©"Заметки по еврейской истории"
май  2012 года

Ион Деген

Победитель

Солнце неторопливо погружалось в море. Неназойливый ветерок, скатываясь с гор, осторожно шевелил веера пальм, медленно сдувал с пустеющего пляжа сутолоку и гам. Самое лучшее время на берегу. Но расписанный порядок турбазы не снимал своих цепей даже в эти минуты всемирной раскованности и покоя. Я пошел переодеваться.

Над красным пластиком кабины высоко торчала белобрысая голова.

Я вошел в кабину, решив, что и на двоих там хватит места. Тут же в лабиринт входа вслед за мной втиснулся коренастый крепыш. Я хотел сказать ему, что нас уже многовато, но меня отвлекло нечто очень необычное.

Белобрысый поднял правую ногу, вмещая в трусы обнаженную долговязость. И я увидел на его колене рубец, которого просто не могло быть.

Аккуратный послеоперационный рубец. Даже в старых хирургических руководствах не описано ничего подобного. Чуть ли не от середины бедра до верхней трети голени, прямо через колено по передней поверхности ноги протянулся ровный, под линеечку, послеоперационный рубец. Пересекая его на уровне чашечки, поперечно белел еще один. Этого креста просто не могло быть. Нет такой операции на коленном суставе, при которой мог понадобиться подобный разрез.

По-видимому, я смотрел очень пристально. Белобрысый, недоуменно застыв с поднятой ногой, уставился на меня. Мне стало неловко и я сказал:

- Извините меня, пожалуйста. Это просто профессиональный интерес. Я хирург и не могу понять, зачем мог понадобиться такой разрез.

- Entschuldigen bitte, ich verstehe russisch niсht. {Простите, пожалуйста. Я не понимаю русского языка - нем}

Так. Понятно. Немец. Я замолчал. Наступила неловкая пауза.

- Operation. Patella, (Операция. Коленная чашечка) - ткнул себя в ногу белобрысый.

Профессиональный интерес оказался сильнее возникших на войне и прочно устоявшихся эмоций. Я превозмог себя и заговорил с ним на своем невозможном школьно-военно-немецком языке.

Долговязый рассказал, что его после тяжелого ранения оперировал профессор Белер.

- Lorenz Boeler?

- О, ja,ja! Professor Lorernz Boeler.

Крепыш на первых порах нетерпеливо топтался в лабиринте, ожидая, когда освободится кабина. Сейчас он смотрел на нас с явным интересом.

- Что? Друзья? Демократические немцы?

Я кивнул.

- Блядь буду, вы друг друга подранили.

Конечно, он ляпнул. Но просто так, на всякий случай я спросил белобрысого, когда он был ранен.

В августе 1944-го, ответил немец.

Я спросил, где? И услышал - в Литве, Жвирждайцы. И уже почему-то с замирающим сердцем спросил:

- Du bist Panzerschutzer? (Ты танкист?)

-Ja, ja! (Да, да)

- Artsturm? (Самоходное орудие?)

- Ja, natürlich, "Ferdinand"! (Да, конечно, "Фердинанд")

- Слушай, блядь буду, вы друг друга подранили! Друзья ... – крепыш смачно с завихрениями матюкнулся.

Белобрысый спросил меня, воевал ли я тоже. Я мог бы ответить, что знаю даже знак и номер на его машине. Что помню секунду, когда подкалиберный снаряд звезданул в левый борт его "Фердинанда". Что не понимаю, каким образом он жив. Потому что из его "Фердинанда" рванулось пламя и черный столб дыма ввинтился в серое литовское небо и замер неподвижно. И я не заметил, что кому-нибудь удалось выскочить из горящей самоходки.

Но он стоял передо мной. Он спрашивал. А я застыл в кабине из красного пластика и молчал. Я чувствовал, что кровь отлила от головы. Так она всегда отливает, когда мне кажется, что осколок вдруг зашевелился под черепом.

Нет, он меня не "подранил". Это уже потом, в Пруссии, под Кенигсбергом.

Я кивнул и сказал, что ранен под Кенигсбергом. Мне почему-то не хотелось рассказывать, где еще я был ранен.

Он выкрутил плавки, попрощался и вышел из кабины. Долго еще над пустеющим пляжем, пока, прихрамывая, удалялась долговязая фигура, раздавалось его бодрое "Auf Wiedersehen!"

Уже ушел, отматюкавшись, крепыш. А я все еще почему-то оставался в кабине.

