев меньших – так Я, Господь твой, справедливо умножу страдания твои в жизни рядом с ними. Но непослушание свободного чада так распаляет Его, что потоком смерти из тайного схрона Он насыщает «землю проклятьем». И вот итог: мироздание покоится на принципе, возникшем не по органично присущему ему способу существования, не по свободному велению Творца быть материи такой, какой она может быть, а в результате, извольте видеть, «свободного выбора» умом недомерка, существа, не ставшего человеком вполне. И светоносного херувима, покинувшего Господа с признанием: в «свободном выборе» всему во мне от Бога предпочитаю сатанизм – преподношу сюрприз прозрению Всевышнего!

Господь дарует, утверждают уверовавшие в Бога, «право свободного выбора» между послушанием и ослушанием. В конечном счете человеки вкупе и влюбе с грехом «выбирают» Бога, источающего любовь. Послушание могло дать результат, с христианской кочки зрения, катастрофический: безгрешных миловать не надо, бессмертным Бог не нужен. Вот Бог и подвигает «выбрать» историю, так сказать, под Него. Под намеченный Им план спасения. Дабы Голгофу возвести на подложке «грехопадения». То-то в душеньках обитателей рая Господь специально не довинтил по паре завитушек, не вложил в головушки убогих немного «знания» для предпочтения «добра» «злу». То-то в их «свободном выборе» обнажается духовная нужда быть падшими.

Господь, уверяют верующие, запрещает «вкушать плод познания», удерживает человеков от падения в «грех»... из любви к ним. Но любовь истинная, заметим, не проверяет предмет своего расположения на верность, не ставит условий для проявления взаимности. Наипаче любовь Бога.

Ах, люблю тебя, чадо мое, мог бы сказать Любящий предтече человека разумного, да пребудешь ты со Мною веки вечные – не дам «завистнику» повода запустить смерть в мир. Будь ты разумом прозревшим, смог бы оценить меру Моего неравнодушия: разрешаю тебе ходить передо Мной в чем мать-природа родила, как то скотам пристало.

Но Господь не выказывает любовь к, скажем, похотливой обезьянке бонабо и живущим на ее теле вшам – эти организмы на их стадиях эволюции Божественно совершенны – они знак искусства бытия. От Создателя. Как тот же еще не вкусивший «плод знания» человек. Но не любит Господь животный мир рая. Здесь не вознесется Ему осанна. Вот и не отнял Он у дьявола «право свободного выбора». Чтоб уж наверняка входящий в звание человека пал! И обрел основание для любви Господа.

В трактовках патристов Господу позволительно, что называется, сыграть в поддавки. Должно быть, к вящей славе Спасителя мира. Ну не от планиды же, не по велению щуки из глубин воды над твердью приваливает к Господу фарт в ответной Жертве утолить вспыхнувшую любовь к человекам!

Диву даешься, в какие глубины святой простоты-тупости посвященным нужно впасть, чтобы глубокомысленно суесловить о плане спасения. Ведь вот же в этом проекте «грехопадение» предусмотрено, востребовано перспективой Его любви к человекам с греховным первородством.

Вдуматься, в основу великого этического учения христиане негласно закладывают тезис о непричастности Господа Бога к «грехопадению». Их премудрое боговидение позволяет принять нарушение завета за сюрприз, подброшенный Богу «свободным выбором» дьявола и человека. Пока Господь почивал после трудов шестоднева, а возможно, в покое шабата прохлаждался утренней свежестью на тропинках рая, хвать, за спиной Вездесущего и везде же Присутствующего любимые чада дешевенько пали. Бог ведает – зачем.

В отношениях Господа и человека патристов не интересует, кто есть ху. Бог есть Бог, балаболят, и не соотносят лик и поступки Его в зеркале элементарного богословия. Сергеи, назипы и хамиты запросто уподобляют Бога петушку, давшего согласие попасть в ощип и борщ: им не кажется невероятным перевод Творца в ранг рядового персонажа истории «грехопадения», в добровольного заложника поступка «диавола» и парочки с еще «слепым» умишком. Этическая сомнительность процедуры тестирования на послушание иудео-христианами не замечается: «диавол» искушает легковерных с разрешения Всевидящего, на Его глазах! Нет? Куда же Он себя на этой акции послал?

«Так должно было случится» в сюжете с участием Бога всегда нужно расширять до констатации: «так случилось по воле Автора этой истории». Ведь «самая печальная история на свете», история «грехопадения», открыта Автору-Господу до начала ее воплощения-реализации, а Персонаж истории «грехопадения» не может быть как будто Богом – быть объектом воздействия и влияния сторонних сил. Господь, Автор и Персонаж в самом действии – прямо и косвенно Бог. Дьяволу, Адаму, Еве, Иуде Господь дает, говорят верующие, «свободу выбора». Но как Автор сюжетов с участием этих персонажей итоговый «выбор» делает Он, совершает его предварительно. Как всякий автор, подвигает героя, того же Адама, Иуду, сделать роковой «выбор» по авторскому замыслу. Как, скажем, великий моралист Толстой видит сюжетный ход своего романа в аморальном намерении Карениной уйти из жизни. Гениальный автор дает персонажу своего сочинения совершить («выбрать») поступок, уже вошедший в замысел его сочинения. Автор «Евгения Онегина» дает Татьяне Лариной «удрать штуку» – войти в истинную историю романа. Господь в любом эпизоде задуманного «сказа» («И сказал Бог…») о мире – залог свободного шага истории, явление свободного духа бытия. Воля Бога, носителя абсолютной свободы, не может зависеть от поступков и побуждений персонажей, созданных Его творческим замыслом.

В сюжете «грехопадения» патристы отводят Творцу роль драматическую. Без страха Божьего, без должного благочестия перед Господом Богом возносят Его на подмостки спектакля в декорациях рая. В театре христиан Ясновидящему без оговорок позволительно, например, «возвать» к Адаму: «не ел ли ты от дерева, с которого Я запретил тебе есть?» В этом храме веры Господу Богу разрешается перед вдруг оглохшим Адамом изобразить состояние гнева. Почему Господь так досадует? Еще не ведает за собой роли Спасителя? А если Ему открыто пространство и время, если по плану спасения человеков все идет по задуманной канве, зачем в эпизоде наказания впадает в раж лицедейства? Ответ определенно подрывает расклад истории «грехопадения».

Всякая драма строится на заблуждении действующих лиц. А финал любого повествования приносит персонажам кое-какие прозрения. Но Господу Богу не дано, не свойственно заблуждаться, а сам Он – тотальное откровение, выказанное Им в том самом Слове. Именно посему о Боге невозможен какой-либо рассказ. От Его лица – тем более, Он остался «в начале». К Нему не надо идти, от него не нужно уходить, ибо Слово Его осталось «в начале» абсолютно развернутым и совершенно завершенным. Когда Бог «отделил небо от земли», «когда еще не было» ничего, «и не было человека», все уже было «сотворено» – Им «названо» (начало второй главы). Все в мире «названо-создано» в сингулярный момент времени. В гармонической связи всего, ибо Создатель «сказал» сразу все о живом организме с именем бытие. Как «сказал» о «человеке в день сотворения его». Как «назвал» в тот же «день один» «самого хитрого среди зверей полевых». В одном «дыхании жизней» «назвал» все создания. Естественно, в целостном разуме бытия. Внутри него они «заговорили» на исходе шестого дня творения.

Как передвигался «самый хитрый среди зверей полевых», когда Адам «называл» его? Естественно, «ходил на чреве своем». А когда «хитрое» создание заговорило с Евой? Вопросы неуместны, змей создание ползучее – таким он вошел в мир в «день сотворения» его, в пятый день творения. Но Создатель обрекает змея «ходить без ног» за «согрешение», совершенное им на исходе шестого дня творения. «Ты будешь ходить на чреве твоем, и будешь есть прах во все дни жизни твоей», сказал Господь змею, «за то, что тот сделал это» – подтолкнул Адама-Еву к ослушанию. Но в «проклятии перед всеми скотами и перед всеми зверями полевыми» он уже «ходит на чреве своем». Значит, кара небесная «самому хитрому среди зверей полевых», быть может, самому изысканному среди них, носителю древнего символа жизнетворения, сопутствует ему от века. Грядущее в истории его «становления» неизбывно оставалось а прошлом: «ты будешь ходить», как пристало змею, адресовано ему в «день сотворения его». День кары Господней и день зачатия сливаются в «день один» жизни змея. И всего живого, включая человека. Жизни без отмщения, кары и «проклятия».

Во взаимодействии со средой обитания змей «нахимичил» себя таким, каким задумал его Создатель в «день сотворения его». «И будешь есть прах во все дни жизни твоей» – «хитрое» создание «во все дни своей жизни» потребляло «прах» (под «прахом» следует подразумевать «плоть»: «ибо прах ты и в прах возвратишься», говорит Бог о человеке). В гастрономических пристрастиях змей потрафлял себе вопреки заповеди, накануне Господом адресованной ему: «и всякому (гаду) пресмыкающемуся по земле, в котором душа живая, дал Я всю зелень травную в пищу». По разуму, отпущенному змею бытием (существованием в просторе разума, воли и свободы Творца), его «душа живая» следовала не наказам свыше, а возможности быть, состояться в божественной способности «ходить на чреве своем». Потребляй он «пищу травную», объемы «чрева» исключили бы возможность «ходить» на нем. «Самый хитрый» («хитроумный)» свободно следовал к виду создания с печатью восхитительного «проклятья» Творца.

Итак, ситуация «грехопадения» – затаилась в замысле Творца о мире и человеке. Но там, в истоке возгорания мира, все «названо» в перспективе движения по линии истины, в соответствии с тем, что будет востребовано свободной «душой живою», что ей внутренне требуется, чтобы «стать» Божьим созданием. Без греха. И в этом смысле «грехопадение» не может быть отступлением от воли Творца, напротив в своеволии человеков следует видеть свободное воплощение «подобия Божьего».

Как змей «во все дни жизни своей ходил на чреве своем», во все времена в этом мире «ел прах», никогда не потреблял «пищу травную», так «человек в день сотворения его», задуманный Творцом в «подобии Ему» – свободно шел по ступеням интеллектуального роста к обладанию «знанием добра и зла».

Скажем еще раз, все явленное в нашем мире приходит в него как проекция «и сказал Бог» в предвосхищающем все  Слове. По Библии. И по мысли философов с древнейших до новейших времен.

Творец, источник и носитель свободы, дарует обитателям рая именно свободу. А с ней святое право освобождения от необходимости «выбирать» дорогу к разуму своей «живой» души».

Творческую свободу, иная от Бога не исходит, не выбирают – ей предаются, в ней по дару от Него творят. В ее пространстве обретают откровение – она приносит озарение, на свободном вздохе души открывает соприсутствие Богу. «Выбор» может обрадовать или огорчить – можно всего-то купить кота в мешке, к примеру, на самых свободных выборах. Как признано, вера Богу лежит вне «выбора» – разум в этом шаге доверяется раскрепощенному «абсурду». То бишь акции творчества.

Что в конечном счете в раю «выбирают» свободой одаренные? Прежде всего свободомыслие. Ведь в «день сотворения подобного Богу» Он «назвал» человека «Адамом» («мыслить»). И Адам идет в ученое звание («зная добро и зло») «подобия Бога» стезею интеллектуального роста от «называния соответственных ему скотов» до «называния» самое себя.

Дьявол и серое вещество

А мне он является прежде, чем успеваю развернуть иную мысль о Боге. Вот только подумал, отчего коварный клеветник не захотел выиграть пари у Господа по поводу Иова – вопреки наставлению «не трогать душу» праведника мог слукавить.

Копни глубже, умник. С Богом хитрить бесполезно, Ему все умыслы открыты. Роль палача исполнил безупречно. К этому в пьесе Иова свелась моя «хитрость».

Согласись, сам Господь дал Иову согласие сыграть Себя, исполнить роль Всевышнего в «откровении» пророка. Ну не Иов же дерзнул пригласить Господа на подмостки своего замысла. По каналам богодухновения Бог открыл автору и персонажу пьесы пружину действия: страстотерпец, душа твоя превратится в ристалище Моей победной схватки с дьяволом, в твоей роли распятого на кресте страданий реплики в духе «да минет меня чаша сия», «Боже мой! Отчего Ты оставил меня?» исключаются. Словом, Господь подвигнул Иова на запись протокола о благоволении Бога к страдальцу веры на основе договора: не вознесешь на Меня хулу – стадами скотов воздам. Или откровение Иова о чем-то другом? О любви Господа? Кого Бог любит, в праведниках держит, на верность может полагаться, на того науськивает дьявола?

Меня держат за «противника» Господа. Мнение огульное, клеветническое. Лжи в Его адрес не отпускал, Им сказанного не извращал. Врагу Бог не станет давать поручения, уж точно не держал бы меня в качестве искусителя, орудия интеллектуальной атаки на Иова, Иисуса. Вообще я не числился бы в ряду «сынов Бога» (первая глава откровения Иова). Во мне давно зреет умысел открыть «хитрость» нашей связи. К тому же хочу очистить имя Господа Бога моего от нашлепок слепой веры.

Вот начало моей хвалы Отцу. Апория о возможности Творца поднять созданный Им неподъемный для Него камень рассыпается легким, как сон легчайший, замечанием: Господь не участвует в экспериментах, не проводит показательных выступлений, не лицедействует, не играет в кости. У Господа Бога, завершенной и действенной гармонии, нет необходимости в дополнительном самоутверждении. Его не может занимать суетное желание кому-то что-то доказать. Богу истинному не ведомо действие понарошку, хоть какая-то демонстративность. Всему и вся  «Он дает стать» и далее везде «становиться» по внутренней потребности. Ну-кась, может сказать иному созданию, задумал обрести бессмертие – да станет космос обетованием твоим. Замыслил для начала залететь на Альфа Центавра – вали, то есть – с Богом! Взращивай у копчика рулевые перья для успешного полета.

В Книге Иова все нити действия исходят от Бога и сводятся к Нему. Вдуматься, именно Господь испытывает праведника. Дьявол – орудие проводимых изуверств над «непорочным, справедливым, богобоязненным и удаляющимся от зла». Ангел небесный истязает преданного Богу с разрешения и в присутствии Всемогущего. Господь в этой истории не изменил приверженности «присутствовать везде».

Если перед нами Бог истинный, спрашивается, зачем Ему, состоянию полноты и завершенности, утверждаться на мелочи? Что Ему Иов, что Он дьяволу? Во-вторых, почему для проявления победительной силы Ему необходимо мелочное противостояние дьяволу? В-третьих, зачем кого-то подвергать проверке с привлечением дьявола, коль скоро Он проницает все и вся? Зачем Господу Богу позировать и рисоваться в этой пьесе?

Сочинение Иова следует относить к жанру готической комедии-буфф. Действие Книги раскрывается в одной  сценической картине.

Посыпав соль на раны Иова, в паузах заливистого смеха, кривляний и прыжков дьявол кричит в рупор из сложенных у рта ладошек: взгляни, Всевышний, на потеху, по Твоему наказу, к душе подопытного не прикасаюсь, с Твоего позволения погубил детей страдальца, терзаю язвами!

Иов ногтями разрывает до крови гнойные раны, в ритме звучных ударов лба об пол молитвенно выкрикивает: да будет воля Твоя, Отче, молю, от лукавого не избавляй!

В качелях над Иовом и дьяволом Господь, «говоря» в тон дьявола: сын человеческий, не хлебом единым живущий, в тебе, возлюбленный, мое благоволение!

Сцены искушения в пустыне – чистый фарс. Вдуматься, в этой показухе сам Господь поручает мне проверить, подлинно ли Святой Дух привел ко мне в пустыню «Иисуса, исполненного Духа Святого»! Вдруг Святой Дух «покрыл» не ту деву? И в облике Иисуса Святой же Дух вдруг Иуду предо мной представил? Мне надо высмотреть, как «Ангелы служили Ему» (Марка, первая глава), не нарушая аскезу испытуемого? Иисусу или Христу в Богочеловеке «служили», когда в ночи откликались на просьбу, скажем, подать ночную вазу, чтоб справить нужду в размерах прихоти физиологии?

Картина видится в красках пародии: Иисус, Святым Духом зачатый, Святым же Духом крещенный, Святым же Духом ко мне приведенный в лишениях «исполняет правду (Матфея, третья глава), а Христа Ангелы ублажают акридами с диким медом. Божеское и человеческое в Христе разделяется так четко, что части передо мной являют себя автономно.

Кому нужна проверка на духовную стойкость? Господу Богу? Зачем в таком случае к действию привлекать дьявола? «Хитрый» может слукавить, не проявить должный  искусительный пыл и язвительность. Но прежде всего не будем забывать, что Господь наш обладает даром проникновения в извивы и потаенные замыслы ума и сердца кого бы то ни было, тем более речь идет о духовно с Ним сопряженном Иисусе. По признанию: «Я в Отце и Отец во Мне... Говорю не от Себя – Отец, пребывающий во Мне». В родственных связях рука может руку мыть мылом семейной любви, здесь нужен досмотр принципиального врага?

Но идет ли разговор об искусе на уровне Иисуса или простого смертного, Господу абсолютно не обязательно требовать от подданного справку о результатах анализа духа, в данном случае Святого Духа, по дьяволу. Для идущего к Нему достаточно внести исправление в главную молитву: Отец небесный, молю, «введи меня во искушение» пуще дьявола! Если Всевидящему застило очи прозрения.

Итак, кого, зачем привел ко мне в пустыню Дух? По дороге к Богу смертному необходимо сполна довериться сначала дьяволу, чтоб знать наверное, насколько душенька его духовно огнеупорна? Искушения дьявола проверяют верность Богу полней, надежней, чем до глубин души проникающий взгляд Господа? По какой оказии враг Бога признан обнажать веру сынов Бога, проверять их готовность попасть в загробье?.

В христианской доктрине дьявол – штука сомнительного толка. Из сказаний Исайи, Иезекииля о людишках с неблагодарным сердцем генезис Люцифера с определенностью не выстроить.

В иудаизме Бог держит дьявола среди подданных, в христианстве – удостаивает звания главы армии непримиримых врагов. Ума не приложу, почему Господь одному и тому же явлению позволяет облачаться в разные оперенья? Зачем вознес и терпит зверя христианского окраса? Вопрос не правильный, скажут христиане, Богу ведомо – зачем! А Богу, добавят, надо доверять. Притом настолько, что сергею чоружему, андрею кураеву и прочим боговедам с назипами от философии не стоит утруждать собственные мозги чтением Библии.

Всякий ангел задумывается Господом посланником Его воли – знаком Божьего намерения, выражением силы небесной. Всякий ангел – луч в сиянии Божьей славы. Не может, например, херувимчик «на востоке у сада Эдемского» отбросить «пламенный меч обращающийся» и оставить пост без охраны – воля Бога это ведь не хухры-мухры. Не пристало Господу размахивать раскаленной железякой, херувиму – в самый раз, но бдеть «на востоке» это творение из чистого эфира будет так ревностно, как если бы на его месте стоял сам Господь. Часть и целое в растворе Творца равны. Словом, не может луч Божьего света (в виде ангелочка) надломиться и сиять в сторону (быть противником) источника свечения. А у патристов, пожалуйста, задуманный Богом прекрасный «ангел света» может явить себя химерой с безумным желанием занять трон Вседержителя. У патристов, пожалуйста, и на Бога приходит проруха: порой Отче черти что отчебучит. С бантиками сбоку. Например, воинство восставших ангелов. Однажды напузырил бестелесных наобум, без назначения, как масть пошла. Духом пустые «выбрали» себя – на крыльях измены потянулись к Люциферу.

Все созданное Господом с полным правом может считать себя подарком миру, называть себя Эммануилом – «со мною Бог», вещать. А плохие ангелы в отлете от Бога в небе  нечаянно выписали: «с нами чушь собачья». Тем более невероятная, что Господь (видать, по доброте души!) одарил своего противника практической силой. Достаточной для подрыва земного шара атомной бомбой. Да Бог его, видать, по ручкам шаловливым бьет. А по мелочам гадить разрешает. Человеков искушать, например. И быть при этом добрым, чистым, любящим.

