©"Заметки по еврейской истории"
февраль  2012 года

Григорий Никифорович

Фридрих Горенштейн: еврейский еврей в русской литературе

Писатель Фридрих Горенштейн родился восемьдесят лет тому назад, в марте 1932 года в Киеве, а скончался в марте 2002 года в Берлине: нынешний год для него был бы юбилейным. Литературная судьба его необычна – он гораздо больше был известен как сценарист культовых фильмов «Солярис» и «Раба любви», чем как писатель. Тем не менее, немногие литературные критики, читавшие его прозу, отзывались о ней восторженно, еще при жизни сравнивая Горенштейна с Чеховым, Буниным и Достоевским. В СССР Горенштейна не печатали: единственным исключением был рассказ «Дом с башенкой», появившийся в журнале «Юность» в 1964 году. К сожалению, и в новой России книги Горенштейна выходили не часто, небольшими тиражами и, в основном, давно стали редкостью. Теперь, однако, читателям легче будет убедиться в справедливости – или в преувеличениях – отзывов критиков: санкт-петербургское издательство «Азбука» с прошлого года начало систематическое переиздание текстов Горенштейна.

Фридрих Горенштейн был русским писателем, восстановившим забытую культурную традицию русской литературы – понимание единства ветхозаветно–иудейской и евангельско–христианской частей Библии: в этом отношении гармония в его творчестве была достигнута. Но, будучи, по собственному признанию, сомнительным с точки зрения религии иудеем, он был также и частью еврейского народа, прямым наследником мужчин, женщин, стариков и детей бывшей «черты оседлости», тех, которых уничтожили, не спрашивая об их религиозной принадлежности.

«В 1964 году при первой моей публикации рассказа «Дом с башенкой» в журнале «Юность» мне дали заполнить анкету автора. Там был, естественно, пункт «фамилия, имя, отчество» и другой пункт – «псевдоним». Я знал, где нахожусь. Энтузиазм Маяковского «в мире жить без России, без Латвии единым человечьим общежитьем» давно разбился о быт. Я посидел минут пять и сделал в пункте «псевдоним» прочерк. «Что же вы?» – сказала мне сотрудница с улыбкой, «полушутя». Мне кажется, в тот момент, то есть в те пять минут раздумий, я окончательно выбрал свой путь и даже тему моих будущих книг».

Этот эпизод Горенштейн описал еще через тридцать три года в эссе «Товарищу Маца – литературоведу и человеку, а также его потомкам». Там же он подтвердил, что его выбор остался неизменным:

«В Магдебурге на афишке интернациональных чтений вместе с болгарином и американцем я назван был еврейским украинцем. Немецкая «святая простота» ответила на мой вопрос о своеобразной интерпретации моей национальности: «Почему же нет? Есть немцы еврейской веры, а вы – украинец еврейской веры. А как надо было?» Я ответил: “Еврейский еврей”».

Еврейский еврей – это не просто забавная тавтология (вроде «масло масляное»): так писатель Горенштейн определял свою национальную самоидентификацию. Целые библиотеки книг и статей написаны о том, кого следует считать евреем: того ли, кто исповедует иудаизм независимо от его происхождения – в том числе немца или украинца, - или человека, пусть и не религиозного, но принадлежащего по рождению к еврейскому народу. Проблема еще и в том, что евреи, вопреки знаменитому определению понятия «нация» (И.В. Сталин «Марксизм и национальный вопрос», 1913 год), не имеют ни общего языка, ни общей территории, ни общей экономической жизни – даже с появлением государства Израиль. Тем не менее «еврейская» национальность существует, и даже твердокаменные марксисты не смогли бы отрицать общность исторических судеб и, в известной мере, общность психического склада евреев во всем мире – еще два непременных признака нации, согласно той же основополагающей работе.

От этого национального наследия писатель Горенштейн не мог и не собирался отречься. Напротив, в своих книгах он постоянно пытался понять истоки Холокоста – и, с присущим ему бесстрашием, не останавливался перед выводами.