Вместо пустующего пляжа я увидел, как от Немана мы поднимаемся по узкой лощине. По такой узкой, что на моем танке, который шел первым, завалилась правая гусеница, и нам под огнем пришлось перетягивать ее. Добро, десантники выскочили наверх, в нескошенную рожь и прикрыли нас, пока мы подкапывали склон и возились с гусеницей. А потом за полем, не этим, вторым или пятым выехали на дорогу, на брусчатку, и четыре танка в колонне понеслись к фольварку. А еще два танка пошли правее, в низину, которая оказалась болотом. Одна машина была рыжего Коли Букина, а вторая - уже не помню чья. Колю помню, потому что в училище наши койки стояли почти рядом. Рыжий был славным парнем. И всегда ему не везло.

От дороги в стороны по жнивью рассыпалась очумевшая от страха немецкая пехота. Четыре танка из восьми пулеметов расстреливали ее в упор. А я еще скомандовал "Картечь!". И Вася Осипов, - он был башнером в моем экипаже, - поставил шрапнельные снаряды на картечь. Впервые за всю войну я стрелял картечью. Что там творилось! Я опьянел от убийства и крови. Я что-то кричал, задыхаясь, видя мясорубку пулеметов и картечи. Я кричал, забыл о солидности, так необходимой мне, девятнадцатилетнему лейтенанту. Я кричал от восторга, потому что для меня они сейчас были не человеческими существами, потому что совсем недавно мы прошли по Белоруссии, превращенной в пустыню, потому что, стесняясь непрошенных слез, я слушал рассказы евреев, чудом уцелевших во время "акций" в Вильнюсе и Каунасе, рассказы о невозможном, о невероятном в нашем мире. Слушал лишенные эмоций рассказы людей из гетто и лагерей уничтожения. И я кричал, озверев от мести, когда по немецким трупам мы ворвались в фольварк.

Танки остановились в небольшом вишневом садике. Машина старшего лейтенанта Куковца выглядела нелепо. Она стояла за домом с задранной к небу пушкой. Сорвало подъемный механизм, когда танк перемахивал траншею и орудие садануло о землю. И надо же, только у Куковца остались снаряды!

У меня был расстрелян весь боекомплект. Лишь два подкалиберных снаряда сиротливо затаились в нише башни. У других ребят со снарядами было не лучше. А Куковец - подлая душонка - не отдавал снарядов, хоть ему они уже не могли понадобиться, потому что пушка была бессмысленно задрана и стрелять из нее можно было только в облака.

Именно в этот момент слева, примерно в километре, я увидел "Фердинанд". Он медленно полз. Останавливался, будто прощупывал дорогу. И снова полз.

Пока я рассматривал в бинокль знак и номер на левом борту, он уже оказался чуть восточнее фольварка.

Я осторожно выкатил свою тридцатьчетверку из-за дома, сам сел за орудие, - нет, нет, стреляющий у меня был хороший, но, понимаете, очень уж был велик риск, если не гробануть его в борт с первого снаряда, он развернется и тогда нам конец: на километр в лоб мой снаряд ему, что укус комара, а он прошьет меня насквозь, - и прицелился.

Никогда еще я так долго и старательно не целился. Не было никакого восторга. Я ничего не кричал. Я тихо вел острие прицела вслед за ползущим "Фердинандом". Острие не отрывалось от номера на броне. Я мог нажать спуск. Но все еще ждал, надеясь на то, что он остановится. Безбожник, я молил Бога, чтобы "Фердинанд" остановился. И он вдруг застыл на месте. Я плавно нажал спуск.

Вспыхнуло пламя над "Фердинандом". И черный столб дыма ввинтился в серое литовское небо. И я не заметил, что кому-нибудь удалось выскочить из горящей самоходки.

Ребята жали мне руку. А старший лейтенант Куковец даже стиснул меня в объятиях. Но и сейчас не дал снарядов, жадюга.

Вот тогда в нескольких сотнях метров прямо перед собой, прямо на западе, над холмиками за речкой, мы увидели торчащие набалдашники восьмидесятивосьмимиллиметровых пушек.

Не просто пушек. Девять "тигров" нацелились на фольварк. Нас они еще не видели. И не видели двух танков в болоте.

Не было ни малейшего сомнения в том, что они поедут сюда.