А сказано: «Все через Него начало быть, и без Него ничто не начало быть, что начало быть». Дьявол «начал быть без Него»? Или Господь, как в анекдоте, в творческом раже может просто по «клавишам ...дячить»? Однажды не хуже глокой куздры ...ячил, ...дячил – бац, сюрпризом «штука удралась» – могущественный царь мира дольнего возник! «Начал быть»! Но не от Него. И продолжает быть – раз уж начал быть. Раз уж помогает объяснить происхождение зла в мире, а икону христианского божка выставить в окладе спасения.

По христианской доктрине, дьявол сам себя «выбрал» по той самой «свободе». Сам злом себя нашпиговал. Прогуливался он как-то огородами язычества, глядь, среди «терний и волчцев» Зевс лежит, а из серого вещества расколотой его головы выливаются в космос слова и мысли разные. Поганый дьявол плохие эти эйдосы на свой ус и намотал. Интеллектуально обогащенный вернулся в монотеизм. Злоба, хитрость, свирепость, кровожадность, смерть... «названы», по раскладам патристов, дьяволом. Откуда еще к миру, заряженному добром и любовью Бога патристов, могут присобачиться категории зла? А без красок зла мир «проклятьем» не покроешь. Но прежде всего, ничего не «назовешь».

Между тем из времен без начала открытый космос насыщен распахнутым настежь разумом Творца. Слово изначально и сполна Творцу было соположенным. Без рубрик, колонок, иерархии, каких-то пометок полезности, отметин добра и зла. Как знаки дела-логоса – беспрерывного творчества космоса. Духом, что веет, где хочет. Из праха и мусора взращивая цветы бытия. Как в поэтической речи. Бог открывается там, подсказывает Иов и Моисей, где царит свободомыслие.

Лешие, шайтаны, черти, дьявольские ангелы и прочие языческие кикиморы не могут собою привносить в мир хоть зло, хоть добро – в рамках монотеизма они не обладают силой созидания. С другой стороны, демоническим херувимам не дано «свободно выбирать» зло из плоти мира – та же смерть не существует вне технологии бытия, а зло – отделенным от добра. Всяческая дьявольщина не может явить себя результатом «свободной» фаршировки поляризованным, чистым злом.

Скажем еще раз: в свободе нет места «выбору» – все живое в этом мире ей предается, пребывая в ней предметом творчества. Божественная свобода в мир приносит позитив – даже зло в ее пространстве живительно зажигает жизнь. В свободе, разуме и воле Творца не может пребывать некий изъян в пику Ему. Все в руках Творца должно привести к созиданию с результатом «вот, хорошо весьма». «Он дает становиться» тому, что может, желает в нем, этом лучшем из миров, существовать от века полновесно. С тотальной благодарностью Творцу за право и возможность быть явленным. Мир Он сотворил таким, каким он может быть. Хошь не хошь. Повода для тягомотных размышлизмов о теодицеи этот мир не дает. В материи монотеизма дьяволу нет места.

А сатанизм подле Бога есть! Как черта мышления.

Вновь откроем Книгу Иова. Прежде всего в этом сочинении следует видеть миф. И не более. Но самый божественный жанр повествования о бытии. Прочтение Книги в ином ключе превращает «откровение» в откровенно примитивное чтиво о могущественном персонаже, склонном с пылом инквизитора проверять приверженность смертного великому этическому учению.

Миф и Слово

Мифы пишутся, по давнему поверью, на небесах, без ссылок на Единого вдохновителя творчества во все века. И во времена язычества в мифах Он оставался неназываемым не потому, что человеки поклонялись идолам, а не Ему, истинному и актуальному. Особенность мифологического рассказа о каком-то аспекте бытия под сенью Неба в том и состоит, что исключает какое-либо именование или повеление свыше. Хоть и в эру язычества именно Он инициировал тексты о связи «неба и земли», изначально Им «отделенных». Или «сотворенных» раздельно. Не сказано: «сотворил» мир. Сразу «сотворил» «небо» и «землю» раздельно.

Мифы «пишет» Господь. Не я пишу стихи, признаются все великие поэты. Не мы написали наши мифы, могли бы сказать целые этносы. Ясно, свет разума с небес на Землю мифами проливает Творец. Ясно, небесный соучастник мифотворчества узаконил право возникших текстов быть изысканно «хитрыми» – «называть» стороны, аспекты, векторы, состояния бытия языком символов, быть табличкой на веренице входных дверей в этот мир, от Бога, с «неба», на «землю». Единить материю и Бога. Во все времена.

Мудрому мифу нет дела до того, по какой фантазии ума и сердца человек поклоняется небу, какому количеству прописанных там обитателей. Мудрость мифа выше намерения сказать верующему, мол, мил человек, твои языческие божки только помечают аспекты и краски твоего существования, они – проекция сторон и побуждений твоего бытия, сверх того никакой пользы от них нет, мотай-ка ты в единобожие, а там, как придет охота Господу «возлюбить мир», вообще поймешь, для какого кастинга ты появился в этом мире.

Мудрость мифа обращена и к атеисту: изволь, говорит она ему, счастливо живи в безверии, устраивайся в этом мире по своему разуму. Мифология – приглашение к искусству бытия с приложением каталога его состояний. Разве не в том же смысле вне религии человеку служит вся литература? Или современная беллетристика уже не входит в корпус мифологии?

Миф – жанр свободный, можно сказать, абсолютно. Этому виду рассказа о бытии, о Божьем продукте, нет нужды  называть Имя. Даже противопоказано. Чтобы весть с небес не превратилась в предписание. А оставалась отпечатком, следом, знаком истинной свободы. От Бога истинного.

И Бог в свой черед может сказать о мифах: не Я их пишу. На странице бытия это, человече, протоколы твоего существования. Это заметы твоего сознания.

Итак, в мифе Бог не «называется» – низводится до уровня сюжетных атрибутов, кодирующих представляемый рассказ. Со-Автор мифов являет в них не Себя, властного и могущественного, а вне времени и религии сознание. Состояние, в каком пребывает бытие. Ведь к сказу об этом сводится совокупное содержание всех мифов.

Книга Иова для прочтения, считаю, открыта. Ее смысл прост: Господь поощряет «омрачающие Провидение» мысли богохульного Иова. Традиционно праведные друзья страдальца «говорят обо Мне, - признает Господь, - не так верно, как раб мой Иов». В сомнении о разумности Божьего вмешательства в дела житейские «враждующий» («Иов») взыскует Бога верней, чем обладатели смиренной верой замороженного разума. Господь не «возбраняет слову» сатанинского разума Иова – оно от «духа и дыхания» Его. Разговорный жанр сочинения, «приглашающего к враждебности» в открытом диалоге, «вскрывает» дух интеллектуальной свободы Иеговы. Разве у Всевышнего могут быть границы, табу, запрет на «прикосновение» к рассеянным по миру «семенам знания»? И разве вздор, парадокс, «сатанински враждебное» сомнение не помогают утвердить истину от Бога?

За кулисами драматического действа Книги чудится продолжение дьявольского диалога меж «клеветником» и «враждующим».

-Между нами, ты можешь сказать, что есть Бог?
-Доступная твоему разумению мысль о Господе.

Всякое размышление, включая идею Бога, непременно сопровождается вопросами, ибо такова диалоговая сущность мысли. Внутри здравого помысла о Господе, естественно, таится искусительный «противник», не обязательно с именем «иов» или «дьявол».

Жанр Бытия – мифологический. Этот факт, слава Богу, признается авторитетами в среде христиан. Но читать этот текст по законам его создания иные философы из христиан не желают. Больше того, они не видят в мифах тексты, записанные на небесных страницах Слова. Моисей прибегает к языку мифов вовсе не потому, что у него нет более понятного для читателя его времени способа письменного обращения. Миф – божественная форма дождя мудрости, идущего из Слова с самого «начала». С «неба» на «землю». Дождя все еще не прекращенного. Вот почему текст Моисея не следует читать вне контекста первой заглавной и программной фразы Божественно мудрой Библии: «В начале сотворил Бог небо и землю».

К званию «писатель», каким вы, Назип Хоруживич, без смущения награждаете себя после каждой рекламной паузы философических диалогов, автоматически добавляется уточнение – «не читатель». Вы не обременяете себя погружением в смысловые глубины целостного, сюжетно организованного текста Бытия.

Нелепо думать, будто внеположная Богу сила может подвигнуть Творца на какую-то акцию. Еще несообразней предполагать, что чуждая Ему мысль, движение может войти в созданный мир. Ничто, никто не может переиначить «начальный», а в нем финальный, замысел Слова.

По тексту Моисея, каждый миг настоящего – явление будущего, пришедшего из прошлого, из некогда всего «названного» Творцом на всю растяжку грядущего, высший и последний миг которого может быть прерван в явленном настоящем.

Так Господь дает «становиться» тому, что Им задумано «в начале», но сейчас «именуется». И может быть «названо» мышлением («Адамом») человека.

Миф – повествование о состоянии мира и «живой души» в нем. О существовании вне временных характеристик. Миф транскрибирует Слово, открывает смысловую связь между миром и его «названиями» «в начале».

Все мифы писались, пишутся в одной небесной канцелярии, посему они перепевают друг друга.

Смысл мифа возгорается в конкретной, изумительно филигранной стыковке символов сюжета. Изъять, подменить в нем словечко нельзя.

«Дерево жизни» и его «плоды»

Предлагаю раскусить плод «дерева жизни», открыть смысл символа до библейской мифологии в контексте Бытия.

Почему для Адама и Евы «свободный выбор» дороги к «греху» (и статусу «Божьего подобия») привязан к определенному указателю – «дереву жизни»?

По мнению экзегетов, неважно, по какому поводу поселенцы рая выказывают Богу непослушание и горделивость: предмет запрета, к величайшему удивлению, «старцы» не включают в коллизию внутреннего состояния существа, идущего из шкуры «соответственного животным» в «одежды» от Бога. По их толкам, «дерево жизни» в «становлении» Адама и Евы – что-то вроде формальной ловушки, с позволения Всевидящего подножка дьявола на пути человеков к существованию по плану спасения. Связь жизни Адама, Евы с «деревом жизни» в раю не усматривается. Патристы эту связь исключают, во всяком случае, не задаются вопросом, какими нитями бытия ось «жизни» рая связана с его поселенцами. Ведь живут они не в стеклянном боксе – в природных условиях, контактируют с окружением, «называют» его, «возделывают и хранят». По наущению Бога. Здравомыслие ставит вопрос: что, «дерево» не растет на почве «жизни» Адама и Евы, его ветви не входят в крону бытия? По какому дьявольскому наваждению в названии «дерева посреди сада Эдемского» присутствует слово «жизнь»?

Среди множества советов не впасть в «грех» Господь вполне мог в тот же четвертый день творения «заповедать человеку, говоря»: гадить в раю разрешаю, где тебя нужда прихватит, но листья «дерева жизни» в качестве подтирки исключи, «смертью умрешь в день, когда к листьям дерева познания добра и зла прикоснешься» с оскорбительным непотребством. Адаму и Еве предоставляется «свободный выбор» гигиенического средства. И горький повод свести смысл всей жизни к убийственному сокрушению и необходимости покаяния: в «свободном выборе» подтирки неуважение к Богу можно проявить не менее эффективно, чем в сфере гастрономических побуждений. В раскладе «грехопадения» ничего не меняется. Даже коварный вопрос змея останется уместным. Подлинно ли Бог запретил, может заметить «клеветник», использовать листья всех деревьев рая в качестве подтирки? Посмотри, может Еве сказать, как шелковисты эти листья для интимного использования. Впрочем, Ева может и не влипнуть в зачин великого этического учения. Возьмет и предугадает изыск Пантагрюэля. «Грехопадение» минет род человеческий.

Истолкование отчуждения райской жизни Адама и Евы запретом Бога на право безотчетного бытового акта (поел вопреки гастрономическим наставлениям Всевышнего, оправился с нарушением гигиенических заветов Вседержителя, предался утехам секса с противной Праведному раскованностью бонобо…) обитателей Эдема, как видим, поддается пародии: падение в «грех» выявляется результатом гадания орел или решка без внутренней необходимости «грешников» включаться в подобную игровую затею. Сюжетная схема «падения» в любом варианте «свободного выбора» сохраняется: дьявол якобы отворачивает людишек от Бога – падшим амба, а принципиальная позиция Господа в эксперименте приносит Ему сюрприз – роль спасителя. Все в той же перспективе: когда Творец вселенной «мир возлюбить» восхочет.

Очевидно, предмет запрета должен входить в структуру сюжета «становления», быть частью коллизии мифологического сказа, затрагивать внутреннюю жизнь персонажа. В противном случае, «завет» формализуются: для успешного «грехопадения» с «деревом жизни» что угодно можно вытворять.

К заветному дереву Господь запретил даже «прикасаться». Почему? «Читатели» Бытия из приполярных широт на этот счет не задумываются. А лыко запрета в строке завета будит вопрос: каким на вид быть в таком случае «дереву жизни»? По условиям «возделывания» без «прикасания» одно из деревьев в саду должно быть не ухоженным, не подрезанным, «не приятным на вид», с дичкой на ветвях. А по тексту, «среди деревьев рая» оно роскошно плодоносит «хорошими для пищи» плодами, «возделанное приятно для глаз» – его, видать, красиво подрезали. Очевидно, по внешнему виду и плодам его не отличить «среди других деревьев рая». Да неужто от времени закладки сада Бог наш Господь сам «возделывает дерево жизни» в задумке наверняка «хорошо» «вожделить» Адама и Еву на отступничество по плану спасения? (Если поверить протопопу, сподобленному подслушать диалог Отца и Сына накануне сотворения мира, вече о судьбе человеков было коротким. Авва, Отче, простонал Сын, да минет Меня чаша сия! И сказал Отец: надо, Сыне, надо! Эту мольбу подави по воплощении: человеческая слабость в Тебе не отделима от силы Бога).

Случайностей не бывает только в романах, сказал великий прозаик. Мог бы добавить: в мифах – тем более. Эпическое повествование такой формы не позволяет залететь в него и словцу ради пущей описательности. Миф – добротнейшая проза, в ней все частности рассказа влиты в контекст сюжета до растворения в нем. Смысл мифа порождается одновременной «стрельбой» всех «ружей» изложения.

Словом, корневая система «дерева жизни» в сюжете Бытия безоговорочно переплетена с нитями, связующими все детали повествования. По законам прозы. Кирпичи для Муму Герасим извлек из безропотной своей «немоты», роковой поезд Карениной выскочил из депо ее души. А в Бытии «дерево жизни» беспременно вырастает на почве рассказа о «становлении» Адама и Евы. В подлинной литературе и живописи нет фона действия как задника и занавески – есть место события.

На этом основании можно утверждать, что в первых главах Бытия все эпизоды доктринальны – повествование пронизано мыслью о связи «неба и земли», о привязке земной души к Богу. События всех дней творения, эпизоды второй и третьей глав включены в символическое нисхождение с небес к земле, а от нее – вверх, к небу. Рассказ в этих главах построен на перепеве и повторе деталей текста. Это слитное, непрерывно льющееся повествование. А патристы не включают, например, эпизоды «привода к человеку помощников» в сюжет «грехопадения». Между тем, эти эпизоды «помогают» «вскрыть» имя Господа нашего Бога, высветить путь  человеков к знанию добра и зла в имени «одного из Нас».

Единство времени, места и действия – прежде всего это о Слове, связном, целостном, внутренне мотивированном. Охваченном одним рациональным и свободным действием Создателя: причинно-следственная связь «названного» Творцом в сингулярное мгновение обязывает видеть в тексте Бытия гармонию лексем. Моисей прекрасно демонстрирует смысловое единство и текстовую открытость первых глав Библии на «родословии» змея. И человека. В одном временном событии. В одном действии Творца.

В начале второй главы можно, например, предсказывать появление в мире разумно мыслящего создания, призванного «возделывать землю» неуклонно, по «проклятью» третьей главы, «в поте лица»: обработка земли без «удобрения» в каплях «пота» не будет продуктивной, не станет называться «возделыванием». И тут же, в начале второй главы, при желании можно прочитать: и не было на земле змея, которого задумал Господь Бог сотворить безногим, чтобы в шестой день творения бесподобная способность «ходить на чреве своем» «самого хитрого среди зверей полевых» стала… «проклятьем» небес. «Карою», Богом задуманной в предисловии сотворения мира, «наказанием» – нормой жизни, формой «хитрого» вживания в мир. И свободного существования.

В «становлении» змея, живой клетки истории «грехопадения» в Божественном изложении Моисея, содержится вся информации о фигурантах целостного организма бытия в рамках первых трех глав. Аналогия из области генетики, считаю, совершенно уместна: по одной клетке организма можно все сказать о ее носителе.

Эволюционное «становления» «стоящих в одном ряду» текст Бытия фиксирует в истоках братского «соответствия», в одном на все живое «дыхание жизней». Уже в Божьем замысле о мире «хитрые» братья предаются «проклятию» свободы. Вместе с ними все живое запускается на вольные дороги бытия. На веточки воображаемого дерева жизни. С отметинами генеалогии. С зарубками, в частности, интеллектуального и духовного роста Адама. Возникает вопрос: почему воображаемое на этой основе дерево жизни не может быть «деревом жизни», сюжетной деталью первых глав Бытия? Вполне может. А на нем все живое может расти, как говорится, под себя, по внутренней потребности, допустим, без ног – свободно, с подачи Творца.

Как только светила небесные в четвертый день творения обозначили стороны света, так «на востоке» в саду Эдемском «произрастил Господь Бог из земли всякое дерево, приятное на вид и хорошее для пищи». «И заповедал Господь Бог человеку, говоря…» В завете не упоминается запрет на «прикосновение к плодам дерева, которое посреди рая». Естественно, нельзя съесть плод, не «прикоснувшись» к нему еще на дереве. Но в шестой день творения «сказала жена змею: плоды с дерев мы можем есть, только плодов дерева, которое среди рая, сказал Бог, не ешьте их и не прикасайтесь к ним». В речи жены присутствует странный пассаж: «не ешьте их и не прикасайтесь к ним» – к плодам «дерева, которое среди рая». Со слов «жены», в завет входит запрет на «прикосновение» к плодам на «дереве жизни». Тексту богодухновенному пристало быть исключительно прямодушным, а он откровенно «хитрит». Рассказчик позволяет Еве не точно обозначать топографию «дерева жизни». Для нее оно находится не «посреди», не в центре рая, а теряется «среди» деревьев Эдемского сада.

Можно предполагать, что Ева отведала «плодов с дерева жизни», не «прикасаясь» к «дереву». Откушала безнаказанно?

Очевидно, вкус запретного фрукта Ева «познала» после поглощения плодов с деревьев того же вида, что выросли «посреди» сада. Иначе она не смогла бы узнать, сколь «хороши для пищи» плоды «дерева жизни». Вкусовые качества какого бы то ни было продукта на вид не определяется. Вот почему заветное дерево к моменту разговора со змеем остается для Евы еще «неприкасаемым» – запретные плоды она вкушала, «давала» мужу, не притрагиваясь к дереву-символу. И Адам те фрукты поглощал, не находя на них примет заветности. Возможно, не ведая, с какого дерева они сорваны.

Змей и сатанизм

Вопрос змея («…подлинно ли сказал Бог: не ешьте ни от какого дерева в раю?»), по мнению ортодоксов, извращает завет Господа. Ни в коей мере! «Хитроумный» подмечает противоречие между заветом от четвертого дня творения и меню, утвержденным Господом в шестой день, перед выходом на сцену змея: «Я дал вам всякое дерево в пищу». Кроме того, коварный змей «обнажает» («хитрый» и «нагой» синонимичны) удивление, какое могла бы выказать Ева: если позволено срывать и вкушать плоды «дерева жизни» с других деревьев сада, могла бы подумать она, то почему Господь наказал мне «не есть их от дерева посреди рая»?

Змей указывает на загадочность наказа Бога: к этим плодам под страхом смерти даже не прикасайся, а те же фиги-фиговины на других деревьях – ешь от пуза. Не без оснований растерянная Ева типологизирует «дерево жизни». Саженцем оно росло «посреди рая» – в центре сада. Деревом со спелыми плодами находится «среди деревьев» одного вида.