***

Десятки персонажей Горенштейна высказывают свое мнение о евреях, демонстрируя самые разные оттенки отношения к ним – от симпатии до яростной ненависти. Но даже друзья евреев в изображении писателя всегда помнят о том, что есть «мы» и «они». Иногда это доходит до парадокса: Маша, активистка Русского национального общества по борьбе с антисемитизмом имени профессора Троицкого (пять идеалистов из романа «Место», 1972 год), заявляет:

«Мы принимаем к нам всех, кроме евреев, чтоб враги наши не обвинили нас в пристрастии…»

Вера Копосова из города Бор (роман «Псалом», 1975 год), русская женщина, неожиданно для самой себя влюбившаяся в соседа – еврея Дана-Антихриста, говорит дочери (которой тоже суждено его полюбить):

«Тебя в школе чему учили?… Тебя дружбе наций учили… Разве ж соседи наши виноваты, что они евреи, разве по доброй воле, сами от себя они евреи?»

А Ким, герой ранней повести «Зима 53-го года», бывший студент, хоть и искренне уважает своего друга, еврея-инженера по прозвищу Зон, все же считает нужным оправдываться при одном только подозрении, что его собственная национальность «неправильная»:

«- Я не армянин,- чувствуя тошноту и отвращение к себе и к каждому своему слову, но все-таки продолжая говорить, произнес Ким,- и не еврей... Я паспорт могу показать...»

И начальник шахты, вроде бы неплохо относящийся к евреям - он не утвердил увольнение нужного ему Зона в самый разгар антиеврейской кампании, - тоже четко проводит грань между теми и другими:

«Мы не какие-нибудь космополиты... Сами руководим отечественными предприятиями... Что же мы, хазар пригласим нами руководить?».

Сережа Чаколинский, юный борец за справедливость под руководством воинствующего антисталиниста Щусева (роман «Место»), характеризуется рассказчиком как «...человек весьма чистый, до наивности…». Но и для него евреи настолько чужие, что уже даже касательство к ним может превратиться в отягчающее обстоятельство:

«– А Молотов тоже еврей? – спросил Сережа.

– Нет, — серьезно пояснил Щусев, – но жена у него еврейка».

Кстати говоря, сам рассказчик в романе «Место», молодой человек Гоша Цвибышев, от лица которого роман написан, не считает себя евреем – но не все его сослуживцы думают так же:

«– Ничего, – сказал улыбаясь Юницкий, – это такой народ… Они из того света ухитрятся… Верно, Цвибышев?»

Отсюда уже недалеко и до прямой антипатии: проходной персонаж повести «Куча» (1982 год) бригадир Воронов не стесняется рявкнуть на интеллигентного истопника:

«– А вы не всовывайтесь! – повернул волчью голову в сторону Офштейна Воронов и обнажил желтые клыки. – Здесь пока не кнессет, а советская котельня».

А дальше наступает черед откровенной ненависти и призывов к физическому истреблению чуждой расы: после неудачного покушения на Молотова обозленный Щусев причисляет к евреям уже и семью ранее помогавшего ему Журналиста:

«– Знаете, как в деревнях мужики выпаривают кипятком из пропотевших своих рубах вшей?… Вот так же вас выпарит Россия… Выпарит, а потом отстирает рубашку от вашей жидовской вшивой крови…»

Сталинист Орлов, идейный противник Щусева, не согласен с ним во всем – кроме «еврейского вопроса». На их последней очной ставке в лубянской тюрьме в присутствии Гоши (уже полуживой Щусев успевает лишь сказать Гоше: «…коммунисты и евреи насилуют нашу мать-Россию») между ним и Орловым происходит обмен репликами:

«– Что, – сказал Орлов насмешливо, – что, стукач, не помогла тебе твоя жидовская лавочка… Она же тебя и гробит…

– Сталинский холуй, – крикнул ему Щусев.

– Русский народ с нами! – крикнул Орлов, – А ты, сволочь, подохнешь сегодня или завтра… Вместе с твоим жидовским КГБ…».