Четыре танка. Каких там четыре? Куковец не в счет. Три тридцатьчетверки против девяти "тигров", которые куда страшнее "Фердинанда". Лобовая броня толстенная, а пушка такая же, как у самоходки. Но дело даже не в этом.

Когда мы взяли Куковца за жабры, оказалось, что из шестнадцати снарядов у него только два бронебойных. Да у меня один. И еще три у ребят. Итого - шесть бронебойных снарядов против девяти "тигров". Верная бессмысленная гибель. Надо уматывать.

А танки в болоте? Связаться с ними по радио не удалось. Сукины сыны! Хоть бы один сидел у рации! Копаются в болоте. "Тигров", конечно, не видят. Интересно, есть ли у них снаряды? Но что они сделают "тиграм", если те пойдут в лоб?

Гибель оправдана, если может принести какую-нибудь пользу. Но в такой ситуации...

Надо смываться. Другого выхода нет. Так решили все.

И мы смылись. Но как?

Едва танки выскочили из фольварка, десятки болванок зафыркали нам вслед. (Я-то не видел. Я ничего не видел и не слышал, так мы улепетывали. Это потом рассказали наши тыловики. Они смотрели на всю катавасию из имения). А летели мы так, что конструкторы тридцатьчетверки не поверили бы своим глазам. И ни одна болванка не задела нас. И что самое забавное, оба танка выскочили из болота и рванулись вслед за нами параллельным курсом.

Когда уже все затихло, я спросил Кольку Букина, чего он драпал, если не видел "тигров". А он ответил: "Знамо дело, стали бы вы так улепетывать, если бы вам шило в зад не воткнули. Ну, а я, что - рыжий?" Но ведь Колька действительно был рыжим.

Остановились мы у изгороди имения. Тут подскочил пехотный подполковник и стал нас чихвостить за драп.

Мы в свою очередь послали его. Пехота ведь отстала от нас и не дошла до фольварка.

А подполковник, увидев непочтительность лейтенантов, завелся и, подпрыгивая на носках, кричал, что сейчас, когда вся героическая Красная армия неудержимо наступает на запад, позор горстке трусов, да еще из знаменитой гвардейской бригады, бесстыдно покидать свои позиции.

Он бы еще долго нудил. Он уже здорово раскрутился. И кто знает, чем бы это окончилось. Ведь после всего пережитого мы не очень смахивали на примерных учеников и уже начали огрызаться, не взирая на звания и должности. И уже попахивало тем, что дело сгоряча может дойти до пистолетов.

Но появилась шестерка "илов", покружила над нами, над фольварком, над речушкой, а немцы запустили в нашу сторону белую ракету, и штурмовики пошли на нас.

Между прочим, в отличие от немцев, знавших, не случайно запустивших белую ракету, мы не знали сигналов взаимодействия с авиацией на этот день.

Танк мой левым бортом вплотную прижался к проволочной изгороди имения. Справа - пустое поле. По нему уже пошли фонтанчики, поднятые очередями из штурмовиков.

Пехотный подполковник, за секунду до этого так красноречиво рассуждавший о героизме, юркнул под днище моего танка. Ну как тут было не ткнуть его сапогом в зад? Что я и сделал не без удовольствия.

Подполковник вполне мог решить, что снаряд или ракета настигла его задницу.

"Илы" выстроились в круг и началась карусель. Уже кто-то из наших свалился замертво. Кричали раненые. Добро еще старые липы имения спрятали несколько танков.

Может быть потому, что подполковник загородил своим задом лаз под мою машину и мне некуда было деться, а штурмовики крыли во всю из пушек и я знал, что у каждого из них в запасе есть еще реактивные снаряды, подвешенные вместо бомб, я добежал до танка майора Дороша, который не участвовал в атаке и не покидал имения, и взял у его механика ракетницу и белую ракету.

Белая полоса перечеркнула серое небо в сторону немцев.

Слава Богу, что-то разладилось в небесной карусели. "Илы" постреляли по фольварку, где нас, к счастью, уже не было и улетели домой докладывать о своем героическом вылете, за определенное количество которых каждому летчику причитался какой-то орден.

Пехотный подполковник, когда уже все утихло, выбрался из-под моего танка. Грязи на нем сейчас было больше, чем раньше спеси. Тем более, что именно в этот момент по фольварку, где нас, слава Богу, уже не было, как, впрочем, не было и немцев, дружно ударили "катюши" этого самого подполковника. Что и говорить, веселый был денек.