В реплике змея скрыта каверза: «подлинно ли Бог» позволил вам, человеки, топать в бытие свободно, без ловушек, ограничений и смертельных последствий на шаге в сторону? Змей обращается к разумному мышлению собеседницы: по какой, вопрошает, логике, с каким смыслом Господь «заповедал, говоря»: вот «пища», а тут от этих же плодов – «смертью умрешь»! Точнее и проще сказать, змей подталкивает разум Евы к предметной работе интеллекта. Приглашает человеков в сферу разума – в область Божьего инструмента по устройству мира. В «знание» окружающей «жизни». Например, в змеиное «хитроумие», в нишу природы с табличкой: «самый хитрый среди зверей полевых». Еве остается признать себя частью разума этой «жизни». И войти в «подобие Богу». «Мысли жизни» войти в «жизнь» – в разум Евы.

Господь удерживает Адама и Еву от шагов в «знание добра и зла», не советует вкушать «плоды знания». И с той же определенностью подвигает их к царству божественного «знания», в частности, в «называниях соответственных».

Невозможно «называть животных», не обретая знания, не «открывая» глаза на мир, не набираясь мудрости природного существования. Не существуя внутри «знания» от Творца, едва ли что-нибудь «назовешь». Нельзя «называть», не присваивая «знание», не поворачивая зрачки глаз внутрь.

По завету «владычествовать над всею землею» у человека должен вызреть острый аппетит к «плодам знания». В решении утолить жажду знаний грядущего владыки планеты Земля Господь Бог оказался у себя на поводу – «сводит» свое чадо с братьями меньшими на общеобразовательной стадии научения, на уровне высшей школы – с «женой», «называющей» и порождающей «подобие».

Господь пожелал «видеть, как он (Адам) назовет всякую живую душу». «Назовет» уже «названное» Им. Идущий в «знание» очами Поводыря «увидит» поведенческие стороны «живой души». «Обнажит» ее привязку к миру. В искусстве существования безногий змей, например, счастлив и на миг не отрываться от груди родной земли.

«Называть», тем обретать «знание», выясняется, невозможно без обнажения «злых» сторон бытия. Не все зверье в раю беспечно и наивно. Змей, однако, «хитрый», тот зверь свирепый, этот – кровожадный, рядом – воплощение зла, вон – алчный… Им быть такими позволено Творцом. И значит, сам Господь наполняет душу и сознание обитателя рая звериными ликами мира. И подвигает к «подобию».

На следующем шаге интеллектуального и духовного роста человека Господь «привел» «помощника, подобного ему». Пожелал подопечному «назвать» себя «человеком» (в конце второй главы Адам говорит: «Потому оставит человек…»). Обрести имя собственное. Очевидно, «человека» нарекла Адамом «приведенная жена». Дала имя, как принято, новорожденному. Для «родословия».

«Жена» при этом совмещается со средой обитания: родившие Адама получают одно имя – «жизнь». Возымевший способность «мыслить» жену «называет» («И нарек Адам имя жене своей…») основательно насытившись «плодами знания». Под водительством Господа.

«Помощь» Бога двойственна. «Не хорошо быть человеку одному», говорит Господь, и вводит подопечного в состояние оторванности от природы – в некотором смысле в «одиночество», во «враждебное» отношение к «соответственным». А в результате Адам теряет «одиночество» – обретает духовную связь с Богом, ведет диалог в имени-звании человека. Приходит к «весьма хорошему» итогу. С трагической окраской: у «подобного Богу» «открываются глаза» на драматическое переплетение в бытии «добра и зла», жизни и смерти. К «знанию» истинной картины и ценности бытия человека приводит Бог, возводит его в «подобие».

Итак. Господь «заповедует, говоря», как говорится, и вашим и нашим: радикально не советует вкушать «плоды жизни» и настоятельно подвигает к «знанию добра и зла».

Элементарная логика подводит читателя к совершенно определенному выводу: альтернатива между «да» (не вкушать) и «нет» (вкушать) равно противоречит синергии Бога в «становлении» человека. Следование запрету и отступление от него в равной мере будет противоречить заветному результату «становления» «живой души». Но позиция Творца, носителя абсолютной свободы, не может быть парадоксальной или путанной. И значит, удержание потенциально «подобного Богу» от шага в «познание добра и зла» и подталкивание тварного создания в облик «подобия Божия» не может быть позицией Творца. Очевидно, это всего лишь поэтапная и сторонняя, объективная оценка свободных устремлений садовника и обитателя сада Эдемского. Стороны состояния его сознания. А что при этом следует видеть в Господе Боге? Как ни крути, всего лишь ключ, открывающий состояние подопечного.

... «где ты?» и «где Ты?»

К шестому дню творения «дерево жизни», как всякое дерево, «возделанное» в райском саду Адамом и Евой, «приятно на вид». Как у всякого натурального дерева в этом саду плоды его «хороши для пищи». К дереву-символу никто не «прикасается», но в нем, будто в зеркале волшебного Эдема, отражается состояние сада. Очевидно, состояние посадки проецируется на его квинтэссенцию – на показатели «возделаности» «дерева жизни». Жизнь, цветение и плоды сада – проекция интеллектуального роста, «становления» его «хранителя». «Хорош» сад – тогда его «возделывателя» можно уподобить плодам на «дереве»: символом трудов своих значится он в центре рая. В шестой день творения садовник уже достиг такой зрелости, что «прикосновение» (в самосознании!) к «плоду жизни» прерывает пуповину его привязки к жизни растительной – человек выходит из рамок животного существования, спелым плодом, уже «подобием Богу» закатывается «между деревьями рая». И «возымевший глаза и уши» слышит голос из открывшегося простора бытия: «где ты?». «Хранитель сада» «притронулся» к «возделанному» его перстами, к уже обретенному знанию – в человеческом существе проснулась рефлексия, способность продуктивного мышления. В животном, ставшем человеком, родилась мысль: в просторе творческой свободы Господа, я, мог бы сказать Адам, изваял себя!

Волей-неволей «сад хранить» можно в кое-каком «знании добра и зла» среды обитания. «Возделывать» до рокового совмещения с «плодом» зрелой жизни – сокрушительным знаком возвращения в «землю ее семенем».

Господь Бог предоставляет человеку не пресловутую «свободу выбора», а божественную свободу быть в этом мире явлением двойственной природы – оставаясь животным, подняться над «прахом» своего естества и осознать себя воплощением Творца. И текст Моисея представляет человека плодом «неба и земли», «фруктом», естественно созревшим на «дереве жизни», на символе его природного «становления» меж «небом и землей».

Бог мой, ну можно ли восходить по ступенькам эволюции, и на каком-то этапе не обрести «знание» закона существования, органично вросшего в годовые кольца жизни? Может ли какое бы то ни было предметное явление бытия, тот же человек, не быть веточкой «дерева жизни»? И в росте на этом дереве может ли не «увидеть», не «узнать» вкус «плодов добра и зла», дозрев на его стволе до разумно мыслящего, до «подобного Богу»? Естественно, нет. Истинный смысл «грехопадения» растекся по «дереву жизни». С корнями в родящей «земле», с кроной, устремленной к «знанию» «неба». Невозможно, войдя в жизнь, не познать ее сладостно горький смысл.

Зачем текст акцентирует поглощение запретного плода? Ответ прост: это момент условный. Человек вкусил «запретное» не натощак, но под знаком радикального преображения.

«Вкусил» – «нагое» создание, «открывшее глаза» на мир, возвещает о рождении, о награждении метрическим документом с указанием житейской ипостаси – «богоподобный». В испуге пришедшего в мир из райского лона звучит мольба: заговори со мною, Боже, дай утешение, нужда мне «знать», что я Тебе, Ты – мне? Разве не с этой целью мне, Адаму, Ты даровал способность «мыслить»!? Даже поверхностный анализ последующего текста убеждает, что Господь дает ответ на этот вопрос.

«И узнали они, что наги…» И мысленно «обнажились» до вивисекции. Их земная плоть, ток крови в ней, «узнали», насыщен духом «неба». Вот почему в пролитой крови Авеля затаился «вопль к Господу», и она не была «принята землей». Начало животное и Божественное, «небесное и земное» соединилось в плоти человека.

«Богочеловек» – в этическом учении христианства лексема из врущих. Понятно, во благо. Но это другой разговор.

Человек есть единение ипостасей земного и небесного бытия в «живой душе». «И создал Господь Бог человека из праха земного», сказано во второй главе. Создал «в начале». Как «создавал всякую живую душу» в заклинании: «да произведет земля душу живую по роду ее». К исходу шестого дня творения одно из этих созданий «назвалось» по Слову, удостоившись «подобия Богу». С потрохами из ряда «соответствия животным».

«Небо и земля» «в начале»

Содержание первых глав Бытия охватывается первой, лучше бы сказать заглавной, фразой Библии: «В начале Бог сотворил небо и землю».

По новейшему исследованию, первое предложение Библии может быть прочитано и так: «В начале Бог отделил небо от земли».

Во всех случаях, во-первых, «земля» есть небесное тело, она – частичка «неба». Ее невозможно «создавать» вне «неба» или «отделить» от него. «Небо и земля» зеркально симметричны: вода на тверди небесной и земной пребывает за (или под) «сушей» («твердью») неба и земли. Космически они равнозначны: их сферы влиты друг в друга, планету нашу можно считать точечным центром мира – все точки вселенной могут быть таким же ее началом.

Во-вторых, «земля и небо» не вышли из «начала» – по сей день они друг от друга не «отделились», окончательно не «создались». Планета наша живет в космических струях магнетизма, черных дыр, гравитации, еще Бог знает в чем, отчего временами основательно содрогается вулканами, сокрушительными атаками небесных тел.

В-третьих, их брачной, говоря языком антропологии, связью засевается жизнь. «При сотворении неба и земли» (начало второй главы) «пар с земли поднимался» к небу с жаждой на «лице земли» быть «орошенной» и «возделанной» – оплодотворенной «небом». На зов «земли» «небо» откликнулось: «да произрастит», ответило, «да произведет земля» – посеяло «семя», «землей» задуманное в Слове. Текст подчеркивает: трава и деревья на «земле» восходят из «семени», «посеянного» «небом».

И по сей день жизнь на нашей планете зависит от все еще не завершенного «начала». Вот почему рождение мира не выключается из событийной цепи первых глав Бытия. Повествование сопровождается символикой вертикальных движений меж «небом» и «землей».

Вчитаемся в начало второй главы. Трава, кустарник и дерево упоминаются, замечаем, в маятниковых  вертикальных движениях. По знаку бесконечности и числу дел Творца за дни творения брачных скачков восемь. С пометкою векторов встречных движений: с «неба» – дождь, от «земли» с травой, кустарником – человек, «плод на древе жизни». «Пар поднимался с земли и орошал лице земли».

И в третий день творения «земля производит» «траву, сеющую семя и дерево плодовитое, приносящее плод, в котором семя его на земле». Изначально – «на земле». Но после восхождения зова «земли» к «небу».

В четвертый день творения реверсные скачки по вертикали забрасывают нас на твердь небесную. Как в «день один». Опять в «начало» мира. В падении с небес возвращаемся на землю.

Пятый день. «И сказал Бог: да произведет вода пресмыкающихся и птицы да полетят над землею, по тверди небесной». Повторяем вертикальные взлеты второго дня творения. Но попадаем в другой уровень жизни меж небом и землей. Можем говорить о соответствии этажей растительного и животного мира на земле. В повторах замечаем, что восхождения имеют ступени (трава – дерево, пресмыкающиеся – птицы), а возвратное движение можно уподобить падению, скажем, «сеющего семени».

Шестой день творения повторяет реверсы второго и пятого. И уж совсем в этот день не случаен перепев вертикальных перемещений в первой и третьей главах. «И сказал Бог: вот, Я дал вам всякую траву, сеющую семя, какая есть на всей земле, и всякое дерево, у которого плод древесный, сеющий семя; – вам сие будет в пищу; а всем зверям земным, и всем птицам небесным, и всякому пресмыкающемуся по земле, в котором душа живая, дал Я всю зелень травную в пищу». И птицам небесным, приматам и белкам, живущим на деревьях, не дал Господь в пищу каких-нибудь фиников, фиговых плодов или орешков – им предназначена «зелень травная». Этажи «пищи» соответствуют уровням эволюции животного мира: «стоящим напротив соответственного» назначаются в пищу «зелень травная» – первый шаг живой материи на земле первому шагу мира животных. «Плод древесный» – исключительно верхней ступени эволюции.

Начало третьей главы повторяет реверсы шестого дня творения. С первой фразы. «Змей хитрее всех зверей полевых», но Господь назначил ему всего-то «в пищу зелень травную». «Плод древесный» дан в пищу животному большей «хитрости», с разумом «владения» «над всеми гадами, пресмыкающимися по земле» – опять речь о вертикали восхождения к разуму неба. Но теперь предметно – по «древу жизни». С плодами для идущего с Божьей помощью в божественную способность «мыслить», удостоится имени Адам. И речь о спелости «плода древесного» на заветном дереве и готовности интеллекта Адама «владычествовать над всею землею». «На земле». А значит, по схеме повторов и это восхождение к «небу» должно завершаться падением на землю «сеющим семенем». В спелом плоде. А обретенное «знание» должно воспарить «падшего» над землею. Одновременно! «Грехопадение» именно так и завершается. Адам созревшей падалицей «дерева жизни» закатывается «между деревьями рая». И в сцене расследования Господь возносит Адама над землею, над «самыми хитрыми» носителями знания. Именует «одним из Нас».

Веточка с текстом «вот родословие Адама» украшает «дерево познания» с плодами персонально драгоценного опыта проживания на свободно растущем «дереве». Для Адама до прозрения «дерево жизни» – категория вне оценок, для просветленного «знанием» это дерево становится «деревом познания добра и зла», стволом осознанного бытия. Одним словом, два «дерева» в тексте Бытия – один символ в разном восприятии.

Бытие, так именуется, не будем забывать, текст Моисея. Значит, рассказ в нем должен идти о совершенно естественном развороте жизни, повествовании на вид анонимном – по творческому почерку Создателя представляемая картина обязана быть самоявленным продуктом абсолютной свободы, как пейзаж за окном нашей квартиры. Здесь все аутентично, подлинно до самых до корней возникновения, как само «дерево жизни». Оно в этой картине – объект и субъект истории, ибо сама эта история записана на этом самом «дереве», это его живой и непосредственный рассказ, выросший из пролога-побега в Слове, из ростка символа жизни, посаженного Господом. Значит, плод на этом дереве может быть наполнен исключительно соком естественности бытия. И принадлежать свободному току жизни, каждой клеточке которой, включая всех зверей полевых и человека, Господь предлагает явиться в бытии – и тем «назвать» себя – по доступной ему «хитрости» свободного существования.

Чему сопутствует падение спелого «плода»?

В третьей главе читаем: «И услышали голос Господа Бога, ходящего в раю в прохладе дня». В «прохладе» утра – в час рождения «услышали голос», дарующий, насаждающий жизнь. Но в рождении упали, с «дерева жизни» низвергнулись к ногам Творца «плодом, в котором семя его на земле». Рождение принесло их в «начало», в мгновение зачина «из праха земного». Ибо Господь Бог, по тексту Моисея, не покидает «утро» рожденного мира. Чтобы, скажем, не прозевать наступление «вечера».

Под видом генетической информации Господь внедряется в зародыш всякого семени. Иначе оно не сможет себя повторить – вновь взойти к «небу». Человек не стал исключением. «Адаму и жене его Господь сделал одежды кожаные» – нутро из праха облачил в сосуд небес. «И сказал»: жизнь человека включена в единение «земли и неба». И уточнил: «одежды кожаные» – «твердь небесная» на сотворенном из праха.

В одном из толкований имя Господа привязывается к глаголу «падать»: «Тот, кто заставляет падать». С зарядом антигравитации. В павшем на землю «семени» заложена интенция: «восстану», Боже, по свободе, разуму и воле от имени «Я есмь».

Ясно, от взора Ясновидящего Адам не может «скрыться между деревьями рая». Тогда в чем смысл «воззвания» в эпизоде падения человека в «прах», к ногам «ходящего в раю» (по земле!) Господа? В самом общем виде ответ звучит так: с участием Бога все совершается в единстве времени, места и действия. Место названо. Оно органично входит в действие: создание «из праха земного» под ногами с зарядом Божественного «дыхания жизни» здесь стало «душею живою». Время действия известно – к вечно нестареющему Иегове оно не приходит, от Него не уходит. Из Слова, точнее сказать в пространственно-временной символике – из «начала» неизбывно рождающегося мира, Бог Господь не выходит. Нам остается прикоснуться к мгновению перевода заготовки Иеговы из «в начале» в текущее событие. Адам в паре с Богом входит в явленное действие, задуманное Господом в прошлом, ставшим настоящим. Возникает резонный вопрос: как Адам воспринимает Иегову, как «называет» Его? Входит в действие Творца. Открывает сущность Имени.

В Бытии Творец именуется Богом и Господом Богом. На необходимость двойного именования Творца указывает третья и шестая главы Исхода.

Однажды в поездке подслушал короткий разговор отца и сына. После купейной болтовни ни о чем затянувшееся молчание вдруг вспыхнуло голосом подростка: какой Он – Бог? Последовал, на мой взгляд, восхитительный ответ: а такой, какой нужен миру. К моей радости, разговор о Боге на этом завершился. У меня хватило такта не уточнять ответ, а так хотелось обронить ума завитушку: какой нужен миру свободы!

Он, Господь Бог, и Я есмь, Бог твой

Один из Нас, мог бы сказать Господь в текстах Исхода и Бытия, называет себя Богом, другой – Господом Богом, всегда оставаясь Иеговой. Не разделяясь в едином Имени, даже когда «один из Нас» говорит об одном из Нас в третьем лице. «Я» и «Он» в устах Творца не выходит из рамок монотеизма. В Евангелии Отец и Сын – два лица. В Моисеевом тексте Бог и Господь – Господь Бог, Иегова, одно Имя, разно явленное человекам.

Все побуждения и мысли Творца открыты и свободны. У Господа нет нужды быть интриганом, кого бы то ни было испытывать или учить. Сущность Творца связана с глаголом «быть». И значит, раздвоение Имени не следует относить к разряду идеи, возникающей у Господа ситуативно, по какой-то реакции, прихоти. Очевидно, это раздвоение продиктовано сущностью Имени. И наоборот, Имя «вскрывает» связь между Богом, миром и человеком.

Имя «одного из Нас» известно. Так что, второе Имя – «другой из Нас», оставшаяся часть Иеговы? Ясно, проблему раздвоения следует связывать с мотивацией разделения Иеговы на «Он» и «Я» внутри Имени. Остается выяснить, по какой необходимости Господь Бог принимает себя в Другом, оставаясь Единым.

На первый взгляд, все просто. Иегова имеет, можно сказать, две нагрудные карточки. Одна из них предъявляется. Или утаиваются. Все зависит от ситуации. В беседах с пророками по шестой главе Исхода Бог не отделяет себя от Господа. Но бейджик не показывает, должно быть, предполагает, что зрящий в корень читатель «вскроет» значение Имени.

Контакт Господа Бога с Адамом, Евой наполнен синергией, а это уже особый «разговор». Перед пророками Иегова может назваться (в той же шестой главе Исхода) «Богом Всемогущим». Адаму, Еве такая визитка мало что говорит. Им, как говорится, на собственной шкуре надлежит «узнать» о своем существовании в бытии. И получить право пребывать в «знании» – со-знанием от Бога.

На пути эволюции с отпечатками стоп человеков угадываются следы рядом идущего Господа. В следах «подобного Богу» и «подобного человеку» можно рассмотреть приметы сущности Иеговы. А идти рядом Он и «один из Нас» начали с первыми звуками небесного гимна в честь явления «образа Божьего» на «земле»: «сотворим человека по образу Нашему и по подобию Нашему, и да владычествуют они…над всею землею».

С кем «сотворим»?

Попробую проникнуть в со-творчество Бога и человека от времен «в начале».

Да, «заповедал Господь Бог человеку, говоря...» Но в четвертый день творения! Никакая тварь в эту пору в мир еще не заявилась. «Соответственный животным», по первой и третьей главам Бытия, станет человеком только в шестой день творения. И только в день и час своего рождения Адам, повторюсь намеренно, услышит «воззвание неба». Стоя рядом с Богом нашим Господом на земле. И тоже босыми ногами.