Путь, каким можно скатиться до такого животного антисемитизма, бывает разным, но, предостерегает Горенштейн, он начинается с малого – с разделения, пусть даже в мыслях, рода человеческого на две неравные части: евреев и всех остальных. Московский доцент Аркадий Лукьянович Сорокопут из повести «Куча» отнюдь не антисемит – ему близок его случайный знакомый, истопник Нюма Офштейн. Но все же при расставании он не обменивается с евреем телефонами:

«Забыл. Забыл ли? Что-то повеяло, чем-то подуло, и вот Аркадий Лукьянович в компании профсоюзника-антисемита Воронова и участкового милиционера Токаря, власти нашей советской в миниатюре со всем ее добром и злом. А человек, с которым еще недавно так радостно беседовал, с которым чувствовал такое родство, общую духовную расу, общие, приятные сердцу парадоксы, этот человек брошен, отстранен торопливо и мимоходом. И Офштейн это понял. И Аркадий Лукьянович сам это понял».

Раса биологическая оказывается важнее расы духовной. Доцент Сорокопут не обидит и не унизит еврея только из-за того, что тот еврей. Но станет ли он защищать еврея, когда, по той же причине, того и обижают, и унижают, и убивают? Как он ответит на этот вопрос, заданный человечеству Холокостом?

***

Для писателя Горенштейна важен именно каждый отдельный человек - тот, кто относит себя к «нам», а евреев - к «ним», - а не человечество в целом. «Человечество», «общественное благо», даже «родина» - понятия слишком абстрактные, а потому идеально подходящие для сокрытия за ними любого самого страшного преступления. Лейтенант Август из повести «Искупление» еще в первую послевоенную зиму понял этот замысел «культурного антисемитизма»:

«…в идеальном случае еврейский народ должен был тихо и безболезненно умереть в четко отведенных для этого местах, выполнив тем самым свой интернациональный долг перед человечеством во имя всеобщего счастья…».

Но конкретные лица – лица исполнителей и их пособников – не удается спрятать за массовостью убийств Холокоста, на что надеялись его организаторы. И самую главную вину Горенштейн возлагает не на войну, не на жестокие времена или на людоедские общественные устройства, а на самих людей. Лейтенант говорит:

«На карьерах фарфорового завода лежат десять тысяч… Их убил фашизм и тоталитаризм, а моих близких убил сосед камнем… Фашизм временная стадия империализма, а соседи вечны, как и камни».

Соседи вечны потому, что этика, мораль, совесть – качества души - тоже вечны, в отличие от преходящих концепций фашизма, тоталитаризма или демократии. И если кто-то пренебрежет этими качествами – это тоже навечно, дороги назад не будет: покаяния для убийц беззащитных людей в суровом мире Горенштейна не существует. Тем более – если людей убивают только за то, что они евреи. Убийства Холокоста навсегда ставят вне законов любой антисемитизм – так считает подавленный горем лейтенант Август:

«Такая кровь смывает с народа любые пятна… И делает любой гнев врагов его, пусть даже подкрепленный так называемыми справедливыми идеями, преступным…».

Так считает и писатель Горенштейн. И с тех пор каждый его персонаж, запятнавший себя антисемитизмом, становится врагом и подлежит справедливой каре. Шуму, убийцу родных лейтенанта, в пересыльном лагере постигает страшная болезнь, от которой тело вспухает гнойными нарывами и горло выхаркивает кровавые сгустки. Антисемита Павлова («Псалом»), попытавшегося изнасиловать приемную дочь Дана-Антихриста Руфь («Ох и попорчу ж я тебе, Сарочка, передок…» приговаривает в упоении Павлов), останавливают вышедшие из леса две медведицы – те самые, которые когда-то защитили библейского пророка Елисея от насмешек детей, и от страха он навсегда остается парализованным импотентом. Немецкая рота охраны, бросившаяся на Дана на станции у села Брусяны («Радостно побежали немцы, чтоб убить еврея…») исходит кровавым поносом, и глядя на их искаженные удушьем лица, Дан-Антихрист познает, что такое земное счастье – счастье мести. Убежденный идейный антисемит, студент Литературного института Вася Коробков, узнав, что он сам – еврей, сын Дана, в ужасе перед этим открытием влезает в петлю и кончает с собой, «испустив из кишок грубый харьковский пердунец».

Это – антисемиты явные и активные; но и девочка Аннушка из города Ржева, всего только вызубрившая вслед за немцем-постояльцем слова «юдише швайн» и про себя пожелавшая смерти другой девочке, еврейке Суламифи, чтобы ей, Аннушке, досталась добрая приемная мать, тоже достойна проклятия. Угнанная в чужеземное рабство, она передает это проклятие всей Германии и, выполнив тем самым свою миссию, умирает от лихорадки («Псалом»).