А я все стоял и смотрел поверх пластика кабины на быстро темнеющее море, на угасающее небо над ним. И даже таинственный шепот набегающих волн, магический, убаюкивающий, сейчас почему-то не успокаивал меня.

Я никак не мог понять, почему снова увидел все это, если, собственно говоря, должен был увидеть только "Фердинанд", из которого рванулось пламя, должен был увидеть, как черный столб дыма ввинтился в серое литовское небо и замер неподвижно.

Но так бывает всегда, когда кажется, что под черепом зашевелился осколок. Никогда не знаешь, до какой точки докатятся воспоминания. Улыбнешься ли чему-нибудь забавному, или снова будешь умирать от черного подлого страха.

Через несколько минут с женой и сыном мы пошли на ужин. Столовая гагринской турбазы ничем или почти ничем не отличалась от подобных общепитовских заведений.

Здесь, пожалуй, уже можно было бы обойтись без подробностей, так как всем известно, что пищу принимают в несколько смен, и меню... - надо ли говорить про меню? - и теснота в двух больших залах, одинаково похожих на столовую и на конюшню.

Но нас это не касалось. Мы ужинали в третьем зале, существенно отличавшемся от двух, похожих на конюшню.

Высокие окна, задрапированные легкими кремовыми портьерами, смотрели на море. У окон стояли со вкусом сервированные столики. На каждом столике на деревянной подставочке кокетливо красовался красно-желто-черный флажок с гербом Германской Демократической Республики. Миловидная официантка-грузинка грациозно разносила семгу, такую розовую, сочную и нежную, что от одного ее вида блаженство наполняло мой рот и растекалось по всему телу. А люди, которым, в отличие от меня, разрешали в шортах входить в столовую, развалились за этими столиками в позах, которые мне тревожно напоминали то ли что-то уже описанное, то ли виденное мной в натуре, что-то такое, что мне ужасно не хотелось вспоминать сейчас, в Гагре 1968 года.

С женой и сыном за особые заслуги, оказанные гагринцам на ниве здравоохранения, я тоже сподобился ужинать в этом зале. Правда, входить сюда мы были обязаны, как формулировалось, прилично одетыми. Но все же... не в конюшню.

Сидели мы не у окна за столиком с красно-желто-черным флажком, а у противоположной стены. И между теми столиками и нашими был еще один ряд столов, пустующих, ничейных, как нейтралка.

И семги на ужин нам не подали. Вместо семги на закуску выдали ложечку икры баклажанной, консервированной в позапрошлом году. И даже вид ее не улучшал пищеварения. И почему-то мясного рагу хватило только на столики у окон. А у нас был все тот же так называемый шницель рубленный, в котором мясо обнаруживалось только при тщательнейшем качественном анализе.

Миловидная грузинка не подносила нам красивых чашек с какао.

Сын рыскал по столовой в поисках чайника, в котором еще можно было найти остывающий напиток.

Ужин проходил, как формулируют, в дружеской атмосфере.

Оттуда, из-за столика с красно-желто-черным флажком, мне приветливо помахал длиной рукой мой старый знакомый.


К началу страницы К оглавлению номера

Всего понравилось:0
Всего посещений: 1598




Convert this page - http://berkovich-zametki.com/2012/Zametki/Nomer5/Degen1.php - to PDF file

Комментарии:

Михаил Бродский
Днепропетровск, Украиа - at 2012-05-31 15:40:21 EDT
Восхищает новый шедевр великого автора и человека. Рассказ вышибает слезу, которой не стыдишься. В сокровищнице автора, несомненно, еще много такого, что будет потрясать читателя.
...И еще одно: некоторые из читателей, к сожалению, не гнушаются походя лягнуть давно упокоившихся командиров нашей многострадальной армии тех лет. По-моему, это безнравственно. Интересно, что думает по этому поводу И. Деген...

P.S.: Я в 11-12 лет испытал бомбежки в Дн-ске, в пути на Кавказ, прошагал с мамой с котомкой за плечами от Пятигорска до Махачкалы, затем был перевезен на пристань в Баку, через Каспий в Красноводск, а 5-го ноября 42-го поселен в землянке в Орске. Не везде я чувствовал заботу Партии и ее представителей. Но нам, раздетым, вшивым и голодным, дали возможность выжить и те, кто ошибался, не всегда идеально руководил и поступал. Нельзя их оплевывать! Извините за сумбурность. Зайт гезунд!