По закону мифологического повествования Господь наш Бог может нечто «сказать, говоря» персонажу в каком бы состоянии тот не находился. В мифе «сказанное» только формально адресуется герою, прежде всего, даже исключительно – читателю. Вот почему в таком тексте психологическая подоплека действия отсутствует. Эпическое величие и утонченность мифологии порождается задачей описания ситуации, состояния действия. В побасенке, часто лишенной правдоподобия, в нашем случае, например, в диалоге змея и Евы, персонажи – функция смысловой нагрузки эпизода, символики рассказа. Мифология здесь более чем уместна: речь идет о бытии, о его сторонах. О, со знанием, знаете ли, можно над миром взлететь до господских до высот, а можно остаться, чур меня «знание», в безмятежной блажи рая. И все, мой Бог, по воле Твоей!?

На первый взгляд, сцена завета может показаться промашкой повествования. Человека нет на белом свете, но к его образу обращается Господь, в трезвом уме «заповедует». На разборке напомнит: «Я запретил тебе есть» плоды знания. И Адам не скажет, Господи, побойся Бога, Ты «заповедал, говоря», когда пребывал я только в замысле Твоем, дар слышать Тебя меня еще не посетил. Не скажет. Ко времени разборки Адам мог внять «завету» Творца. Как это ощутила Ева: «жизнь» («ева») в ней «знает», что значит «прикоснуться к смерти». Как «знает» всякая «живая душа», но на это знание у нее еще не «открылись глаза», не осветилось светом самосознания. Какое в Еве уже зародилось – она уже родила «подобие Бога». Богоподобная впустила в мир живую «мысль» – Адамом нарекла рожденного.

Случайностей, сказано, не бывает только в романах. В богодухновенном тексте – тем более. В родословии людей Ева первой «задумалась» об имени первенца – родила и нарекла в «имени Бога». В сфере Его разума.

Бог наш Господь всему зверью не дал «в пищу плоды деревьев». И как-то «заповедал» им полное зась на «плоды знания». Но «соответственным человеку» «запрет» (каким-то образом ими услышанный? может, ангелы палками, дикими криками отгоняли обезьян и птиц от фиговых деревьев рая?) не помешал чрезвычайно «хитро», до абсолютной бесхитростности, воспользоваться законами умной природы – существовать в ее разуме, быть естественной, безупречно разумной и восхитительно красивой частью среды обитания. К счастью, несчастью, они с собой не познакомились – не «увидели» себя со стороны, не стали, как человеки, по отношению к себе «напротив». Их «знание» хитростей бытия пришло к собрату, вышедшему из одного с ними ряда. Это выясняется в диалоге змея и Евы. В живой природе нет смерти, вещает змей, есть цепь преображений. «Нет, не умрете», не лукавит поэтому «хитрый». Скрытое для змея «знание» открыто Богу: оно «откроется» вам, человекам, как только «прикоснетесь», продолжает змей, к «плодам знания» – «вы будете, как Боги, знающие добро и зло». И Господь Бог продолжает: «зная добро и зло, стали одним из Нас», «стали» – по эту сторону падения в «грех». Бессознательное «знание» змея и сознание человеков разделяется условной чертой на открытое и еще недоступное использованию и постижению. Предсознание и сознание приходит к человеку из царства знания «хитрого змея». Бессознательное порождает предсознание жены, Ева дает жизнь сознанию Адама. В этом смысл цепочки падения «в грех». В этой цепочке Ева ближе змею, природе и Богу. Более того, она уже родила в Адаме Божью «мысль». Ну и если к тому же помнить, что человек мыслится «подобием Бога» уже в истоках сотворения, тогда без всякой натяжки диалог змея и Евы можно считать монологом божественно бесподобной жены. Змей изрекает мысли, принадлежащие «знанию Бога», читай – сознанию «одного из Нас». Без этой адресной привязки реплика змея не входит в ткань текста. Да и надо бы учитывать состояние, в каком Ева ведет беседу, понимает язык гада. Об этом далее. А текст Моисея необходимо читать слева направо и наоборот, и сразу – весь, будто пред тобой одна умопостижимая фраза.

Как идея, как мысль Творца человек уже «в начале» включен в целостный Божий замысел жизни «живых душ». В одно изречение о мире с теплом бытия у очага «знания». «В начале» «сказанное» остается целокупным на все времена. Войдет во все дни творения, оставаясь в «дне одном». Имеющему уши остается услышать «голос Господа Бога» и в этом «воззвании» принять все «заветы». Как только имеющий уши обретет соответствующую способность «видеть» и «знать». В тексте третьей главы так и сказано: «И услышали голос Господа Бога…» До этого момента вообще «не знали» о существовании Бога. «Живая душа» была, жила, но пробудилась, как только у ее обладателя «открылись глаза». Как только «душа» узнала, что связана с Богом. А до этого Ева и Адам нечто «знали» интуитивно. Как выяснится, в гипнозе сна. Безотчетно.

Смысл завета «не вкушать» в развернутой формуле «вскрылся» после «грехопадения»: рожденный «смертью умрет». (В этносах древности «завет» гулял в схожих формулировках. В прародительских глубинах африканской мифологии: останется бессмертным не рожденный. В мифе об Эдипе: носитель знания в миг рождения обрекается на смерть. Моисеева теза, повторюсь, перекликается со стихами Вавилонии: боги, вы даровали нам знание, и не дали бессмертие.)

Глаза и уши «живой души» открывает «знание». Незнание – наоборот. (В третьей главе Бытия читаем: «И открылись глаза у них, и узнали они, что наги».) А «знание» от Господа Бога открыто весит на «древе жизни». Рви, когда захочешь, в количестве, пока интеллектуально не насытишься. Змей, опять же, исхитрился стать «самым хитрым среди зверей полевых». Хоть плотоядная тварь никогда не находила плоды деревьев съедобными. «Знание» свободно витает в среде обитания. Ума достанет – насыщайся.

Ева прониклась «хитростью» змея, раскусила его природное хитромудрие, потому смогла заговорить с ним. Калеке от рождения не дано сознавать уровень своей разумности. Нельзя сказать, что самый «хитрый среди зверей полевых», представляя верхнюю планку природного ума «соответственных», не обладает «знанием». Еще как насыщен им. Но он его не «видит», так сказать, со стороны, ибо в отличие от человеков не вышел из него – не обладает способностью оперировать «знанием», ему не дано мышление вне сектора рефлексов. Его существование им неназываемо, его удел – досознание. Но это не значит, что природе в его особи нечего сказать Еве. Ей достаточно приоткрыть входную дверь в предсознание бытия. Имя у нее такое: она еще принадлежит непостижимому разуму «жизни», и она, пусть с предсознанием, уже вошла в сферу осознанного бытия.

Божья мысль о жизни живых душ может быть воспринята на двух уровнях, не- и «называемом» или не- и осознанном. Змей не знает, что он «хитрый». Ева из бытия ею неназываемого, из существования в «соответственной шкуре» меньших собратьев перешла в житие с осознанием соприсутствия бытию. В облачении от Господа. Шагнула, предваряя мужа. Вот почему «змей», древний символ жизнетворения, начала жизни, повел диалог с матерью всех живущих.

Очевидно, ничему живому Господь не дает советов, никого не настраивает на способ существования в той или иной нише природы. Элементарная этика не позволит Господу Богу распорядиться, например, судьбой гельминтов, и сказать им в напутствие: дабы в отличие от других созданий вы не утратили место райского жития и после «грехопадения», соблаговолите поселиться в кишечниках, в местах вечного тепла и сырости, обилия подготовленных к усвоению кушаний. Ну не пристало Господу Богу советовать паучку анофелесу стать сплошным, до кончиков лапок, копулятивным органом, чтобы свою гибель в лоне паучихи считать (по разумению насекомого?) проявлением жизнелюбия. Исключается, слава Богу, со стороны Господа рекомендации животным придерживаться определенных повадок в сфере репродуктивной. Хоть безусловно, создавая живое существо, Творец задает извивы фаллопиевых труб его половых и родовых трудов. Все «живое» умно, умнеет по внутренней потребности.

«Живую душу» Господь ни на что не науськивает, она сама неосознанно «называет» себя, осваивая бытие. В одном и свободном «дыхании жизни» всех «живых душ». Членистоногому созданию, осе, к примеру, нужен собрат из, допустим, кузнечиков как питательная среда для кладки яиц. А саблезубому зверью и до «грехопадения» была нужна овечка, как большим рыбам – малые. Всем тварям Бога одвечная в добре и зле нужда в друг друге. Словом, чтобы «назвать» себя и быть «названной», «живой душе» необходимо быть частью живого организма бытия. Быть отпечатком, следом разума этого живого мира. Как это выказывает «самый хитрый» в диалоге с Евой: змей – часть разума, внутри которого он мог бы заговорить, как это не смешно, стань он человеком.

В «назывании» животного Адам лишь фиксирует действенность «дыхания жизни». Он, так сказать, только фотографирует свободное «становление» существа, этапы работы твари над собой – отмечает, как она индивидуальным «дыханием» безотчетно «именует» себя «живой душой». Ему остается уловить «становление» Божьей твари – «назвать» ее. И тем ввести ее в жизнь. Как если бы ее «называл» сам Творец.

Читаем во второй главе Бытия. «Господь Бог привел всех животных полевых и всех птиц небесных к человеку, чтобы видеть, как он назовет их, и чтобы, как наречет человек всякую душу живую, так и было имя ей».

Но «чтобы Богу видеть» результаты интеллектуальной работы идущего в «одно из Имен», землянину необходимо видеть живую связь добра и зла в «душе живой» «открытыми глазами». И больше – «глазами, открытыми» «знанием» Бога: «название», рожденное разумом человека, должно Творцом приниматься как Им «сказанное» в мгновение «прихода» («привода») носителя «имени» в этот мир. Очевидно, после повеления: «да произведет вода, земля» «душу живую», последует, надо думать, наставление: и да будет она «приведена» к «имени». Созданием, умеющим «мыслить». Или средой, обладающей сознанием.

Почему так, почему Господь Бог не стал давать «имена» «живым душам»? «Дыхание» дал, а «называть» не стал? Ведь Он творит, «говоря» чему быть. Почему принимает «названия», в какие твари, вползли, вошли, влетели в «имена» «хитрого», свирепого, кровожадного, злобного, тупого, похотливого, впрочем, гордого, доброго, утешного и милого, уродины и красотули…? По уму-разуму человека?

Ответ: такой процесс именования «вскрывает» внутреннюю свободу в «становлении» «имени». Ни какой душеньке из «дыхания жизни» Господь Бог ничего не навязал, не назначил – всем тварям позволил существовать и «стать» в «имени» по их разумению. Включая животное, ставшее себе «враждебным».

Все «души», впущенные Творцом в бытие, скажем еще раз, самодействием сотворили себя в адекватных нишах существования. По «хитрой» власти своего ума – части приватизированного разума среды обитания, по взятой в пользование части ноосферы природы.

А значит, жизнь может считаться саморожденной. Понятно, рожденной искрой идеи, вспыхнувшей в Слове, Господом Богом лишь артикулированной. По Слову, что «было у Бога и было Богом». Но тут возникает ощущение неловкости: Творец предстает перед нами едва ли ни вне категорий креативности – Ему отводится роль знака действия, вектора акции, заданной, «сказанной» Словом. Если Мысль Слова, как всякая мысль, способна свободно вспыхнуть, как подобает мысли, связно и разумно, то действия Творца сводится к роли указателя состояния сознания, в каком пребывает бытие. Ведь Божье «знание добра и зла» органично входит в сферу существования «живых душ», в этом сознании они «именуют себя». «Называются».

Вывод. Интегрируя в своем сознании сущности всех «живых душ», Адам создает общую «мысль», внутри которой живут по своим «именам» все «Господом Богом приведенные («в бытие впущенные») животные». Но если существует разум, «знающий» «имена» всего живого, то его с полным правом можно считать интеллектом, «назвавшим» эти «живые души». В Бытии так и сказано: как «мысль» Адама (тавтология допущена намеренно) «наречет» «душу живую», «так и будет имя ей». Но «назвать» – значит сотворить. И признать это существо реальным плодом «дыхания» свободы – Адам только фиксирует в своем сознании, так сказать, записывает «названия». И креативным сознанием Творца «именует.

Так «вскрывается» сторона Имени. Значимость откровения признает Господь Бог: «Вот, Адам стал как один из Нас…». В «называниях» по невольному наущению и подсказкам бытия «стал» его интеллектуальным зеркалом: свободная творческая работа «неба на земле» породила бытие, а его разумное «дыхание» вошло в разум Адама. Словом, мысль бытия – Адам, и «мысль» («Адам») о бытии тождественны. Совершенно естественно: Слово родило мысль бытия, а она в живой ткани бытия родила «мысль» – свое «подобие». В «образе» своего существования явилась рефлексией. «Вскрытой» мыслью Иеговы – вестью миру о самосознании бытия. Сознании, «живые души называющим».

«Сам себя познающий разум» – долгое время в тезисе Гегеля усматривал инъекцию надуманности. Как может, недоумевал, «мировой дух» изначально сполна «не знать сам себя», если речь идет о его «разуме»? Ответ нашел в тексте божественного мыслителя: бытие «вскрывает» Имя «мирового духа». По Моисею, «себя сознающее бытие» – одна сторона Имени «мирового духа». Она не отделима от другой, охватывающей предсознание мира – еще не обнаженное сознание-знание этого мира. По Моисею, жизнь мира и человека в нем включена в диалог сознания и «сознающего разума».

Насколько помню учебу в коридорах советского ВУЗа, великий философ определял «мировой дух» без оговорок о его раздвоенности. А в Моисеевом тексте Иегова – «Он» и «Я», «Который будет» есть «Который есмь». Так Господь Бог именует себя в третьей главе Исхода (стих 14). Мне показалось, в многочисленных толкованиях (компиляцию из которых привожу) этого стиха не достает двух замечаний: откровение Иеговы следует принимать за палиндром по сути («буду который буду»), а в глаголе «будет» усматривать адресацию в «прошлое». Таков контекст первых глав Бытия: повествование строится на системе симметрично расставленных акцентов и символов одного смысла, вытекающих из «в начале». Окончание многих утверждений возвращает фразу в ее начало.

Дух – внутреннее драматичная целостность. Его коллизию обнажает обладатель «одного из Имен». Как Богу, «назвавшему жизнь», Адаму, ошеломленному до потери дара речи в эпизоде «кары», в ясном сознании остается безропотно признать свое бессилие перед неумолимо, непостижимо жестокой властью законов мира. В стенаниях Бога льются невидимые слезы Адама – он и Он единятся одним Именем: здесь Бог не называет себя Господом, здесь «Он» – «Я». Адам в оснащении могущественного «знания Бога» поселяется в этом мире скорей для выживания, чем для жизни. Как все живое. В своем родословии.

В мышлении людей наука давно усматривает проекцию разума мира, печать Логоса. Христиане, кстати заметить, приторачивают Слово к Богу, повторяют, «Слово было у Бога». Но в толкованиях первых глав Бытия умудряются и слова не обронить о Слове. К удивлению, не пытаются связывать «дыхание неба» с вольным «духом» в разуме и душах рожденных на «земле». Шурупят догмами, прибитыми в их головах гвоздями веры. Сергеями,  назипами из пальца высосанной.

В контакте человека и Бога в высшей степени примечательна деталь процедурного характера. Господь позволяет «нарекать», не проверяя эффективность мышления синергиста. Тварь входит в «подобие Божье» по единственному показателю интеллекта – способности «мыслить», быть Адамом.

Допустим, Господь чувствует, какому интеллекту доверяется: Адам «слышит голос Господа», откликается на «воззвание». Но на исходе шестого дня творения «мыслитель» глохнет – вердикт Господа Бога не слышит совершенно. Бог, предавая проклятью Адама и мир, можно сказать, негодует, а в ответ ни гу-гу, ни единого признака вменяемости. И это существо, словно в награду за терпение, Господь отделяет от материального мира, «одевая в небесные ризы», удостаивает принадлежания «одному из Имен». Человеку присваивается Имя не по вере, не за послушание – достаточно уметь «мыслить».

С химерой «самого хитрого» Ева поговорила, прям до чертиков, продуктивно, что называется, по душам. И диалог вела не только в присутствии Вездесущего, но внутри Его мысли о бытии, в импульсах мысли быть внутренне «враждебной», провокативной и диалогизированной. В ясном сознании освещать участки предсознания, и выходить из вотчины Иеговы «в облачении неба».

Если поверить Моисею, вера Богу – откровение по Божьему дару глубины и мужества мышления. В гениальном сочинении Моисея Имя «вскрывается» читательской восприимчивостью. Вот почему текст Бытия столь сложен, и явно адресован умеющему читать – толковать символику повествования. И заключить: уже сама мысль о Боге – знак Имени. Даже у атеиста.

Жизнь с Господом Богом – персональное ощущение роскоши разума, оснащенного «знанием одного из Них». Любовь и вера Создателю проявляются в индивидуальном искусстве бытия.

Чтобы миру быть, ему, как цирковому эквилибристу, нельзя стоять на месте – беспрерывно должно «становиться», новым возгораться «началом». Богу нашему Господу нужно мир держать в динамической, сказать, стабильности: давать состояться по доступному этому миру в данный момент самосознанию. Словом, каким бы ни было бытие, «себя сознающим» или пребывающим в потугах «называний», Бог наш Господь остается в одном Имени. С двойным значением. Без разрыва сущности. Всегда. Мир и человек, его взгляд на бытие, могут меняться, Иегова – от века «в начале».

Допустим, в определенной точке мировой истории некое создание дает повод заговорить о «себя сознающем духе», позволяет назвать себя объектом и субъектом (духом Гегеля повеяло?) мирового процесса. Так это вовсе не значит, что Господь в этот момент навешивает на себя бейджик со знаком «Я». Бог только «вскрывается» еще одним Именем, в двойном «назывании» Иегова был и до «грехопадения». Изначально, уже в Слове у Господа Бога «имя было» двойное и неразделенное, слитно объединяющее разум сознания и досознания. По этой причине ни одну из рук Иеговы нельзя назвать доминирующей, левша Он и правша до «грехопадения» в равной мере: десницею ведет Адама к «знанию», с такой же силой ошую сдерживает поступь эволюции, оставляя в досознании. Вовсе не по ретроградности. Надо думать, знание в Слове столь обширно, бесконечно, что сам Господь еще не перепробовал все его «плоды» – на этом свет стоит, в бесконечности «будет». А к чему бы Дух познавал себя?

Текст из уст змея вполне допустим при некотором интеллектуальном усилии: из клубка «называний» он выполз в «одежде» «самого хитрого», будучи так поименованным еще более хитрыми, скажем, мозгами. В рамках здравого смысла гораздо сложней допустить, что пророчества произносит дьявол. С каким смыслом коварный не врет? Какой хитростью обрел информацию? (Может, сам Господь Бог навострил дьявола к подстрекательству? Экзегетам от христианства надо бы зарубить на носу: айсберги с детективной подводной частью в тексты кристально прозрачной мифологии не заплывают. Наконец, по каким приметам повествования можно говорить о присутствии дьявола в эпизоде «соблазнения»? Подсказку следует искать не в соломоновых «премудростях» – внутри текста.)

Знание не может существовать вне некой операционной системы разума, вне умения мыслить, ему, например, не обойтись без воображения. В диалогизированном монологе Евы как раз и проявляется творческая фантазия, характеристика, «обнажающая» «хитрость» мышления существа в «одеждах неба». Животное, «стоящее напротив соответственных», этой особенностью мышления как раз, считается, и отличается. И по этой причине в человеке следует видеть союз зверя и Бога.

По схеме Гегеля человек подводится к взгляду на себя и мир с вершины состоявшейся истории. Моисей фиксирует «взгляд» Адама на мир у подножья истории, с «начала» биографического родословия человека. С платформы «знания», равно принадлежащего Адаму до и после прозрения. Но с разной артикуляцией. «Но знает Бог», сказано накануне «грехопадения». И в реалиях этого мира – в качестве Бога, «как один из Нас», Адам «стал знать»! Обнажился как «мысль», себя сознающая. А до этого был ею в скрытом виде. Существовал исключительно в качестве объекта бытия.

Существо, ставшее человеком после прозрения, приобретает ранг субъекта бытия, орган «знания» Иеговы. В этом высший смысл преображения существа, именуемого человеком, его скрытой и открытой связи с Иеговой. И далее в эволюционной поступи Адама не прекращаемой.