Казалось бы, горечь и гнев наследника погибших в Холокосте не позволяют Горенштейну даже предположить, что отъявленные антисемиты – тоже люди. И в самом деле, трудно найти хотя бы следы человечности в вышедших из повиновения рабочих, подвергающих издевательствам беспомощного директора завода перед тем, как окончательно убить его («Место»):

«Кто-то из учеников ремесленного училища, молоденький паренек, остролицый и хулиганистый, метнулся и вскоре принес на палочке засохший кусок дерьма.

– Поешь хрущевской ветчинки, жид, – весело сказал он и, наклонившись, протянул дерьмо к губам Гаврюшина‑Лейбовича».

Однако художественная правда писателя Горенштейна пересиливает его же собственное желание изобразить антисемитов только в черных тонах. В романе «Место» описан случайный знакомый Гоши, исключенный из университета студент Илиодор, сын священника, погибшего в сталинских лагерях. Илиодор становится антисемитом, когда узнает: «Моего отца пытал в концлагере еврей Брук… Я выяснил фамилию следователя…» из чего делает вывод: «Сталин — эпизод, а они… Испокон веков они несли грязь в наш дом своими грязными галошами…». Бывший студент несчастен, он ненавидит мать, с которой живет под одним кровом и, в конце концов, умирает, отравившись снотворным и написав записку: «Прощай, Гоша. Жить больше не хочу. Илиодор». Еще одним антисемитом меньше – и все же Илиодора жалко: при известии о его смерти Гоша (а вместе с ним и писатель) испытывает «состояние некоторой растерянности и непонимания жизни, причем даже не в глубоком философском смысле, а в элементарном, событийном».

И тогда Горенштейн начинает свое исследование: он всматривается в глубины характеров своих героев, чтобы понять, как проникает в человека – особенно в русского человека – проказа антисемитизма.

***

Конечно, в основе антисемитизма лежит деление «мы – они». Но выражение «мы и они» еще не значит «мы против них». Книгами, трактующими возможные причины перехода от одной формулировки к другой, тоже можно заполнить целые библиотеки. Писатель Горенштейн добавляет к ним свое видение – как всегда, на уровне психологии отдельного человека.

Отравление антисемитизмом, по мнению Горенштейна, начинается еще в детстве, когда ребенок жадно впитывает вольные – но освященные очень давней традицией -- пересказы евангельских историй. Голодающие дети-побирушки Мария и Вася зачарованно слушают сказку доброго дедушки, ночного сторожа, который объясняет им, как и почему евреи-жиды задумали убить Христа («Псалом»):

«Собрал Иуда‑антихрист весь всемирный еврейский кагал – это значит шайку свою разбойничью – и говорит: «Пока жив Иисус Христос, не одолеть нам народ православный, не заставить на нас работать мужчин и женщин православных, и не сможем мы у деточек православных кровь брать, чтобы печь нашу мацу». Это их лепешки такие нечистые».

Дети верят. Повзрослев и получив кое-какое образование – не чета дедушке-сторожу, – они приводят уже своих детей в картинную галерею, приобщиться искусству. И, перед полотном «Явление Христа народу», женщина средних лет просвещает сына-школьника:

 – Это Христос, – тихо отвечает она, – он хотел, чтоб всем людям было хорошо, за это его евреи убили.

Мальчик понимающе кивает, отходит к другим картинам».

Услышанное в детстве усваивается без труда: недаром несчастливый антисемит Илиодор – сын священника. И запоминается надолго, на удивление легко сочетаясь с культурным багажом русского интеллигента. Персонаж романа «Попутчики» (1983-1985 годы) старичок Салтыков, заведующий читальным залом городской библиотеки, «человек не современный из дворян и лишенцев», почитатель Гоголя и Достоевского, мечтает перед самым приходом в город немцев:

«Я открываю местную русскую газету и в ней типографским способом набрано слово – «жид». Не «бундовец», не «сионист» – «жид». Последний раз более чем двадцать лет назад такое удовольствие видел».