Ион Деген
- at 2012-05-17 11:36:16 EDT
Мне казалось, что уже подведена черта под отзывами, и после благодарности всем откликнувшимся могу больше не заглядывать в публикацию этого старого рассказа. Оказывается, что, к счастью, ошибся. Поэтому сердечная благодарность Евгению Соколину. Благодарность дорогому Самуилу. Не могу определить, чем мои тексты, кроме содержания, отличаются от просто замечательных текстов Самуила. Это не только моя оценка. Этим замечанием я и себе сделал комплимент. Сердечная благодарность Артуру Штильману. Дорогой Артур! Мне кажется, что габай синагоги на Подоле это тот самый Ж., о котором я писал. Тот, который сказал мне, что он подполковник КГБ. Что поделаешь, есть и такие. И в Гостевой, к сожалению, проклёвываются. Ещё раз всем большое спасибо!
A.SHTILMAN
New York, NY, USA - at 2012-05-16 21:20:13 EDT
К сожалению только сегодня открыл компьютер после долгого перерыва. И какой сюрприз!
Читал ,затаив дыхание, как будто смотрел редкую документальную ленту времён войны. Каждый раз поражаюсь лаконизму, тонкости и точности передачи - это как в музыке - доходит сразу или не доходит вообще до сердца слушателя или читателя. А здесь невероятный документализм, реальность ужаса войны и сиюминутного человеческого существования, да ещё в условиях,когда в затылок дышал СМЕРШ...
Каждая встреча с новыми для меня текстами Иона Лазаревича - ПРАЗДНИЧНА! Спасибо!
Наверное, здесь не место вопросов и ответов, но другой возможности у меня нет - интересно, дорогой Ион Лазаревич, тот ли это габай в Синагоге на Подоле в моём очерке о Большом театре в Киеве, которого я встретил там в 1976-м году? Ваш сердечно Артур.

Самуил
- at 2012-05-15 22:51:26 EDT
Пишу отзыв, перечитав второй раз. С рассказами Иона Дегена поступаю так, потому что первый раз "проглатываешь" их "на одном дыхании" — настолько поразительны бывают фабула, обстоятельства, сам рассказ как таковой. По второму разу видишь, насколько этот автор, упорно отказывающий себе в звании писателя, мастерски владеет словом. При втором чтении ты уже знаешь о чем прочтешь, готов увидеть кровоточащую, чудовищную, оглушающую, как взрыв снаряда, картину войны и потому способен воспринимать нюансы, второй и последующие планы, горькую иронию и мягкий юмор, мгновенные, в одно-два предложения, но фотографически точные зарисовки нравов и характеров... Рассказы Иона Дегена — это не только честные свидетельства очевидца о страшной и неведомой нам войне (хотя и одного только честного свидетельства было бы достаточно для благодарности)...

...О неведомой войне, потому что и в прошлом и сейчас война эта, ставшая важным фактором пропаганды, лакировалась и лакируется, подрумянивается, прихорашивается и уплощается в угоду текущим пиар-надобностям (в разные времена разным, но во все времена — правды не взыскующим). Процесс этот неизбежен и неостановим как энтропия. Все войны, все страшные изломы человеческой истории заносит, заиливает не песком времени даже, а сахарной пудрой мифа. Кто сегодня всерьез переживает, к примеру, смертный ужас войн наполеоновского времени, атак в плотном строю под пушечную картечь и мушкетные залпы. Туда, в легендарную старину, в красивые сказки, где нет ни боли, ни вони, где герои умирают красиво, по-геройски, а перед тем говорят нужные слушателям речи... туда уже почти уплыла Первая Мировая и на наших глазах уходит Вторая. И только горстка старых солдат упрямо продолжает свидетельствовать: это не былина, а было это так...

Мне думается, недаром уважаемый Редактор в каждый номер, где есть острые, неоднозначные, вызывающие ожесточенные дискуссии публицистические материалы, касающиеся Второй Мировой войны, сознательно включает рассказ Иона Дегена или раньше ставил рассказы-воспоминания Марка Азова. Это как музыкантов снабдить камертоном. Так и спорщикам, азартно конструирующим от головы идущие построения, дать возможность услышать чистый звук, идущий от сердца.

Евгений Соколин
Канада - at 2012-05-13 20:06:03 EDT
Уважаемый Ион Лазаревич!

Рассказ-воспоминание «Победитель» - это совершенно пронзительный точный взгляд изнутри на войну, на судьбы, на случайность и вероятность, на то, какой ценой и кому досталась Победа, и также на то, кто захапал и распорядился ею.