Говорящий змей невидаль не большая, чем речистые курочки рябые, стрекозы и муравьи. Тем более в сновидении Евы. Где, как не во сне, можно почувствовать, что Бог, «заповедуя, говоря», запрет на прикосновение к «дереву познания» не упомянул, но определенно хотел подчеркнуть деталь завета? В атмосфере сна Ева уловила мысль Бога.

«…сотворил человека, мужчину и женщину сотворил»

В первой главе сказано: «И сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию сотворил его, мужчину и женщину сотворил их». Из текста следует, что «мужчина и женщина» представляют человека в половых половинках. Человек – «прилепившиеся» друг к другу «муж и жена», «и будут (два) одна плоть». И днесь и во веки веков!

Читаем седьмой стих второй главы: «И сотворил Господь Бог человека из праха земного…» Не отрываясь от изречения первой главы, заключаем: «сотворил человека» – «сотворил его, мужчину и женщину сотворил их». Сотворил не мужчину с закваской Евы в лишнем ребре (анатомически разнополые особи числом ребер не отличаются) – «сотворил» проект человека на все времена, создал людскую пару, его и ее, словом, «мужчину и женщину».

Двадцатый стих второй главы: «И нарек человек имена всем скотам и птицам небесным и всем зверям полевым; но для человека не нашлось помощника, подобного ему».

«Помощник соответственный» в контексте эпизода «вскрывает» разум человека, входя в него «названием». А кто «назовет» человека? Среди «живых душ» «не нашлось помощника, подобного человеку» – подсобника с таким же правом «назвать» раздающего «имена». Кто «назовет помощника» в процессе этого «именования»?

Человек в «живой душе» «называет» сущность, явленную Божьей тварью вживанием в среду обитания. Он только фиксирует «знание», обретенное животным своим существованием. «Живая душа» «самоназывается», невольно внутри себя находит «имя». Но тогда «помощника, подобного человеку», а заодно «подобного Богу», следует искать и «называть» внутри идущего в «знание». А проще сказать, он сам себя должен «именовать»: взглянуть на себя со стороны, не покидая единородных потрохов. Сотворяя себя.

Прежде всего попытаемся уточнить, когда, в какой день творения человек был создан. Попробуем согласовать тексты трех первых глав.

В первой главе человек как персонаж рассказа возник в шестой день творения. Сразу «в образе и подобии Бога». Не создан, а «сотворен». Речь идет о преображении. И это подтверждается сюжетом третьей главы: и здесь в шестой день творения человек облачился в «одежды подобия». В «я» Адама-Евы вошло «Я» Бога.

Кроме того, в шестой день Господь сказал «сотворим». Не сказано: и сотворил Бог человека. Создатель употребил глагол во множественном числе. Так с кем «сотворим»? Очевидно, к «со-творению» приглашается уже созданная тварь, в мир уже пришедший сын человеческий. И значит, синергист Творца был сотворен в пятый день творения в ряду «соответственных животных». Этот вывод прекрасно согласуется с эпизодом «называний» второй главы: человек из «соответствия» перешел в «ряд напротив». Казалось бы, концы с концами сведены.

Но вот, читаем седьмой стих второй главы.

«И создал Господь Бог человека из праха земного, и вдунул в лице его дыхание жизни, и стал человек душею живою». «Стал душею живою» среди «соответственных». По тексту первой главы, «стал» в пятый день творения. Но в сюжете второй – был «создан» перед тем, как Бог «насадил сад в Эдеме», т. е. накануне третьего дня творения, и перед днем, в какой Создатель зажег «светила на тверди небесной», по ним установил географические координаты рая, т. е. перед четвертым днем творения. Спрашивается, в какой день «создал», в среде «живых душ» в пятый день творения или в «день один» «в начале»?

Так ли важно установить день зарождения человека? На мой взгляд, чрезвычайно. Речь идет об эволюционном скачке, о шаге человека из «соответствия» в «подобие». Имя Бога связано с этой метаморфозой.

Еще раз вчитываемся в начало второй главы.

«…в то время, когда Господь Бог создал землю и небо, и всякий полевой кустарник, которого еще не было на земле, и всякую полевую траву, которая еще не росла, … и не было человека…» Как видим, перечисляются «названия», каких «еще не было на земле», а Господь Бог их «создал». Человек в этом списке – отдельная строка: «И создал Господь Бог человека из праха земного, и вдунул в его лице дыхание жизни, и стал человек душею живою».  

Во-первых, человек был создан, скажем в пику патристам, вовсе не в качестве первостатейной единицы в номенклатуре мира. В этом списке человек упоминается после «всякой полевой травы» с «терниями и волчцами», надо думать, в том числе. И во-первых, и прежде всего, «Господь Бог создал человека, когда создавал землю и небо». «Сотворил в начале». Задумал целостный проект мира, а в нем отдельной строкой выделил «мысль» о человеке в «живом» полнокровии – замыслил «душу в дыхании жизни». «Создал» «мысль» на все времена: явившая себя сполна «в начале» адресуется грядущему, в каждый час настоящего она восклицает – я здесь: так зреет «мысль», «называя» себя по дням жизни Адама. «Мысль» Господа свободна – «вскрывает» себя по внутренней потребности. Идущему к Иегове ее остается в себе «узреть», услышать ее.

Фокус-покус Господа Бога из области мистики в том, что проект человека «в то время, когда» ничегошеньки «не было на земле», уже абсолютно равен реальному «образу и подобию» человека во плоти на момент его прозрения. Как объект, по Гегелю, идущий к «познанию себя», равен субъекту, по Моисею, «назвавшего» себя «человеком». Вот почему время, по Моисею, течет в прошлое, вернее – не выходит из настоящего. Ведь всякая «мысль» может прийти и «вскрыться» в любой момент бытия. А значит, к этому  мгновению она уже должна быть «названной». Сидеть у Иеговы и человека в засаде, ждать, когда ее кликнет тот же Адам, отзовется вопросом: где Ты, мой Бог?

Другими словами, в миг каждого «становления» мира Господь наш Бог въезжает на колеснице вечности со свитком сказанного «в начале». Не оставляет Слово Бог весть где. «Изначально» Слову сопутствует. И под Его личиной вековечит. С евонным Именем. Ибо сказано: «…и Слово было у Бога, и Слово было Бог». Будто бы сказано Адамом. Сказано им на основании личного знакомства с Иеговой еще до прозрения. После «грехопадения» Адам мог бы засвидетельствовать: истинно, по здравой памяти говорю вам, человеки, «Он», Иегова, «послал» «одного из Нас» в бытие людского «Я». По Слову – минуя Логос, ничто не может прийти в наш мир.

Текст Моисея подвигает к промежуточному выводу.

Знание людей, мысли человеков не оригинальны, они приходят к ним из Слова, из текста, что Иегова «заповедал, говоря» «в начале». Склероз не посещает «Я», из интеллекта Иеговы «один из Нас» извлекает информацию людьми, похоже, позабытую. Похоже, им снился мир в повторах голограмм, вселенная, фракталами пронзенная под музыку вселенских струн в ключе бозона Хиггса… Но проснувшись, тот сон они забыли, и «Я» «прозреть» им помогает – неведомую вспомнить явь.

Иногда наше сознание сиюминутное событие принимает за воспоминание, позволяет пребывать в минувшем. В такой уловке восприятия наука видит патологию. А в контакте Господа Бога с человеками сия не норма исконная.

Человек был «создан» с открытой датой рождения. По времени родовых схваток его разума, зрения, слуха. По готовности половых половинок «плоти от плоти» обозначить его родословие. Проще сказать, мысль о носителе «мысли» (Адаме) предварила его рождение и вольна посещать сознание человека.

Ни «соответственных», ни «подобие» человеку Господь не приводил. Он «привел» их к Адаму – настроил «называться» и быть «названными». «Живой душе» позволил преображаться по внутренней потребности – быть свободной. В половинках человека – в Адаме-Еве.

Сон и Слово

Продолжаем вчитываться в мета-супер текст.

«И навел Господь Бог на человека крепкий сон; и, когда он уснул, взял одно из ребр его…»

Во сне, будто наяву, «человек» понимает, что с ним происходит, видит себя со стороны: «И сказал человек: вот, это кость от костей моих и плоть от плоти моей». Не сказал, вот, это кости и плоть от кости ребра моего. Сон в руку помогает «вскрывать» истину. Видение можно принимать за «помощника», обнажившего результат действия «ребра»: вот, сказал человек, это мое повторение – «кости и плоть от костей и плоти моей».

И еще «сказал человек» («в одной плоти мужчины и женщины»): «…она будет называться женою, ибо взята от мужа». Но от «мужа», рожденного в этом сне от него «взятой женой»! А кто еще мог бы дать имя новорожденному «мужу»? Кто, кроме Адама, мог бы «назвать» свою половину «матерью всех живущих»? В символах рассказа «именование» женской половины Адама переносится в реалии этого мира: вне сна он «назовет» жену и среду обитания «жизнью». В ясном сознании. А пока, в сновидении, Ева дала имя ею рожденному, Адам «назвал» от него «взятую жену».

В результате сюжетных движений «крепкого сна» родятся близнецы, мальчик Адам и девочка Ева. Вот вторая причина, по какой в «уснувшем человеке» следует усматривать самца и самку из ряда «соответственных». Спрашивать, у кого из «одной плоти» в состоянии «сна» Господь «взял одно из ребр», все равно что задаваться вопросом о первородстве яйца и курицы. У Господа все одновременно, Он может «навести сон», в каком курица вылупиться из ею снесенного яйца. В этом акте не будет магии – будущее любого творения Господа Бога присутствует «в начале».

Из «одной плоти человека» Господь Бог извлек искру «животворения» («ребро») и тотчас ввел ее в эту «плоть». Оставил там, где «взял». Мог бы и не прикасаться к «мужчине и женщине». Но жест Господа подчеркивает, что «ребро» небесным «семенем» влетело в плоть человека уже «в начале». Когда Господь «вдунул в его лице дыхание жизни». Тогда в тайне «крепкого сна» из глубин все порождающего Слова «ребро» вошло в «одну плоть мужчины и женщины». И теперь явило себя в человеке обновленной «плотью» – Адамом-Евой, нивой, над которой Господь не перестанет повторять: да произведет эта плоть, «взятая из праха», «семя по роду ее». Вот почему Ева скажет о Каине («семя») истинно: «приобрела я человека от Господа».

«Крепкий сон» подчеркивает мистическую загадочность процесса рождения Адама, наталкивает на «мысль» о его самозачатии: «подобный» «назвался» – родил себя в плоти «соответственного». И подводит к догадке о неугасимой в лоне Слова идее о «мысли», идее порождать, пробуждать носителя «мысли». А проще сказать, о способности мысли вольно рождать себя. «Прозревшая» может осознанно найти себя причастной к замыслу человека «в начале», дать право Адаму считать свое мышление воистину Божьим. И относить «называние живых душ» к работе внутри сознания, какое Господь Бог «вдунул» в симбиоз «соответственных» с потенцией вызревания в нем разума «одного из Нас».

К такому заключению подталкивает финальная фраза второй главы: «И оба были наги, Адам и жена его, и не стыдились». Во внутренне связном тексте Моисея это предложение не следует отрывать от финала предыдущего: «…и будут (два) одна плоть». «Адам и жена его», «два в одной плоти» «не стыдились». В роли одной «плоти» залетевшие в сон инкуба и суккуба совсем «не стыдились»... В бытии, по Моисею, «Адам и жена его» – вековечное обещание родить человека, «подобного Богу». Завтра или в понедельник.

В шестой день творения в результате преображения родился субъект мировой истории. Стряхнув «сон», в мир вошел обладатель ясного сознания. Рожденный Господом «в начале» родился. Вышел из задуманного Творцом зачина «живой души». Из объятий «крепкого сна». Или Слова.

К сновидениям и Слову приложима одна интенция: он, человек, есть там, где его нет! В Слове и сне нет человека во плоти, но он там есть, он там живет и действует, оттуда в прах этого мира приходит. Слово продуцирует наше сознание, по крайней мере, оно в том Слове затаилось, а поскольку сон есть состояние нашего сознания, то возможно атмосферу сна и Слова Моисей связывает не в метафорической аналогии, а прямым повторением. Сон и Слово удивительно совпадают в том, что сон может предварять наше пробуждение эвристическим прозрением, а Слово – пробудило и продолжит пробуждать наше сознание. Божьим вовремя произнесенным «сказал».

Вторая глава повествует исключительно о таком сне. Картины сна заканчиваются на четырнадцатом стихе третьей главы. Насколько помню, в прежнем делении на главы третья начиналась с пятнадцатого стиха. В таком делении был смысл: рассказ покидает атмосферу сна, Адам, обреченный на выживание в реалиях «проклятья», естественно, Господа Бога не слышит.

А до преображения человека мир погружен в чудеса «крепкого сна». В Эдеме, например, потоки текут вспять: реки, с четырех сторон обрамляющие рай, загадочным образом не пересекаясь, берут свое начало в реке, вытекающей из рая. На севере и юге, западе, востоке, между Тигром и Евфратом, сплошь раскинулись райские земли – все со всех сторон омываются реками. Они, возможно, заселены людьми, наш герой туда не захаживал, а придать минералам ценность, назвать место их нахождения могли только человеки, в тех определенно тоже райских местах живущие.

В раю меж человеком и Богом установились отношения совершенно удивительные. Всевышний удостоился роли пастушка. Собрал зверей планеты всей, пригнал их к человеку. Не повелел набираться ума-разума в блуде и мытарствах по белу свету. Чередой пред ним проводит тварь за тварью. Видеть желает, как Ему подобный, собратьев будет величать. Господу, видать, нечем себя занять – и вошел Он в роль сообразительного пай-мальчика на побегушках, смекнул, «не хорошо быть человеку одному». Ему нужда «стать одним из Нас». Все происходило где-то «на востоке». Точнее, если верить сну, не скажешь.

По Моисею, «крепкий сон» – эмбриональное состояние сознания: «живая душа именует» мир и себя в нем безотчетно, подчиняясь тому, что с ней случается – течению бытия. Так Моисей фиксирует в существовании «соответственных» компоненту сознания, по Фрейду и Юнгу, бессознательного.

В состоянии сна мы можем решать головоломки, поставленные ясным сознанием накануне. А головоломки сна основательно озадачивают наш пробудившийся разум. Похоже, наше сознание спит и не спит по обе стороны пробуждения. В диалоге со змеем Ева спит и не спит: пророчества змея можно воспринимать как работу ее предсознания. В головушке Евы уже копошится «знание» с бонусом на обретение самой дорогой в мире «одежды».

В этой жизни человеки, по Моисею, похожи на сомнамбул: они действуют и на них воздействует непостижимое веление их охватившего сна. То-то третья глава до шестнадцатого стиха повествует о таком состоянии: «И открылись глаза у них обоих, и узнали они, что наги», что могут увидеть, «обнажить» себя в стороннем взгляде, как во сне. И наяву. Этот текст можно трактовать двояко.

В «крепком сне» Адам и Ева видят себя детьми. «Не ел ли ты от дерева, с которого Я запретил тебе есть? – сурово спрашивает отец. И Адам, рожденный с только что заговорившей совестью, муж и джентльмен при жене от Бога, неожиданно отвечает с невинной хитростью дошкольника: которая родила меня, «которую Ты дал мне, она дала мне, и я ел».

Дитя мое, обращается Бог к Еве, «что ты это сделала?» Евушка, только что поигравшая с Карлсоном, который живет в кроне «дерева жизни», отвечает с абсолютной невинностью: «змей обольстил меня, и я ела». Девочка не додумалась ответить точнее: змей, которого Ты подослал ко мне, обольстил меня. Словом, в сновидении Адама-Евы живут невинно «падшие», интеллектуально еще не окрепшие инфанты. Ну прям из  нашей, напрочь почти взрослой, жизни.

Вне атмосферы сна манипуляции Господа с ребром несуразны. Можно подумать, в предварительной работе над человеком Бог присупонил мужчине лишнее «ребро», чтобы затем без ущерба для анатомического строения притороченную кость изъять, из нее изваять женщину. Так трактуют эту сцену патристы. Но в эпизоде с «ребром» речь идет не о сотворении женщины, а о преображении «одной плоти» именно в процедуре сна, в загадочном спектакле, поставленном гениальным режиссером: он и она играют акт из жизни «одной плоти» и находят себя, не прерывая действия, не покидая сцены, актерами дубля. Так они идентифицируют себя. Предельно глубоко, объемно: тут же, подле них, они бегают еще, уже детьми.

С Господом нашим Богом, а со змеюкой подавно, можно побаить в простецкой игре воображения. Но в третьей главе есть ремарка, определенно прозвучавшая в сновидении Адама.

«Адам сказал: голос Твой я услышал в раю…» К чему б нечаянно возникнуть уточнению – «услышал в раю»? Где еще в момент диалога может отыскаться Адам? Ну а если он «в раю», рядом с Всевидящим, зачем спрашивать «где» и в ответ уточнять, где «слышал»? В том то и дело, что Адам в своем пророческом сне находит себя вне рая. В том то и дело, в «воззвании Господа Бога» два вопроса: «где ты?» по причислению ко Мне и к себе. Я уже, мог бы ответить Адам, утратил рай, могу слышать Тебя, мой Бог, в счастье ослушания, принесшего мне «знание» Тебя.

В оставшейся части третьей главы человек не слышит голос свыше. Вот если Бог наш Господь спросит впрямую у обладателя тонко развитого слуха, почему он, человек разумный, глух к Его упрекам, у обладателя имени «одного из Нас» найдется резонный ответ.

Молчу, может сказать Адам, понять хочу, слышу ли голос Иеговы или бога Авраама, Исаака, Иакова? Верить богу пророков на том основании, что змей из фокуса с посохом Моисея (по седьмой главе Исхода) одолел гадов другой конфессии, было бы проявлением легковерия. Но прежде всего, но главное – бог Авраама, Исаака, Иакова признает существование других богов, сам-то он бог клановый, а я желаю слышать Творца, единое для всех человеков Имя. Прежде чем уверовать, отринуть хочу мешанину богов любви, добра и зла, умом и сердцем «вскрыть» хочу Имя.

Без Бога нельзя – может показаться, тогда все будет позволено. Но в рамках верований божкам, предрекаю злобу, нетерпимость, поругание святынь, резню и жуть религиозных войн. Святой враждой – во Имя! Что из позволенного без Бога не будет вскрыто в стычках конфессиональных гадюк под знаменами богов?! Хочу дожить, добраться до истины в Имени. Глядишь, мне станет ясно: экуменизм не сможет скрыть несостоятельность конфессий. Мне, надеюсь, станет ясно, Господа Бога нельзя, невозможно выбрать, Его следует найти. В своем сознании. Открытому стихии свободы: в сознании уже бодрствующем и еще спящем.

Жизненная явь пронизана, подсказывает Моисей, сомнамбулизмом.

В «Гробовщике», гениальной миниатюре «Повестей Белкина», картины сна и яви без колебаний можно менять местами. Все «повести» построены по Моисеевой методе: «в начале» каждого сказа лежит его предварение в виде некой игры, случайного, схожего на сон события. В «Гробовщике» вздор реального мира предваряет четкую в деталях картину сна.

Пушкин восприял структуру «повести» пророка: игра образов «в начале» всех «Повестей Белкина» органично входит в реальное событие финала, запев рассказов позволяет читателю в поворотах судьбы персонажей увидеть следы свободы бытия. Герои повестей попадают пальцем в «небо» с абсолютной точностью – их «выстрелы» (по одноименной «повести») попадают в яблочко судьбы.

В том же смысле среди литературных шедевров стоит вспомнить прежде всего «Сто лет одиночества». В романе Маркеса есть эпизод, выписанный, можно сказать, под диктовку Моисея: описание обстоятельств смерти героя открываются ему в тексте загадочной рукописи в момент его гибели.

Сознание и Бог наш Господь

В эпизоде «называния» Господь Бог представлен дважды: в непосредственном действии свободы, разума и воли, от Него исходящих, Его представляющих, ну и в неком повторе, с именем Господа Бога, но с противоречивыми для Иеговы жестами. Попробую отличать их словцом «наш». 