Основная идея антисемитизма «все евреи – наши враги», повторяемая веками, способна существовать в сознании многих и без особой религиозной или культурной подготовки и в случае любых потрясений выплывает на первый план почти автоматически. Яков Каша, герой одноименной повести (1981 год), член партии, комсомолец тридцатых годов, не обременен ни чтением книг, ни раздумьями о вине евреев перед Христом. Но, тем не менее, в трудный момент жизни, желая уязвить своих товарищей по партии, он наносит им самое тяжелое оскорбление:

«– Мы с вами можем встретиться только в винно-водочном отделе трындинского гастронома, – говорит Яков, – эх вы, жиды партийные…»

Противостоять антисемитизму, проникшему уже и в подсознание, не всегда могут даже и те персонажи Горенштейна, которые ощущают благодарность к евреям. Когда старик Егор Тонкий тяжело заболевает, его дети, Федор – талантливый актер, городской житель, и Дуся, простая деревенская женщина, зовут на помощь доктора Цвибака, врача из местного санатория (повесть «Притча о богатом юноше», 1988 год). Доктор заботится о больном, часто приезжает к нему, достает дефицитные лекарства – но не бесплатно. И когда Егор, несмотря на старания доктора Цвибака, все-таки умирает, Дуся, не очень-то любившая отца, говорит:

«…Что ж этот еврей такие деньги вытащил... Он что ж, не знал, что отец все равно умрет... В суд на него передать надо...

- Оставь, Дуся, - сказал Федор, - ты же видела, отцу стало лучше, была надежда... Сердце не выдержало, - но, говоря это, Федор чувствовал какую-то тревожную муть на душе, и вдруг подумалось: у меня много друзей евреев, но действительно, поди разберись в семитских тонкостях, когда даже добро связано с корыстью. Надо быть Шекспиром, чтоб решиться понять правду об этом племени Шейлоков».

Зато другая русская женщина, Ульяна Зотова, жена шофера Менделя Пейсехмана и мать его двоих детей, никому не позволяет даже намеком оскорбить свою любовь к еврею – даром, что Мендель надолго оставляет ее, и неизвестно, вернется ли («Улица Красных Зорь», 1985 год). Но Ульяна – из немногих исключений, а правило, по горькому ощущению писателя Горенштейна, совсем другое: Россия заражена антисемитизмом, и выздоровление наступит – если наступит – не скоро. И, нравится это или нет, с фактами приходится считаться: один из персонажей повести «Искупление» так отвечает на упрек в излишней терпимости к антисемитам:

«Туберкулезная палочка Коха проникает в организм независимо от человека, и в определенных местностях процесс этот живет во всяком… Иногда незаметно для него самого… Надо оздоровить не человека, а местность… Я думал над этим много… И в здоровой местности будут рождаться здоровые дети, которым не будет угрожать опасность заразиться… Потому чеху, французу, англичанину, бельгийцу, датчанину, например, я руки не подам, если замечу в нем хоть малейшие признаки антисемитизма… Другая местность, другой климат, другой с него спрос… А с поляком, например, я вполне могу дружить при наличии в нем этих «палочек Коха» и даже относиться к нему с любовью, если, конечно, он не преступает определенной грани…»

Но даже и в зараженной местности не все заражены одинаково и не у всех есть одинаковые возможности исцеления. В маленьком далеком от Москвы поселке («Улица Красных Зорь») народ живет простой - о евреях знают лишь то, что Ульяна – порченая, раз «она с жидом жила, от жида детей прижила». Но при этом вернувшегося к жене Менделя встречают благожелательно: «поселок как бы ни злословил ранее в его адрес, как бы ранее ни обзывал, но возвращение встретил одобрительно». А вот в самой Москве высокоумные интеллигенты твердо знают о евреях если не все, то самое главное: они и есть погубители России. Правда, прямо сказать об этом интеллигенты не решаются – во всяком случае, не решались во времена Горенштейна, Конечно, – и тогда, в отчаянии, предаются горестным раздумьям («Псалом»):

«Есть такой вечный русский вопрос, можно сказать, фундаментальный: кто губит Россию? Как задаст этот вопрос русский человек, сразу оглядывается по сторонам, если он, конечно, не сугубо русский литератор. Если же он русский вдвойне – то есть русский человек и сугубо русский литератор, то по сторонам не смотрит, а спросив: кто губит Россию? – сосредоточенно смотрит на залитую вином скатерть, точно ищет у нее ответа на эту давнюю русскую загадку».