Долгие лета желаю Вам здравствовать и писать! Вы бесподобный Человек чести и Гражданин. Преклоняюсь перед ним.

Ион Деген
- at 2012-05-13 16:09:49 EDT
Дорогие Татьяна Розумовская, Тамара Ростовская, Игрек,Е.Майбурд, Vitakh, Янкедевич, Марк Аврутин, Акива, Борис Э.Альтшулер, Sava, Борис Дынин, Марк Фукс, поощрившие меня, и отреагировавший на рассказ Старый одессит! Я вам всем очень благодарен. Вижу, что к старому рассказу можно приобщить новый. Вам всем всего-всего самого доброго и самое главное, – пожелание врача, – доброго здоровья.
Старый одессит
Одесса, Украина - at 2012-05-12 10:20:49 EDT
Да, действительно, вспоминаю то чуть ли не патологическое раболепие у многих в те времена перед иностранцами и иностранным.
Эта знаменитая фирма "Интурист", призванная добывать валюту для страны, и, вообще, массовая психология советского городского жителя, сложившаяся на зарубежных фильмах, дефицита... и корявого советского ширпотреба.
Целое поколение "фарцовщиков", моряков-загранщиков и, соответственно, молодых людей, добывающих у них заграничные вещи. Вспоминаю себя, озабоченного фирменными джинсами, "Мальборо", Грундигами, эротическими журналами и пластинками с Битлами...
Вот так в итоге закономерно и получился на выходе "шницель рубленный".

Марк Фукс
Израиль - at 2012-05-12 09:42:22 EDT
Спасибо огромное.
Энциклопедия войны. Взгляд из окопа, танкового люка, из полевого лазарета. Переживания молоденького лейтенанта, осмысленные прожившим большую часть жизни мудрым доктором. Бесценный материал.
М.Ф.

Борис Дынин
- at 2012-05-11 19:03:02 EDT
Я не знаю, как возникают ассоциации, иной раз странные. Может быть потому, что действие рассказа происходит в 1968 г., и прочитав его, я поднял глаза на книжные полки, и мой взгляд упал на "Report of Court Proceedings in the Case of Anti-Soviet Trotskyite Centre" ("Судебный отчет по делу антисоветского троцкистского центра", 1937), переведенный на английский и изданный через 30 лет(!), почти тогда же, когда танкисту "Фердинанда" подавали мясное рагу, а доктору Дегену хлебный шницель. И возникала мысль о связи между тем тошнотворным судом и этим тошнотворным шницелем, о войне в промежутке между ними и о жизни в России, о которых всё спорят и спорят. Для меня Ваши рассказы, дорогой Ион Лазаревич, ставят точку всем этим спорам.
Sava
- at 2012-05-11 16:21:38 EDT
Разделяю все восторженные отзывы читателей по необыкновенно интересному и глубокому по содержанию сюжету рассказа.
Еще раз с Днем Победы Вас, дорогой Ион Лазаревич,заслуженного ветерана и мудрого человека.

Тамара Ростовская
- at 2012-05-11 14:33:47 EDT
Спасибо, Ион Лазаревич и за рассказ и за подвиг. Вот мы с Вами и встретились. Вы - герой войны освобождавший Литву, а я девочка из Каунасского гетто, пережившая все немыслимые издевательства и страдания от фашистов в течении почти трех лет. Как мы ждали Вас - освободителей! Это трудно описать, это надо пережить. С Днем Победы и низкий поклон Вам! Пусть будет ясное небо над нами.
http://berkovich-zametki.com/2010/Starina/Nomer1/Rostovskaja1.php

Акива
Кармиэль, Израиль - at 2012-05-11 09:24:52 EDT
ДА-а-а! Рассказ читаю не помню в какой раз. Каждый раз с большим волнением. Думаю, такие встречи не случайны, они предначертаны свыше. Но не каждому дано так это описать!
Татьяна Разумовская
Иерусалим, - at 2012-05-11 08:12:16 EDT
Великолепно написано, Ион Лазаревич! Жестко, точно, смешно и страшно.

Спасибо!

Борис Э.Альтшулер
- at 2012-05-10 12:23:48 EDT
Замечательный рассказ о войне и о себе.
Здоровья и долгих лет жизни вам.
Жалко, что в этот день Победы с нами нет Марка Азова.