Иегова затаился в эфире бытия. В облике Слова. В креативном, «именовательном» сознании бытия. А Бог наш Господь завел себя, похоже, в язычеством обкатанную «машину». В ней действует, туда-сюда снует, и, как заведено в мифах поганой веры, дает понять, что происходит. Вот в гору зарулил, и наказал «помощникам» тащить собрата к свету знания, нет, с горки крутанул, и заповедал не пущать к познанию под страхом смерти.

Признаюсь, текстом Моисея совершенно пленен и очарован. Гениальное сочинение нахожу безупречно чистым, искренним, пронизанным духом божественного откровения. В прочтении интеллектуально изысканного письма отсечь пытаюсь и каплю отсебятины.

Как Моисей описывает бытие? Как состояние, в котором все, включая даже Господа Бога, уже было «в начале», было Словом, там «названо», оттуда, будто из сна, облаком мистики вошло в явленное. Вот ведь – все было! – посему сейчас стало. Другими словами, в координатах Моисеева письма ничто не может появиться без предварительной актуализации, не будучи обозначенным «в начале».

В третьей главе Адам облачился в одежды Иеговы. Так это значит, что «Я», имя «одного из Нас», сопутствует человеку от момента его зарождения. Живет в его сознании. Человеку надлежит однажды познакомиться с Ним. Зрачки очей повернув внутрь.

Трактовать текст Моисея, обходя и принимая игру и подножки синонимов, недоговоров, аллюзий и метафор, необычайно сложно. Четыре первые главы Бытия воспринимаются как обширная фраза, наполненная сложноподчиненными предложениями разного уровня смысловой нагрузки. Внятно и просто пересказать это феерически мудрое кружево слов, по крайней мере, мне, в словесах хромоногому, доморощенному экзегету, весьма затруднительно. Приходится повторяться, ранее сказанное уточнять, начатую нить рассказа вдруг обрывать, заскакивать в текст последующих глав, возвращаться «в начало» беспомощных попыток быть вразумительным. Но Бог мой, в какие-то тысячные разы с восторгом вычитываю стихи шедевра, не устаю сверять мелькнувшую мыслишку с лабиринтами сюжетных линий, вновь и вновь пытаюсь домыслить, уточнить текстовые недомолвки несравненного гения: текст первых глав Бытия умещаются в сфере, сведенной в точку, в одно слово – «в начале».

Всякий автор строит свой рассказ, и при этом больше, меньше, так и эдак вовлекает в него читателя. Моисеево искусство включения читателей в контекст повествования непревзойденное. Навеянное, само собой, свыше. Но зачем богодухновению погружать читателя в столь сложную форму повествования? С риском обнажить его недомыслие. Патристы, а с ними нынешние умнеющие чоружие сергеи, кураевы андреи толкуют первые главы Бытия примитивно дальше некуда.

Думаю, сложностью Моисеевой вести о бытии проверяется интеллект взявшего в руки Библию. К возлиянию нектара и амброзии на Олимпе единобожия званы все. Избранные опознаются на месте. Персонально. По чашам в руках.

Недавно, уже в бдениях над этими заметками, в очередном прикосновении к Библии нечаянно подумалось: Моисей, слово за словом твоим держит меня в плену Бытия. Кумир, мелькнула мысль, мог бы «воззвать» вопросом: «где ты»? Воображение отыскало догадку: с именем Адам в Бытии существую «изначально» – днесь и во веки веков я «мысль» живая в бытии. Впрочем, прости, Моше, на такое умозаключение, хорошенько подумать, подвигает типология мифа.

Но смысл самого загадочного стиха Бытия наконец-то открылся.

«И сказал Господь Бог: вот, Адам… теперь как бы не простер он руки своей, и не взял также от дерева жизни, и не вкусил, и не стал жить вечно». От «теперь»! От «в начале» появления в бытии первородного человека интеллект всех адамов причащается Имени. И ни на одном нет и тени первородного греха, ведь, «вот, Адам… не стал жить вечно», хотя «не взял от дерева жизни, и не вкусил». Но в том-то и дело – «вкусил»! С благословения Имени: вспыхнувшая «мысль» не может быть отделенной от Разума, родиться вне Его. Имя родителя Мысли о мире «изначально» вошло в интеллект Адама – в «мысль» о мире. Отличие «теперешнего» Адама от литературного персонажа в том, что тот погрузился в молчаливое раздумье о сущности Имени, а взявший в руки Библию, может «вскрыть» Его. Адам из Бытия молчаливо, можно сказать, просит Адама, взявшего в руки текст Моисея, помочь распознать в «проклятье» голос Истинного.

Наконец, главное. О загадке Имени заговорил сам Господь Бог. Перед читателем. Стало быть, Имя не аксиоматично. Это – в-десятых. Прежде всего, Господь Бог позволяет говорить о себе словами, аргументами, символами, доступными разуму Адама. Человек может «вскрывать» Имя, непременно находясь вне и внутри ареала Его разума: для диалога с Иеговой «мысль» человеков должна быть персоналистичной, отделенной от Его интеллекта. Но пребывать с Ним в одном сознании. В противном случае исчезает возможность проникновения в суть Имени. Сдается, сам Господь Бог заготовил себе место в теореме Геделя о неполноте. Ждет, чтой-то ктойто сторонний скажет «за» Имя.

Быть может, Чоружий?  С академических высот богословия Сергей Сергеевич нечто уже сказал, но вне проблемы двойного имени Бога. Пренебрегая теоремой Геделя.

Бог мой, неужто Господь Бог возжелал быть «названным» без какой-либо мотивации? По веселой, несуетной игре: кто Меня по Имени не сыщет, тот не виноват? Думается, у Господа Бога, у неба небес, есть внутренняя потребность быть опознанным Адамом, «мыслью» в плоти «праха». Возможно, космос противится росту энтропии, с этой целью интересуется информацией с места событий. Но это лишь догадка, подсказанная публикацией о возможном снижении энтропии в мире. Ясно одно, «называть» Имя будут человеки. У них как раз ноги достают до «земли».

Творец свободен, прежде всего в помышлениях. У Иеговы и Адама разные багажи знаний, но интеллектуальная свобода у них одна. Творческая синергия – одна, здесь талантливый автор творит произведения с приметами космизма и дара Божьего.

Можно говорить о желании вселенского разума «открыться» интеллектуальной свободе человеков. Ибо живая мысль жаждет здравой рефлексии, сама себя погоняет кнутом сомнений. У обладателя Разума нет иной причины поощрять потуги ума Иова.

«Не хорошо быть человеку одному, сказал Господь Бог» с той же мотивацией. «И привел к человеку помощников», содействующих причащению Божьему знанию. Но если Всеведающий приглашает подопечного к знанию без границ, значит, как минимум охотно ждет ударов «мозговой атаки» собеседника. Позволяет думать о себе, что на ум взбредет Адамам всех времен.

В шестой главе Исхода «говорил Бог Моисею и сказал ему: Я Господь. Являлся Я Аврааму, Исааку и Иакову с именем «Бог Всемогущий», а с именем Моим «Господь» не открылся им» (курсив по оригиналу).

Имя Иеговы («Господь») Бог пророкам «не открыл».

И в третьей главе Исхода перед Моисеем Бог предстает как Иегова, не открывая значимость Имени.

В обоих случаях Бог будто бы появляется с бейджиком «Бог Всемогущий», но Имя свое, «имя Господа», не обнажает, не говорит о том, как предметно Его «могущество» может состояться. «Господь» как Имя, открывающее сторону, метод, прием свободного творчества (а что еще?), в тексте Исхода опускается подчеркнуто. В Исходе Бога и Моисея связывает план возращения в земли обетованные.

А в первых главах Бытия Господь Бог – Я и Он, Я есмь и Я буду. Как предстает Он перед Моисеем в третьей главе Исхода. Надо думать, перед Адамом и Евой Он открывается Именем. В действии. Стало быть, именно «становление» человека должно обнажить имя Иеговы.  

Боговед я исключительно доморощенный. Экзегетику не жалую. Вернее сказать, пару книжек о «трудных страницах Библии» в прошлом столетии все же прочел. И зарекся прикасаться к трудам ортодоксов.

Пришло время заглянуть в интернет. Пожелал увериться в догадках по исключительно сложному предмету. И вновь испытал смущение, смешанное с удивлением: проблема Имени в трудах исследователей решена разве что в плоскости лингвистики. Впрочем, возможно не все полистал. Не сделана даже попытка расшифровки множественности в имени Бога монотеизма. Вопрос, почему «один из Нас» «скрывает Имя» «одного из Нас», не поставлен. Возникает предположение, что поиск смысла, «скрытого» в имени Господа Бога, входит в Имя. Проблемку, считаю, необходимо либо развеять, либо осветить – от нее нельзя отмахнуться. Загадка исходит от носителя Имени, а Ему не пристало попусту демонстрировать живость ума. И бесплодно загружать мозги мирян.

Без препарирования Моисеево письмо не прочесть. Но делать это необходимо наноскальпелем, не нарушая капиллярную и нервную систему шедевра. Тупым колуном патристы расчленяют божественную вещь на доктринальные эпизоды и проходные шматы текста. Больше того, упрощая фрагмент повествования, омертвляют содержание сюжета. Вернемся к смысловой квинтэссенции повествования, к «грехопадению».

В этом событии есть двудействие: вкушать, не вкушать, внять, не внять завету, а под оболочкой намерения скрывается его подлинная коллизия: быть или не быть «живой душе» человеком в имени. Без освоения «плодов знания» «животным соответственный» человеком стать не может. Вне знания он и выбирать не в состоянии. И значит, дилемма, порождаемая заветом Господа лежит исключительно в плоскости становления сознания существа, в себе еще не нашедшего «душу», компоненту, заметить кстати, сознания. Хлопоты Бога и нашим и вашим не содержат каверзы, Он контактирует с объектом свободы, задает ему еще «в начале», поставленный еще при его сотворении вопрос «где ты?» Как, ты еще не вкусил – среди собратьев оставайся козленочком, о, вкусил – товсь стать козлом отпущения своего разума, изволь в своей «голове» увидеть уязвимую «пяту» твоей житухи в реальном мире.

Вообще, все связанное с Именем в тексте Бытия следует относить к проблеме сознания «живой души», а в действии Иеговы следует усматривать указатель стадии сознания, в какой обретается идущее к себе, в себя свободой сотворенное создание. Девушка Евушка что-то, к примеру, лепечет о наказе Бога «не прикасаться к дереву среди рая». Ну и причем здесь Бог наш и Господь наш – «сказал, говоря», не «сказал»? Важна догадка: человек, живущий в «заветах» табуированных тотемов, не обладает ясным взглядом на мир, у «души», существующей в системе «запретов на прикосновение», еще не вполне «открылись глаза». И нате вам – на вкусе «знания» ей открылся Бог единый.

Ева в «грехопадении» совсем не «слабое звено» ни в интеллектуальном, ни в моральном плане. Напротив, в бытии – проекция полновесного звена сознания. «Влечение к мужу» рождено в ней мечтанным сном о боге-муже, припудривая носик, духом, плотью желает быть востребованной. «Мысль» намерена родить – «приобрести от Бога семя человека», на ниве жизни его посеять. Дух Адама жене созвучен. «Где ты?», мой Бог и мя родившая жена, будто дитя «взывает», и семенем нарцисса к ней припадает, так в мир принесенную «мысль» от Бога намерен утвердить. Родить Адама – «семя» с зарядом жизненного духа, выше, основательней родительского уровня: Ламех, правнук Каина («семя»), утверждается в этом мире с большей витальной силой и творческой продуктивностью. Ева в этой линии – божье «в начале» всех аспектов всякого Адама, плода, «в котором семя его» уже восходит в лоне, дарующем «жизнь».

А сказано: «И сотворил Бог человека, … сотворил его; мужчину и женщину сотворил их». «Сотворил его» – проект в «одной плоти жены и мужа». Замыслил «его», человека, на все времена. Ну не на случай, пресекающий у самца и самки возможность «увидеть наготу свою», не выходя из ряда «соответственных скотов». Ну а если в человеке, в одной плоти его, Создатель увидел Имя свое, значит в «образ и подобие Бога» вложил гармонию, единящую «небо и землю», «сотворил» целостную, связную и соразмерную форму существования – «назвал» две генетически разные, но равно весомые стороны проективного явления бытия – человека.

Бытие не может отторгать себя. Отсюда явствует: знаковые носители бытия ни с какой стороны не могут быть ущербными. И в «одном из Нас» хотеть инобытия.

Христианская антропософия безбожно фальсифицирована. Христианствующие доктора от философии бездумно следуют ей, называя Еву греховодной и падшей.  

В свободе мышления человеки встречаются с Богом на вселенских сквозняках интеллекта. Если поверить тому же Иову. Позволительно поэтому говорить о внутренней потребности Логоса послушать слова, слова «Богу подобного». Ведь мыслишки Адама в потугах «называний» копошатся внутри разума Творца, замысла Слова. И если человек, рожденный Разумом, «открывает» свое «имя» в божественной способности «мыслить», то вполне правомерно допустить, что Имя «открывает» себя в свободе творческого мышления «подобия», в открытом диалоге Разума небесного и разума земного. Так подтверждается «подобие» земного имени небесному, и больше – их слиянность.

Словом, загадка Имени, как все в Творце, – ключ к восприятию бытия как состояния мира. И наоборот. Уж такое у Сущего назначение. Не к чему Ему играть в жмурки со своей тенью.

Вход «мысли» в извилины горнего интеллекта должен открыть Иегова. Милости просим, Адаму сказать, и ознакомить с программой визита: о, прекрасно, ты догадался предстать передо Мной с текстом Моисея в руках. Тогда присмотрись к моим действиям в личине Господа нашего Бога. Убедись, тебя разрывают здоровые и столь же здравые побуждения.

Бытие порождает в сознании своих обитателей трагический разрыв. В подлинной трагедии действие и противодействие уравновешены: вот и во второй главе «живая душа» тщится взлететь над миром «господином», но гравитация «праховой» оболочки не освобождает ее от плена «земли». В реверсных скачках взмывает ввысь и тотчас припадает долу. Господь наш Бог ну прям за «голову» тянет «живую душу» к свету знания, да за «пяту» удерживает у земли, и вновь из «праха» – манит к «небу».

В попытке выжить, стать «владыкой» своего бытия всякая «душа живая» зависает меж «небом и землей» в точке «самый»: вот хитрый, этот умный, а тот в чем-то тоже сверх других. Архиумный в облачении от супер кутюрье может лететь хоть к черту на кулички. Если оторваться от «земли». Можно в рай на «небке». В хитиновом покрове христианства. С божьей коровкой из детской песенки.

В эпизоде «называния» Господь, вдуматься, присутствует не «скрытно». Он в состоянии бытия – в свободе, разуме и воле быть.

А Бог наш Господь ролью «помощника» (без исключения всех животных) открыто дает понять, как связаны «живые» нити бытия Божьих созданий с «небом и землею». Убеждает, все «живые души» в мир входят в колыбели бытия, лучше сказать, с колыбелью – на все оставшееся существование к душе и телу прирожденной частью. В ней жить, в ней, к скорби, умереть. И таким образом, всего-то утверждает: бытие, не есть только вместилище, в какое Иегова ввел, что сварганил (Бог весть где) из красной глины. А если гоношил это создание в бытии, то делал это непременно с учетом формообразующего фактора среды обитания. Во все века существования «душа живая» в утробе природы остается эмбрионом. Ей больше негде под Иеговой «быть и становиться» – «хитро» эволюционировать.

Бог истинный, признано, открывается в деталях. В акциях, состоянии бытия. Но «вскрывается» как целостность. А в эпизоде «называния» обнажаются только стороны действия: без ума, то есть знания, не проживешь, а ума наберешься – «смертью умрешь». На коллизию ситуации, ясно, указывает не Иегова, тем более, не Он ее создал. Бог мой, кто тут «хитрит»?

Всеми силами не хочу Бога нашего Господа отделять от Иеговы. Но в данном случае прием остранения оправдан формой мифа. Повествованию в образах и символах надлежит представлять состояние события, а без Бога, «механически» отделенного от Иеговы, ситуацию «называния» во второй и третьей главах не «вскрыть». Если не искажать Имя, не приписывать Иегове противоречивые побуждения: к «знанию» за руку вести и преграждать другой рукой к нему дорогу. Но помимо формальной необходимости «механического» отделения Бога нашего Господа от Иеговы, не мудрствуя лукаво, в эллинском духе, есть в тексте Бытия предмет предельно значимый – Господом Богом обозначенная проблема разделения Имени на «Он» и «Я». А явление Иеговы в «Он» и «Я» не может быть не заданным «в начале», не пронизывать все действие. Другими словами, и во второй главе «Он» и «Я» соприсутствуют. «Живые души» с отчаянной свободой «именуют» себя – составляют сознание в имени «Я». С Его платформы, на правах «одного из Нас», Адам обретет право на субъективное «я». Другое дело, смысл невольного действия человека, не вышедшего «ряда соответственных», еще «сокрыт», его сознание еще не вышло из уз бессознательного. А значит, кстати заметить, «заповедь» на запрет вкушать плоды знания адресовалась «душе», еще не заимевшей слух, еще не открывшей в себе полное и ясное сознание.

Есть более простой ход мысли.

С какою целью великие древнегреческие драматурги в трагедии человеческого духа вводили «бога в машине»? Очевидно, для уточнения смысла сценического действия. А что в литературном сочинении следует называть «действием»? Очевидно, это включение в сюжет сил, мотивов, смыслов, задающих персонажу поведенческую  характеристику. В такой плоскости поганый «бог в машине» ничем не отличается от Господа нашего Бога. И все же по сути они не совместимы: «бог в машине» – вносимая в эпизод свеча для освещения действия. Бог наш Господь – факел, горящий внутри «называния», Божий свет, обнажающий пульс бытия, простой, проще некуда, закон существования – единить своей «живой душой» «небо и землю», бессмертное и смертное. Бог наш Господь «вскрывает» разум бытия, в тьме бессознательного «называнием» вычленяет сознание как таковое, прозревший в нем станет «одним из Нас». А значит, в личине Господа нашего Бога мельтешит туда-сюда на хворостине «мысли» наш… Адам. С еще «закрытыми глазами». Но уже в «Я» Иеговы.

Бытие – кристалл волшебной красоты, в нем все симметрично. Пример берем наугад, скажем, Адам не слышит «проклятье» Бога нашего Господа. Но он не слышит и Его «заповедь». Причины разные, мотив один: Творец не придет к сыну человеческому, пока он в персональном мышлении не отыщет Его в своем сердце. Силой и мужеством своего разума.

Автор Бытия не дает читателю примет отличия Господа Бога от Бога нашего Господа. Но только на поверхности текста. Специально. Прежде всего, Моисей повествует о бытии, его сущность откроется читателю тем полней, чем четче в материи бытия он отыщет следы присутствия Истинного. Во-вторых, великий пророк учитывает людскую потребность верить божкам, заряженным программой благодати, решимостью преодолеть социально исторические проблемы человеков. Назови Моисей Имя, миллиарды умом убогих назипов и сергеев взвоют в безверии – возжаждут подчиниться божкам. Великий автор предлагает «вскрыть» Имя с божественно разумной деликатностью – рекомендует вчитаться в «трудные страницы Библии». Дотошным читателям Всевышний «назовется», «не читателям», тем же сергеям назиповичам, откроется применительно к их интеллекту и запросу духа.

Мой Адам, взывает Иегова к еще глухому «подобию», да будет вера твоя на все времена по разуму твоему. И да не будет она все же прятать свою ограниченность за толстой броней тупой… веры.

Бог наш Господь помогает описать атмосферу «называния». Акция протекает естественно и свободно – на глазах Господа Бога. И в самом деле, в подтексте эпизода все на своих местах: будь среда обитания для «живых душ» райской подстилкой со скатертью самобранкой с «травной зеленью», все животные были бы равно «бесхитростными». А они «хитрят», ума-разума набираются не по весу тела и отпущенных небом мозгов, а по способности «назваться» «по роду своему» в условиях существования на «земле и небе». По дару принимать целый мир в качестве «помощника» победительного «становления».

Итак, самосознание как знак Иеговы присутствует в бессознательном, оно там вызрело.

Не успел Моисей с Фрейдом познакомиться. Пророк вынужден посему подчеркнуть бесспорный, в контексте этого разговора чрезвычайно важный факт. Без него не выявить драму людского сознания.