Вот эти – неизлечимы. И если раньше логика интеллектуального антисемитизма шла, в основном, по религиозной линии: «евреи распяли Христа» - «русский народ есть православный народ-богоносец» - «значит, евреи – естественные враги русского народа» - «вывод: бей жидов, спасай Россию», то с ослаблением религиозного чувства идеологическими основами рассуждающих антисемитов все больше становились соображения социальные и даже социалистические. Писатель Горенштейн подметил это явление одним из первых и проанализировал его в книге «Дрезденские страсти», написанной еще в Москве в 1977 году, но опубликованной впервые только в 1993 году в Нью-Йорке.

***

«Дрезденские страсти» – произведение для Горенштейна особое. Его нельзя целиком отнести ни к художественной прозе, ни к публицистике: оба жанра в нем сосуществуют на равных. Фабула книги – рассказ об участии делегатов из России в Первом международном антисемитическом конгрессе. Такой конгресс действительно происходил в Дрездене в сентябре 1882 года и собрал, по уверениям его организаторов, около 350 участников из Германии, Австро-Венгрии, Румынии, России и других стран.

Многие участники дрезденского конгресса были социалистами или, во всяком случае, борцами за простой народ. А ведущим немецким социалистом-антисемитом в то время был изгнанный из Берлинского университета доцент Евгений Дюринг, имя которого слыхал всякий, получавший высшее образование в Советском Союзе, поскольку в обязательную программу по марксистско-ленинской философии входила книга Фридриха Энгельса «Анти-Дюринг» (1878 год). Книгу, разумееется, никто не читал; но вот Горенштейн прочел – думается, потому, что Энгельс, разносивший в пух и прах экономические и политические взгляды коллеги-социалиста, посмеивался и над его нелюбовью к евреям, в частности, к еврею Марксу. А прочитав и представив себе логику рассуждений делегатов конгресса, пришел к выводу: «всякий современный антисемитизм неизбежно связан с социализмом».

«Дрезденские страсти», книга в двести страниц, состоит почти наполовину из историко-экономических отступлений, что делает ее все-таки скорее исследованием, чем художественным произведением. Впрочем, сухость этих рассуждений с лихвой компенсируется разящей иронией зарисовок якобы «из зала конгресса». Всего один пример: крупный землевладелец, барон фон Тюнген-Росбах, со слезами на глазах описывает жалкое положение немецкого крестьянина, попавшего в руки еврейским корчмарям:

«...господа, произнес он после паузы, справившись с волнением и подняв руку, словно подчеркивая значение своих слов, - воздержанные по природе своей, немецкие крестьяне должны обязательно выпить ежедневно определенное количество продаваемой евреями водки, которое так по-еврейски хитро рассчитано, что оставляет за крестьянами силу работать, но не дает им вполне быть трезвыми».

Самого Дюринга на конгрессе не было, но его последователи были и, если поверить Горенштейну, активно проводили свою, новейшую линию антисемитизма. Горенштейн красочно изображает перепалку между тремя делегатами:

«В этот спор антисемита-поэта Иштоци и антисемита-теолога Толлора вмешался антисемит-философ, антисемит-ученый Генрици.

Первый и самый радикальный теоретик антисемитизма Дюринг, заявил он, - желает очищения религии, как и жизни арийских народов, от всякого семитического влияния. Этому стремлению обязано движение своим именем. Оно направлено не против религии, а против расы».

Социализм был мечтой и Маркса, и Энгельса, и Дюринга, но социализм Дюринга был не только классовым, а и расовым. Трудность свержения несправедливого капиталистического строя, по Дюрингу, была именно в том, что он основан на смычке евреев-капиталистов как расовой общности. Таким образом, борьба за социализм автоматически означала борьбу с евреями – не с иудейской религией, как это было при феодализме, а с евреями вообще, которые преступно воспользовались равными правами, данными им капитализмом, будучи «...особой паразитической расой, единственное средство к существованию которой – эксплуатация...».