Акива
Кармиэль, Израиль - at 2012-05-10 12:14:36 EDT
Дорогой Ион Лазаревич. Я еще не прочитал рассказа, но спешу поздравить ВАС с днем победы, желаю ВАМ и Вашим близким доброго здоровья, и всего наилучшего. Пишите побольше, радуйте нас.
Марк Аврутин - Иону Дегену
- at 2012-05-10 10:54:55 EDT
Дорогой Ион Лазаревич! Здоровья Вам и творческого долголетия. И позвольте поделиться некоторыми, м.б., не очень праздничными размышлениями.

Проклятущая та война не оставляет ветерана. Легко понять тех, у кого ничего более значимого, чем война, в жизни не сложилось. Но к Иону Лазаревичу это никак не относится. Его жизнь была и остается насыщенной до краев. Значит, это особый случай - война живет в нем. Да и как может быть иначе, если даже в голове застрял осколок.

В рассказе же бросилась в глаза разница между лейтенантом и подполковником, и навела на размышления. Не потому ли Ион Лазаревич выбрал профессию медика, что в годы войны медики вернули в строй более 70% раненных и 90% больных воинов.
В то же время командование Красной армии безжалостно расходовало личный состав. Если медики вернули в строй около 17 млн человек, то, в значительной мере, по вине командования около 28 млн. было отправлено на тот свет.

Победа была одержана в значительной степени солдатами и офицерами, возвращенными в строй медицинской службой.
Почему так произошло? Причин, конечно, можно назвать много. Но вот одна, лежащая на поверхности. Высшие командные посты в армии занимали люди в силу своего происхождения и других обстоятельств не получившие образования, не считая того, что было приобретено ими при звездах и высоких должностях. Цена такого образования хорошо известна. Сам Верховный имел за плечами незаконченную духовную семинарию. Его первый зам. Жуков - три класса церковно-приходской школы.
Из командующих фронтами редко кто имел реальное, техническое или коммерческое училище (Баграмян, Ватутин, Говоров, Толбухин, Хозин). У Ворошилов 2 кл.земской школы; у Будённого - курсы наездников для нижних чинов; у Кирпоноса - год в церковно-приходской школе и 3 года в земской школе. Малиновский и Мерецков закончили церковно приходскую школу; Тимошенко - сельскую школу и полковую пулемётную школу; Конев - земское училище; Василевский окончил духовное училище и поступил в духовную семинарию.

Медицинскую же службу Красной Армии возглавляли 5 академиков, 22 заслуженных деятеля науки, 275 профессоров, 308 докторов и около 2000 кандидатов медицинских наук. А медицинскую службу Военно-Морского Флота - 84 доктора и 133 кандидата медицинских наук.

Благодаря такой высочайшей квалификации, была создана уникальная система поэтапного лечения раненых, четко-отлаженная структура Главного военно-медицинского управления Красной Армии.

Янкелевич
Натания, Израиль - at 2012-05-10 10:19:19 EDT
Спасибо, Ион Лазаревич,
почему-то вспомнилось рассказывал отец:
В День, когда объявили Победу, все выбежали на улицу, кто палил в воздух, кто кричал что-то, в общем все были очень возбуждены - такая война закончилась, а друг отца - старший лейтенант Леонид Мерлинский крепко спал. Его растолкали - Леня, Победа! Тот открыл глаза, понял в чем дело, сказал: Смерть немецким оккупантам!, после чего немедленно упал на топчан и заснул снова. Потом говорил: - Столько воевали, Победа, куда ж она денется, а спать жутко охота.
Очень хочется, чтобы это не повторялось, ни в больших, ни в малых объемах.
Долгих лет Вам!

vitakh
- at 2012-05-10 08:11:30 EDT
Казалось бы, невероятнейший случай. Но ещё менее вероятно такое придумать - совершенная подлинность деталей. Очень впечатлён. Спасибо, Ион Лазаревич! Здоровья Вам!
Е. Майбурд
- at 2012-05-10 07:28:32 EDT
Дорогой Ион Лазаревич, не знаю почему, меня этот рассказ захватил так, как редко бывало даже с вашими другими рассказами. В нем есть нечто невыразимое, что вам удалось сказать помимо слов. И это потрясает.
Игрек
- at 2012-05-10 05:24:56 EDT
Очень хороший рассказ, Ион Лазаревич. Веселый и грустный, добрый и злой. Все, как в жизни. И как на войне.