Господь наш Бог и Адам-Ева

«Я наг», оправдывает Адам бегство в кущи. Объяснение стыдливого подводит Всевышнего к простому заключению: Адам нашел себя нагим, значит, у него в некотором смысле «открылись глаза», а это возможно при одном условии – он вкусил «плод знания». Но далее следует прямая речь, напрочь развенчивающая статус Всеведающего: «не ел ли ты от дерева, с которого Я запретил тебе есть?» У Иеговы нет и не может быть нужды проверять подлинность события, искренность «падшего». Но вопрос задается. В таком случае, вопрошает персонаж, совместимый с Иеговой. Очевидно, дублер в «машине». С фарами, высвечивающими смысл действия. В самом деле, везде присутствующий не станет выяснять, верно ли Моисей описал процедуру «грехопадения» до «воззвания», до входа Господа в кадр события. Стало быть, речь идет не о цепочке искушения, не о том, как отступники подставили друг друга, а о вменяемости человека. В «где ты?» уточняется не место укрытия Адама. От взора Бога невозможно спрятаться. Вопрос адресуется в сферу духа: преображенный, на каком ты свете, как воспринимаешь себя, в какой мере пробудился?

Расследование обретает смысл при одном допущении: в процедуре «называний» Бог наш Господь выполняет роль указателя работы сознания, внутри которого человек продолжает обнажать свою связь с Иеговой. В диалоге единого для Него и «одного из Нас» сознания.

«Не ел ли ты от дерева, с которого Я запретил тебе есть?» – вопросом проверяется действие «плода знания» на восприятие Адама. Выясняется, «грешник» мог бы ответить в звании «одного из Нас»: полно, по знанию подельник, в «скрытность» играть, не Ты ли мне «помощницу привел» – подкинул меня родившую жену? Иль скажешь «помогал», не ведая с какою целью?

В том то и дело, Бог наш Господь «привел жену» с определенным смыслом. «Помощница, подобная человеку» и «подобная Богу» в креативности, вместе с мужем должна родить еще и «семя» сознания. В тексте так и сказано: «взяла плодов и ела, и дала также мужу своему, и он ел». Беспрекословно «ел», не сказал, Бог с тобой, матушка, забыла, к этим плодам нельзя даже «прикасаться». «И ел», как дитя, поглощал «молоко» родительницы. Не сразу умным стал.

Богу нашему Господу «Адам сказал: жена, которую Ты мне дал, она дала мне, и я ел». А посему, мог бы в довесок сказать, изволь Господь мой Бог признать, «жена» передала мне то, что бытие уготовило «живой душе»: «жена» или лоно жизни, в котором «назывался» с Твоей подачи, посеяло во мне «семя» сознания. С высоты его зрелости веду с Тобою диалог.

Расследование Бога нашего Господа открывает этапы «падения в грех» знания, обнажает диалоговую природу «мысли». «Открывает глаза» на разрыв «земли и неба» внутри бытия, а в нем – драму жизни души, внутренний  конфликт сознания «на разрыв аорты».

В конечном счете речь в божественной поэме идет о проблеме Имени как основе сознания и бытия. Великий мудрец не решает ее вообще. В подтексте того же запала богодухновения он обращается к Адамам, еще не внявшим гласу Иеговы. Обращается по адресу индивидуального заряда ума: ты, мой читатель, в одеждах мессианства избранным желаешь быть, а ты возжаждал инобытия, тебе благодать подавай в конфессиональных преимуществах, все волоски на своей головешке хочешь терять по воле Его… – изволь, в мир входящий, уверовать в Бога по твоему персональному сознанию, и пусть мысль о Едином на все времена не тревожит стыдливость твоей религии.

Как следует из сюжета «называний», «живая душа» человека – объект, ставший субъектом по внутренней потребности. Повторюсь в который раз. Иегова не насыщает, не производит, а освящает действие. Всякая «тварь полевая» в просторе разума, свободы и воли Господа Бога сама обрекает себя на «проклятие» существования «между небом и землей». Невольно становясь знаком сознания бытия. Вот почему Господь Бог никому ничегошеньки не «заповедует», не «помогает» и не возбраняет. Самовольство «самого хитрого среди зверей полевых» в невольном освоения «знания» остается безнаказанным – символ жизнетворения не может быть ущербным. Ему еще предстоит спасительно затрепетать на знамени в пустыне перед очами в невзгодах дрогнувших евреев.

В третьей главе читаем: «И сказал Господь Бог змею…»

С каких это пор Господь Бог якшается с гадами? Может, Он пошипел змеюкой, ужо тебе, сказал, за «хитрость», а «епитимью» на покалеченного «по роду своему» изложил Моисею отдельно языком человеков? Абсолютная чушь. Приписывая эти слова Иегове, Моисей явно задумал показать, что ни со змеем, ни с человеком напрямую «Он»  не контактирует. Но и предполагать, что поручает Богу нашему Господу открыть змею секрет его изумительного «уродства», заповедать «вражду между семенем змея и жены», вложить ее в практику будущих отношений не совсем «соответственных» – чушь не менее бредовая. Если не считать этот эпизод финальным кадром сна носителя «мысли».

Как раз во сне можно услышать бред сивой кобылы в виде проклятья Господа Бога на «голову змея». Бесспорно, Моисей представляет картину сна. Вне состояния сомнамбулы Адам приходит в этот мир по тексту третьей главы на шестнадцатом стихе. В реальном мире, после изгнания из рая, среду обитания он именует «жизнью». Жену и жизнь «назвал» в сознании с «открытыми глазами».

Ну а каким бы ни было видение сна, что б в нем ни чудилось на слух, все в сновидении можно относить к предвидению или картинам уже знакомым.

Бог наш Господь подвел нас к простецкой истине: сознание «живой души» есть след ее существования, реакция разума на устроение бытия. Вопрос лишь в том, как сознает и принимает «душа» зов жизни – соединять собою «небо и землю». В сотый повторю раз.

«И сказал змей жене…» – сказал, что могло бы сказать сознание «души», еще «соответственной» и уже «подобной», обладай она самосознанием в полной мере. На уровне умом «созревшего» Адама. Показательно и не случайно, в стихах третьей главы от шестнадцатого до двадцать первого имя Иеговы не упоминается. Ситуацию описывает и прогнозирует Адам. Стеная в облике «одного из Нас». Основательно выспатый и проснутый.

«И сказал змей жене…». С примером волшебной симметрии в структуре Бытия: «И сказал Господь Бог змею…». «Сказал Господь» – что может сказать «подобный» в ответной реплике «хитрому»: между нами, тобою, стоящим в ряду «соответствия» природе, и «семенем твоим», и мною, «семенем от жены», от «жизни» моей, на века и века «положилась вражда». И добавить: я «вражду положил» невольно, выйдя «в ряд напротив», в мир войдя «господином». В новом облике «становлюсь» тем более человеком, чем выше поднимаюсь над «соответствием» тебе, мой брат, и тем заметнее теряю сущность и облик человека. Мой разум «положил вражду между нами». Вообще, отныне мое мышление, моя «голова», становится уязвимой «пятой» моей сознательной жизни. Мой разум открыл ограниченность пришедшего ко мне «знания». Мне бы руководствоваться простою истиной: я знаю, как мало я знаю – увы, я безоглядно доверяюсь «знанию Я» без корреляции со знанием в «Он». Мое «господство» над природой приносит ей ущерб, оно воистину, мой брат, тебе «враждебно», губительно «дыханию жизни» в масштабах всей планеты (третья глава, стих 14-15).

«Вражда» миру в человеках не от Господа Бога. Это верно, как и то, что Он никого не одаривает «знанием». Оно приходит к «живой душе» в труде «называний». Что ж, будем уповать, в грядущем приходящий в мир Адам обретет «подобие», какое положил ему Творец «в начальной» «мысли» о человеке.

В Бытии к чему ни прикоснись, все неоднозначно. Вот ведь «сказал Господь Бог змею». Сказал по фантазии сна? Бог весть, как «знается» Он с тварью. Моисеево писание поселяет их разом в сознании бытия до черты преображения носителя «мысли». В тексте эта символическая черта проведена. И она отделяет «Он» от «Я», не разрывая Имя.

Элохим и Адам

Моисей, по национальности блистательный одессит, таки да рос и воспитывался в Египте. И в начертании египетского креста в тексте Бытия едва ли стоит видеть только символическую дань духу величественного Египта. Суть трех первых глав Бытия великий пророк вводит в символику пересечений линий этого креста.

Горизонтальная линия четко помечена отрезком «из праха взят» – «в прах возвратишься». Вертикальную линию Моисей жирно прочертил, беспрерывно соединяя «землю и небо». Петля над т-образным крестом привязана к точке пересечения вертикальной и горизонтальной линии. По левой стороне петли восходим (змей-жена-Адам) к «небу неба» по ступеням духовного «знания», по правой – ступенями снижения духа неба в «живой душе» (Адам-жена-змей) возвращаемся в исходную точку цикла бытия, на «землю».

Для входа в символику центральной точки креста необходимо предисловие.

Итак, бытие – состояние себя-само-именования «живой души». И Господа Бога. Имя свое Он «вскрывает», как это пристало сделать источнику открытой, подлинно открытой, воли, свободы и разума. Открытой носителю разума, свободы и воли бытия.

Парменида не читал, не знаю, как он доказывает тождество мышления и бытия. Мудреный тезис принимаю с допуском: в этом что-то есть.

Великий пророк без малого на тысячелетие до Парменида в пластике изящной литературы предметно раскрыл формулу философа.

Жить – существовать в сознании бытия. Работа в утробе жизни «сотворила в Адаме образ и подобие Господа Бога».

Совсем определенно мы можем утверждать: «один из Нас» именуется Господом. Становится обладателем Божьего сознания. Что можно сказать о «другом из Них или Нас»?

В тексте Бытия хотелось бы отыскать действие, состояние, «вскрывающее» сознание Иеговы «в начале». Как исходную собственность и сущность Творца до «сотворения подобия». Возможно тогда откроется сенс их партнерства.

Вчитаемся в первые слова Писания. Они не кажутся связно вписанными в контекст первого абзаца Бытия. Если не нащупать нити привязки к тексту, если не увидеть в них заголовок и даже оглавление абзаца: «в начале», «сотворил Элохим», «небо и землю». Проанализируем эти рубрики.

«В начале».

У Иеговы одна на веки вечные типология созидания, абсолютно плодотворная, ибо свободная. Всему предлагает существовать в проеме входной двери в бытие – каждый шаг беспрерывно преображаемого мира находить «началом» новой жизни, в новом входе в реальность. Вот почему Господь не запускает в бытие хоть что-нибудь в завершенном виде, всему совсем «бесхитростно» «дает свободу становиться». Везде, всегда. Кто б ни был ты, динозавром, змеем, человеком, говорит Иегова гостю бытия, не хочешь довести себя до ручки, плыви в текущей реке мира стилем своего ума. На языке антропометрии Господь Бог ловко, можно сказать, устроился: ко всему сущему относится, хоть в отчаянии лопни, безответственно, совсем безучастно.

«В начале» можно принимать за шухляду в Слове, в какой Иегова таит принцип абсолютного невмешательства в дела мира и делишки «живых душ». 

«Сотворил».

Из пустоты отлил липовые пули материи, из нее «сотворил безвидную и пустую землю»? Затем, считают патристы, подручную глину втиснул в облик человека.

Глагол «сотворил» Моисей употребляет в совершенно определенном смысле. На определенной стадии творческого процесса Иеговы.

Двадцать шестой стих первой главы: «И сказал Бог: сотворим человека…». С кем «сотворим»? Очевидно, с «человеком». Он существует? Уже существует. В «имени», «названном» «в начале», как «образ Бога».

«Сотворение» ограничивается фазой созидания образа. На этом этапе «сотворение» – проект и «мысль» о человеке. По этому «названию живой души» на следующем шаге творческой работы Иеговы человек будет «взят из праха». Ты смотри, с удивлением и восторгом скажет Бог в итоге, стоя босыми ногами на земле рядом с человеком, весьма хорошо, скажет, случилось, вот, скажет, этот босяк, быть может, не босяк «стал одним из Нас».

Так же в два этапа был создан весь отряд «соответственных человеку». «Сотворение» состоялось в пятый день. А «душу живую» по заклинанию Бога «земля произвела» в шестой день творения.

Итак, «сотворение» – действие в сфере идей и образов, а точно сказать – в области сознания. Акция ни в коей мере не связана с материей, с возникновением «неба и земли» из ничего: пустое может и должно остаться порожним. По истории создания «живых душ», идея и дух предваряют встречу «образов» сознания с материей. Другими словами, «сотворение» не предполагает никаких акций преображения материи «земли и неба», тем более, ее создание из ничего – оно действует в сфере мысли, творческого воображения.

Вчитаемся в связь предложений: «сотворил небо и землю» – «земля же была». И предположим, текст изложен с учетом правил семантики, между фразами установлена нить смысла. Тогда уместно присмотреться к «же». Частица подсказывает, что речь идет не о «сотворенной земле», а о пресуществующей материи, «земле», что «была», и вовсе не «стала» результатом «сотворения». В самом деле, если «земля же» возникла из пустоты, зачем «безвидная» погружена в «бездну» вод вселенских? И почему возникшая «пуста»? «Земля» как материальная стихия другой, видимо, быть не может. Подсказывает «же».

Материя – совершенно стохастическая вещь. Господом Богом используемая разве что для любимого развлечения – игры в бильярд. Небесные тела в этой забаве Иегова принимает за шары, кии находит в потоках небесных тел, гравитации, излучений, прочих магнетизмов. На Земле часто использует удары молний. Совсем недавно был на похоронах «души» неполных шести лет, прелестного, в задатках гениального создания, задумавшего переждать грозу и град под деревом. Так в это дерево чадолюбивый и Всевидящий прицельно шандарахнул разрядом особой силы. Жертвоприношение Бог-любовь принял в почерневшем виде.

В каком-то мезозое чуть ли не все живое с лица Земли исчезло – Господь планете врезал приличным астероидом, и радикально изменил на ней условия существования. Что примечательно, человека на планете нет, у дьявола нет повода «завистью в мир смерть запустить», а Божьи «души живые» вульгарно дохли еще в четырех планетарных играх Вседержителя с астероидами.

Ума не приложу, с каким благим намерением Всевышний учиняет на Земле цунами и землетрясения – с лица планеты порой сметает сотни тысяч жизней. Допустим, в наши дни намекает на неправедную жизнь человеков. Но кому и что задумал сказать Бог наш Всемогущий, когда однажды позволил вулкану беспрерывно извергаться четыре тысячи лет? В те допотопные времена Земля утонула в пепле и выхлопных газах, Божьи создания методично вымирали, а Господь наш и не подумал жерло того вулкана заткнуть каким-нибудь кляпом. Вполне разумно поступил: «земле» дал возможность претвориться. Пусть не в «день один». Но ей же надо на «небе» «создаваться». Стать планетой, пригодной для поселения человеков. По законам неба, Создателю не подвластным ни единым атомом.

Да, сказано: «В начале сотворил Бог небо и землю». Но «в начале», не вышедшем из «начала» до этого «начала». К моменту «сотворения неба и земли» зачин этой акции остается в предыстории события. Некогда начатое «сотворение» продолжает «начинаться». Вот почему «небо и земля» еще не «сотворились», все еще куролесят, даже Иегове преподносят сюрпризы, словно «говоря»: для динозавров, мамонтов, неандертальцев, прочих «живых душ» материальный мир – нить случайностей в свободном существовании «неба и земли».

Возникает законный вопрос: если Господь Бог в самом деле «сотворил небо и землю», почему отказался от власти над материальным миром? Во вселенских водах дает ему гореть? Вопрос тотчас отметается: Господь и Бог творит свободно, ни в коей мере не в угоду себе. Или – в пику. Дает миру стать таким, каким он может быть.

Память хранит афоризм какого-то мудреца: мир – это все, что случается. Охотно повторяю чью-то мысль.

По Моисею, ни одно из творений Иеговы не предстает перед нами в завершении. Тот же Адам рожден недоношенным – он еще не «вскрыл» Имя. Он – эволюционный шаг к облику-образу, задуманному Творцом «в начале». Мировой океан свободных волн, приливов и отливов, непредсказуемых течений и водоворотов – превосходный простор для вольного стиля плавания всякой «живой души». И разумного «становления» в бытии. На день завтрашний. Не будь материальный мир случайным и коварным, живое не имело б стимула победительно существовать.

Итак, материальный мир не может не «начинаться» и быть подвластным Творцу.

Ну и прежде всего, учтем, в текстовой миниатюре Имя упоминается во множественном числе. «Сотворим человека», сказал Бог, ангажируя к акции обладателя Имени. Кого призывает на сей раз?

Творческая работа даже у Господа Бога не похожа на штамповку, задуманный образ и Творцу может «удрать штуку». То-то наш Создатель по завершении очередной акции оценивает свою работу: замысел, говорит, удался, «хорошо весьма», слава Богу, получилось. Свободно текущая материя и Вседержителю ставит мировые ловушки. Например, в той же истории с динозаврами. Вот ведь, Господь предполагает, а бытие реально располагает. Самому Господу Богу творчество преподносит…откровения. Весьма хорошо поступили динозавры, что самовольно подохли – теперь, мог бы сказать Творец, на хорошо удобренной почве в самый раз состояться человекам. Словом, в творчестве Иегова истинно подобен «подобному», у них, можно сказать, одна муза. Ну а всякое творчество «начинается» независимой жизнью образов. Но какому бы отчаянию, воплям, невропатии или безудержной веселости в душе творца и Творца они не предавались, этим образам назначено существовать в символах одной коллизии: быть – не быть.

Бытие иначе как игровой площадкой для спектакля под заглавием «искусство жить да быть» не назвать. Моисеев текст как раз показывает, как «живая душа» преодолевает разрыв и единство «неба и земли», с каким неигровым лицедейством входит в реальное существование, упрощенно говоря, решает конфликт добра и зла, жизни и смерти.

Естественно, смысл и форма всех артикуляций Господа обозначены «в начале» – очевидно, в Слове.

Тогда Элохим во множественном числе – это Иегова вкупе с образами Слова.

С учетом предварительных подступов к первым словам Писания вот запев и мотив Бытия: в начале сотворил Элохим образы неба и земли – в сознании с именем Слово сотворились символы духа и материи: «назвались начала» бытия. Или еще точнее: «в начале» при сотворении неба и земли сотворился Элохим. Иегова сотворился не до возникновения образов неба и земли, а вместе с ними. В что ни на есть самом «начале». До «начала». Со Словом. С его образами – с ними Он удвоился.

Сказать попроще, в интеллекте Господа Бога существует операционная система творчества, в нее бог весть что может залететь, нахлынуть, позволено любой мыслишке здесь блеснуть игрою креатива – ничто не станет объектом этого мира, минуя творческую мастерскую в сознании Иеговы, не став «сотворенной» частью Слова, словом в Имени. Адам, к примеру, стал воплощенной «мыслью» Элохима, в этом мире обрел Имя по Слову.

Всмотримся в их визави, вслушаемся в диалог по утру шестого дня творения. В третьей главе читаем: «услышали голос Господа и скрылся Адам между деревьями рая». И через фразу отвечает Богу: «голос Твой я услышал в раю». Моисей прибегает к загадочной стыковке хронотопов: Адам и Бог друг друга слышат, первенец в родословии людей рай покинул, а Элохим стоит в раю, рядом, разве что, за густым кустом. Дает Адаму Имя. Стоят подле: один «дает становиться», другой – «стал» по эту сторону невидимой линии. И входит в Слово: на правах «одного из Нас» вносит в него откровение, обретенное в свободном «именовании» себя и бытия.

Попробуем уяснить, что услышали «падшие» в «голосе» Господа до (и после!) прямого «воззвания». В тексте сказано, что прозревшие «услышали голос Господа» перед тем, как «воззвал Господь к Адаму». И перед тем, как вопросил: «где ты?».

«И открылись глаза у них обоих, и узнали они, что наги, и сшили смоковные листья, и сделали себе опоясания». А из следующего абзаца узнаем: Адам «убоялся голоса Господа», и «скрылся». Причина боязни и бегства в райские кущи уточняется после «воззвания»: «потому что наг» прозревший. Выясняется, Адам и Ева еще не «сделали себе опоясания», хоть несколькими строчками выше даже названо дерево, из листьев которого они «сшили» их. Значит, «нагие скрылись» на «голосе Господа», и стыдливость – «пошив опоясаний» – пробудилась в их душах «голосом воззвания». Ведь и после второго обращения Бога Адам остается все еще нагим. И на вопрос, «кто сказал тебе, что ты наг?», должен последовать ответ: Ты, мой Бог, ибо «воззвание в голосе» Твоем открыло мне глаза и я увидел наготу свою – обрел способность сознавать себя. Прозрение и дар слышать Бога явилось «грешникам» одновременно. На шаге выхода из рая. На звуке «голоса Господа». На вопросе: «где ты?»

Господь «взывает», а открывшие глаза на каждом «голосе» Его «сшивают смоковные листья». Перепевы акций в эпизоде преображения Адама и Евы устраняют временную связь между прозрением, первым движением души новобранцев бытия и «воззванием» Бога. Действие в эпизоде не разворачивается, напротив – свертывается, в традиции иудаизма время здесь течет не по развороту события от начала до финала, а напротив – в зачин действия, в точку и время рождения «родословия» человеков. На первом из трижды оглашенных «воззваний» Иеговы. Произнесенным Господом Богом в миг рождения Адама. По замыслу «в начале».

В существовании «безначального неба» и одного из «земных начал» случилась уникальная синхронизация встречных движений. Но исключительность ситуации вовсе не в том, что Господь подстерег момент для «воззвания». Новорожденный услышал «голос Господа» – в этом чудо встречи. Адам уловил «воззвание», оглашенное Иеговой «в начале». «Где ты?» его испытывало, искушало отозваться во все время утробного существования. В час рождения сподобился услышать оклик, прозвучавший при «сотворении». Просидеть в утробе бытия семь, девять или надцать месяцев – проблема исключительно человеческая, это работа родовых толчков «мысли» «живой души».

Речь о сингулярности. Господь наш и Бог наш заплечную торбу с биркой «в начале» неизменно носит с собой. Отделить от себя, оставить этот рюкзак, скажем, в неком прошлом совершенно невозможно – Вечный неизбывно существует при нем в настоящем. Загадка имени Бога нашего и нашего же Господа в том, что в этом мешке сидит сам Элохим. По необходимости быть Словом – быть удвоенным.

По утру шестого дня творения Моисей живописует мистическую картину бытия – встречу Элохима и Адама. Слово принимает откровение рожденной «мысли» – о, чудо!, воспринимает как Им уже изреченный текст. Мысль «одного из Имен» сливается с «другим Именем» – входит в Его разум. «Он» и «Я», выясняется, никогда не разделялись, всегда совокупно входили в «сотворенный» и «созданный» предмет свободного творчества. И настолько, что Слово считает «Я» ему принадлежащим: в миг контакта вспыхнувшая мысль становится воспоминанием о событии «в начале». Пришедшее в сейчас отсылается «в начало». И остается «в начале» нового шага мира. Именно это состояние бытия следует Именовать, отмечать в нем присутствие Иеговы. Находить Его в символике пересекающихся линий креста. В каждой точке его находить совершенно определенный ответ на вопрос «где ты?». Ты еще не услышал «голос неба» – в истории духовной жизни свой «крест несешь» в левой части горизонтальной перекладины.

Ничегошеньки в предисловии сотворения нашего мира Иегова не перечислял. Составить программу «становления» мира, значит отнять у него свободную поступь. Не может Создатель в строке «называния» динозавров вписать примечание: как только продукты метаболизма этих животных создадут благоприятные показатели по климату и почве для «возделывания человеком», вид «живой души» уничтожить.

Вместе с тем, все в мире состоявшееся может считаться задуманным, «сказанным» Словом «в начале». Даже там «сотворенным». Да, человек был «назван» «в начале». Но, выясняется, в результате привнесенного в Слово «именования» в состоявшемся настоящем. Слово принимает акт рождения «подобия» как «сказанное» Им «в начале».

Наши поступки совершаются с намерением, не вполне осмысленным, разумность наших действий открывается после их свершения. Людская история и новейшие научные исследования убеждают в этом.

Раскрытая «одним из Нас» сущность акции Элохима входит в сознание Слова. И открывает двоякость Имени: Он, Иегова, «дает становиться» и «как один из Нас» отсылает в Слово «вкус плода на древе жизни», прогнозируя таким образом это событие «в начале». Все путем – мир заочно приемлет себя, он родился не по идее сотворения, а вместе с полным, с материей в бытие пришедшим смыслом-замыслом явленного мира. Идеальное и «небесное» не предваряет материальное и «земное» – оба два «становят» себя одновременно, свободно порождая продукт, миром востребованный, ибо замысел этого творческого шага уже раскрыт Словом.

Отсюда с непреложностью следует, что креативная сущность Иеговы открылась «в начале» безначального слияния «неба» и «земли», идеального и материального. По сю пору стартующего «начала». Встреча Элохима и Адама в шестой день творения символизирует процесс этого слияния: обитатель «неба» ступает по «земле», «прах» в «одеждах неба» возносится в горние пределы. Напрашивается итоговый вывод: мир есть не прерываемый, не расторжимый союз идеи и материи. Искру этого диполя можно называть Господом Богом. В этой искре всему вольно «становиться». Свободно. По своему разуму.

Слово в стати Бога дает «стать». Ничего решительно более не дает. В отличие от Бога, представляемого патристами демиургом вне объекта своего творения, в текстах Моисея сознание Слова животворит, пульсирует внутри ситуации – Оно в единстве места, времени и действия события. И наоборот, место, время и действие идей мира заключено в Слове под рубрикой «в начале». По Моисею, все в мире свободно вызревает из своей самости. По сознанию вне и внутри объекта бытия. Но единому по креативности.

Встреча Слова с «живой душой» порождает в ее сознании все наши откровения, смыслы, идеи, философские построения... Под знаком персонализма и релятивизма. И значит, живому и здравому интеллекту даже веру Богу можно и следует подвергать если не сомнению, то мужеству осмысления.

По Моисею, «Он» и «Я» «взывают» друг к другу. «Где ты?», вопрошает «один из Нас», моему сознанию недостает твоей полноты, а с ним и духа, существую с ощутимой нехваткой слов Слова. «Где ты?», вопрошает «другой из Нас», несу бремя «познающего себя сознания», уповая на вспышки света твоего разума.

Так что есть Бог?

Моисей позволяет уточнить оксюморон Иоанна.

Сущность мира – неизбывное «становление». «Именование» явленного в настоящем принимается сознанием бытия как предсказанное Словом, как Им «названное» «в начале».

Бог наш и Господь наш Иегова может дать кому-то «стать», так это, по Моисею, всего лишь значит, что «душа живая» в бытие вошла приметою сознания. И дала повод заговорить о состоянии свободы, разума и воли бытия. В момент «становления». Это событие может помечаться знаковой отметкой – словом Иегова. И входить в «имя» существа. Даже если это создание не обладает самосознанием.

В мгновениях нашего мира Бог, иже с ним человек – знак, птичка-галочка в протоколе их существования, отметка свободы, разума и воли духа в ткани бытия.

Бог – антропоморфная артикуляция технологии бытия. Таким Иегова предстает в мифе о Каине.

Если допустить, что Господь Бог в истории с «дарами» преподносит Каину нравственный урок, действие Автора декалога придется признать несообразным: Милосердный провоцирует убийство, и проявляет великодушие в финале истории. «Не убий» повелит в скрижалях, а пока не возбраняет Каину убить брата. Психическая нестойкость «господина мира от Господа» чудесным образом вплелась в рассказ. Вопреки совету Бога «господствовать над грехом» Каин завет нарушил. И нате вам, Праведный воздал преступнику умножением его витальной силы. «Дары» не принял, дабы, извольте видеть, милостливо «одарить» убийцу охранной грамотой.

Всевышний определенно «сторожил» реакцию Каина на презрение его жертвоприношения и «призрение Авеля и даров его». А прочитав «огорчение на лице» страдальца, не стал радикально врачевать его, не сказал: полно, сын мой человеческий, дурью маяться, божкам и Единому «дары» до места одного, скажу больше, по стыду-бесстыдству разума ты можешь искажать мое Имя, называть Аллахом, Спасителем, Мессией, Богом, «свидетельствовать» во Мне любую ахинею, можешь быть гонителем моего Имени, уверяю тебя, это никак не скажется на твоей судьбе, никоим образом не помешаю веровать в Меня под себя, по рельефу и количеству извилин твоего ума.

Ничего в этом духе Отец злосчастного не проронил. Прозрев муку «сильно огорченной» души, не удержал на месте «крышу» Каина. Или казусы психопатии души людской не интересуют Всехлюбящего? Эмпатия Ему заказана? И невдомек: в сердцах людей прописана жажда быть предметом любви, мечта и надежда – стяжать любовь целого мира, но прежде всего – любовь дарующего бессмертие. Всевышнему, видать, не дано знать, что комплекс этих «огорчений» приводит людскую душу к невротическому срыву. В него как раз и залетают каинисты всех времен.

Убийство Авеля перестает быть загадочном при переводе истории жизни Каина в ее жанровую форму – в миф. Повествование в этом ключе наполняется логикой связного контекста. Господь Бог становится приметою внутренней работы людской души – частью человеческого сознания. Судьба Каина вписывается «в начальные» основы бытия. Четвертая глава как раз завершает повествование об идеологии бытия.

Пролить кровь брата – свою потерять, ущемить в своем существовании «дыхание («авель») жизни». Осознание своей смертности порождает сокрушительное «огорчение» и «плач» («авель») живущего: я всего лишь «семя, производящее семя» («каин»), мир и Бог не любят меня – бессмертие мне не даровано. Невропатия души гонит Каина в смерть – в залог перерождения. В акцию спасительного «становления». Всего сущего в этом мире.

Наследуя родительские гены, Каин, Авель и Сиф символизируют комплекс бытия человеков: в людской смерти следует видеть падение в землю «семени» и порождение «основы» («сиф») нового «дыхания жизни».

В цепи шагов космоса и в нити жизни человеков прерывистость существования возвращает их «в начало» бытия. Вот почему подсознание невропата с полным, скажем, правом мудрого рецепта направляет его в зону гарантированной реанимации. Смерть побеждается силою интеллектуального вживания в «греховность» мира. Рожденная при этом мысль принимается в качестве лекарства спасительного оздоровления. Невропатический комплекс Каина порождает откровение: в генезисе братского «становления» род людской эволюционно возносится благодаря …смертности. Охранную грамоту жизни человекам дарует не Бог – ее приносит их сознание. Спасительный приговор приходит к Каину не от Бога, не по прихоти Божия милосердия, его приносит сознание бытия. Ламех, потомок Каина, осознанно оценивает несомую им силу эволюции жизни на порядок выше уровня прадеда: заряд «семерки» возрастает «семьдесят раз всемеро».

В четвертой главе Бытия днем с огнем Бога не сыскать. Следы Бога нашего и Господа нашего можно «увидеть» в психологической работе души человеков, в области сознания, именуемой духовностью. По мысли Моисея, дух открывает душу не верою некому богу, а на пути к истине, к Творцу, существующему в бытии, в его сознании. Человек духовный привязывает себя к миру, в своей персоне видит  божественную частицу космоса.

Субстанции мира первичны. Войдя «в начале» в одну упряжь, идея и материя легализовали его рождение. В вечности – в мгновениях настоящего, без прошлого и грядущего. В просторе абсолютной свободы. На волнах разума и воли. Вне времени.

В единой для идеи и материи воли, свободы и разума: ипостаси мира не существуют локализовано, вне связи друг с другом. Дуалистично вкрапленные разорваны не больше, чем «небо и земля», чем, скажем, «инь и янь». Материя не есть нечто косное, она обладает способностью самоорганизации. На вселенских полотнах может выписывать узоры живых цветов, как на морозных стеклах. Иные из ее минералов, например вода, склонны, как показали научные исследования, два в уме запоминать.

Земля в Бытии предстает не «пустой» и бездушной. В начале второй главы «земельная» часть «неба» посылает в горние пределы весть о жажде родить «возделывателя» своего единоутробия. Возникшее в этой акции «семя земли» по фаллическому каналу в вертикали египетского креста посылается в маточную полость тамошней богини «неба». По мифологии Древнего Египта и «земля» оплодотворила «небо». Моисею эта мысль не показалась «поганой».

Бог – константа в одном лишь смысле: Он «сотворяется» в каждый миг преображения мира, так входит в рождение нового. Человекам остается с легким сердцем признать свой приход в этот мир совершенно божественной формой существования – они как боги прикасаются к вечности.

Иначе и быть не может. Человек есть «мысль» вселенского Разума – здравомыслию Адамов естественно «видеть» в своем рождении «прекрасное мгновение» бытия. Иного и самому Иегове не дано.

Жаль, текст Моисея не позволяет поставить здесь точку.

…и музыкальная кода

Читаем финальный стих третьей главы. «И (Бог) изгнал Адама, и поставил на востоке у сада Эдемского Херувима и пламенный меч обращающийся, чтобы охранять путь к дереву жизни».

Рай ушел из под ног Адама, как только у него «открылись глаза». Тогда почему Господь Бог возвращает в «проклятый, смертный и грешный» мир призрак рая? Больше того, охраняет подступы к обители «соответствия» животной жизни? Оберегает нишу бытия с роскошью существования без риска и отваги персонального мышления. Здесь можно, нужно подчинить себя завету Бога – существовать в «незнании». Адамам и сергеям лишь остается вымолить у милосердного вид на жительство в заветной вотчине.

Зачем, спрашивается, пророк поставил проблему отделения Бога по «Имени» от «Всемогущего» и раскрыл их слиянность, если третья глава Бытия завершается действием Творца в имени с еще не открытой сущностью? Кому текст Бытия адресует Моисей?

Гуманист и мудрец не мог обездолить свой народ в социальном плане – оставить племя иудеев без родового духа охраны. Вот почему в конце третьей главы истинное Имя подменяется. Устанавливается адонай клана евреев, его языческий дух угадывается в молитвенном обращении отступников: бог наш и господь наш праведный, да будет все по воле твоей, да будут услышаны тобой требы твоего, исключительно твоего, народа, веди нас по стезям твоим, да найдется избранному тобой народу обетование у дерева жизни под сенью твоей…

В истории религий Моисей первым последовал тезису о социально-исторической потребности заполнения безверия «живой души» штукой бога. Чтобы, не дай бог, ей не открылась приманка вседозволенности и ужасы духовной пустоты.

«Если бы даже Бога не было, его стоило бы придумать». Изречение принадлежит Вольтеру. Но идея – Моисею, «придумку» он внедрил в историю иудеев.

Самое время всмотреться и вслушаться в Моисееву форму изложения трагедии человеческого духа.

Трагедия родилась, по представлениям Ницше, из духа музыки. В этом что-то есть.

В Слове иная музыка звучит в сонатной форме – ее трехчастность не случайно перенеслась в три первые главы Бытия. В тексте есть вступление, разработка и кода. Главное созвучие в опусах, скажем, Баха и Моисея – тематическая перекличка композиции сочинений: в экспозиции и репризе есть Главная партия (Иегова), есть Побочна партия (Адам-Ева), а между ними – Связующая партия (Бог наш Господь в «машине» с фарами освещения действия). В Моисеевой репризе Главная партия и Побочная совмещаются, подменяя одна другую, «Он» (впадает в невропатические стенания Побочной партии) переходит в «Я» (хранит загадочную непроницаемость Главной партии). В партитуре Моисея Заключительная партия репризы наполняется темой Главной партии: в звучании коды слышен голос всемогущей любви к мирянам, стоящим с покаянием у контрольно-пропускного пункта рая. Слышна финальная фраза третьей главы.

Слышится: из Эдема, из рая, покинутого Адамом-Евой с духовным пробуждением, Бог наш и наш Господь, святой и справедливый, грешников все же изгнал. Изгнал! И значит, рай меж Тигром и Евфратом возможен, он даже существует – Херувим с «обращающимся огненным мечем» не понарошку преграждает подступы к нему! В Главную партию врываются мотивы жанра – лубочно наивные, примитивные по фантазии картинки покаянной молитвы грешников у «восточных» ворот рая с воплями «спаси и помилуй». Бог перепевает свою партию в пародийной репризе, в гармонию вплетаются акценты деструкции, что-то вроде смеха сквозь слезы в покаяниях отступников и словах адоная: сергеи мои и чоружие назипы, вам голос подаю, вам позволительно не спрашивать, где, как звучит в Бытии Главная партия, вам нет нужды искать сущность Имени, слышите меня – «я господь с именем чего желаете исполню»...

Решаюсь считать первые главы Бытия прочитанными как связное, целостное и сюжетно организованное произведение.

Сергей Сергеевич, позвольте дать добрый совет. Вам, «писателю, не читавшему» Библию, надлежит тихой мышью сидеть под веником христианского верования. Слушатель философических диалогов не получит повода уязвить ваше религиозное чувство, а плоскостопие вашего интеллекта станет менее заметным.

В моем прочтении текста Моисея вероятно есть ошибки, заблуждения, возможно что-то притянул за волосы и костурбато записал. На меня, мои аматорские раскопки пластов Писания хотите обрушить град ударов бейсбольных бит? Добро, позовите на форум возглавляемой вами философской ассоциации. Приду с Библией. Начну со слов: в попытке вчитаться в Бытие даже запятые не выключал из доктринального духа текста.

А мне в хвостике этой беллетристики сон привиделся: под музыку божественного Баха все в Слове в «одеждах неба» вольно щеголяет. По праву пребывать в разумной форме. Случилось так, что Слово, прикоснувшись к духу человеков, внесло в свои анналы и сонатно-симфоническую форму сказа о «живой душе». А Моисей в том Слове ту форму обнажил. Вспомнил до знакомства с неким в музыке Бахом. Ибо соната возвещает о жизни духа. В ней мысль главная может породить побочную мыслишку, в связи между ними непременно возникнет диалог. Интеллектом рожденная вправе стать с родившей вровень, а то и возомнить себя яйцом со склонностью «учить» источник своего рождения, к примеру, может дать совет нести «непростые» калибром больше, чем горазда на то «несушка». Здравая форма сонаты с допотопных времен задает мне коварный вопрос: яйцеголовый, «где ты?», на каком свете по уму-разуму? Нет смысла, «намекает» в трижды трехчастной притче о старике с неводом и злобной старухе с веретеном фортуны, золотую рыбку держать в «разбитом корыте». Если носишь его на плечах.

Вовсе я не атеист. Признаю существование мира под сенью разума, воли и свободы – в ипостасях живого Слова. Увы, без капли милосердия ко мне. Но на любовь уповаю – и далее от «тверди земли к тверди неба» духом намерен «расти в шинели» от Моше, да святится имя его в сознании читателей и писателей.

Аминь.

8. 11. 2013, Киев

 

 
К началу страницы К оглавлению номера

Всего понравилось:3
Всего посещений: 256




Convert this page - http://berkovich-zametki.com/2014/Starina/Nomer3/Babichev1.php - to PDF file

Комментарии:

Редактор
- at 2014-10-08 23:58:35 EDT
Редакция решила пойти навстречу пожеланию автора и ради удобства читателя опубликовала работу целиком в одном номере. Обещанного ранее окончания не будет - вся большая статья в этом номере альманаха.
Удачи!

Стародум
- at 2014-10-04 02:59:56 EDT
Наверное, стоило б называть оппонента его настоящим именем - Хоружий. Нетривиальный человек, поскольку, например, перевел "Улисса" на русский язык.
И стиль у вас, дорогой, как у Иван Иваныча К. из "Бобка".

Марк Зайцев
- at 2014-10-03 12:05:14 EDT
Парадоксально, с первой строки. Автор нашел подходящий стиль для такого острого исследования, на тонкой грани между иудаизмом и христианством. А парадоксы продолжаются до самого конца. Как вам такой, например:

Да, «заповедал Господь Бог человеку, говоря...» Но в четвертый день творения! Никакая тварь в эту пору в мир еще не заявилась. «Соответственный животным», по первой и третьей главам Бытия, станет человеком только в шестой день творения. И только в день и час своего рождения Адам, повторюсь намеренно, услышит «воззвание неба». Стоя рядом с Богом нашим Господом на земле. И тоже босыми ногами.