Старый религиозно-погромный антисемитизм должен уступить место новому научному расово-социалистическому антисемитизму – и тогда дорога к социализму будет открыта. Этот тезис прекрасно согласовался с другой, уже экономической, максимой социалиста Дюринга: «Труд производит, насилие распределяет». Энгельс, правда, резко возражал против этой формулы, обещая победу социализма мирным путем, за счет чисто экономических преимуществ нового строя, без насилия. Но, как учили все те же Маркс-Энгельс, критерий истины – практика: последующая история социализма полностью подтвердила, что прав оказался Дюринг, а не Энгельс. А раз насилие при строительстве социализма необходимо, то, констатирует писатель Горенштейн, «...антисемит-погромщик является составной частью революционной массы, на которую приходится опираться социализму любого направления». Иными словами, стихийный народный антисемитизм социализму не помеха; это оказалось верным и в условиях первого в мире социалистического государства рабочих и крестьян, и, в особенности, при построении другого государства – национал-социалистического.

Учение же Евгения Дюринга благополучно перебралось из девятнадцатого столетия в двадцать первое. Его главное антисемитское сочинение «Еврейский вопрос как вопрос о расовом характере и о его вредоносном влиянии на существование народов, на нравы и культуру», написанное в 1881 году, по-русски было опубликовано дважды: один раз в революционном 1906 году, а второй – в 2005 году. (В 2008 году по решению Мещанского районного суда Москвы эта книга была внесена в Федеральный список экстремистских материалов; в Интернете, однако, она легко доступна.) Неизвестно, читал ли Горенштейн это произведение: в «Дрезденских страстях» об антисемитизме Дюринга можно судить лишь по словам персонажей и по цитатам из «Анти-Дюринга», отчего общее впечатление о бывшем доценте остается несколько академически-приглаженным. А между тем для иллюстрации идейного каннибализма этого ученого и его социалистического учения достаточно было бы только одной цитаты из «Еврейского вопроса»:

«Никакая духовная, никакая социальная, никакая политическая система не может, в сущности, переделать евреев во что-либо иное, чем они есть и всегда были. Поэтому вредные стороны, из которых слагается их национальный характер, можно устранить и истребить только вместе с ними самими».

***

Итак, по вердикту, вынесенному писателем Фридрихом Горенштейном, местность под названием Россия заражена бациллой антисемитизма – причины этого подробно им исследованы. В ней, однако, живут миллионы евреев – как ведут себя они, сталкиваясь с заразой? Не миллионная масса, конечно, а всякий человек в отдельности: персонажи Горенштейна, еврейские или нет, все сугубо индивидуальны. Соответственно, каждый из них реагирует на антисемитизм по-своему.

Молодым, особенно тем, кто знает о Холокосте лишь по рассказам родных и близких, легче: вступая в жизнь, многие искренне верят в официально провозглашаемый советский интернационализм. Семнадцатилетний первокурсник Митенька Брондза, отличник учебы, радостно шагает в колонне первомайской демонстрации, страстно желая увидеть свое лицо среди других на обложке знаменитого московского иллюстрированного журнала – их передовую группу отобрал для этой фотографии партком института (рассказ «Фотография», 1987 год). Однако, как можно понять по некоторым приметам, приближается «стальной гвардейский 1952 год» (это определение – из «Псалма») – волна государственного антисемитизма, -- и московский фотокорреспондент предусмотрительно удаляет из кадра Митеньку с его подозрительной внешностью. И Митенька, хоть ни одного сомнительного слова произнесено не было, тут же понимает – почему, и, уже пожилым человеком подлетая впервые к Нью-Йорку, думает: «Этот нынешний полет начался тогда».

Веню Апфельбаума, молодого благополучного научного сотрудника проектного института, «без пятнадцати минут кандидата наук», тоже куда больше беспокоит изнуряющая его в данный момент зубная боль, чем собственное еврейство (повесть «Маленький фруктовый садик», 1987 год). Нет, он помнит, что «мы» – это не «они»; он даже понял уже, что евреи – не чета «законным сынам отечества», но такая ситуация кажется ему естественной:

«…я привык: "Жид пархатый номер пятый". Это нормальный, натуральный реализм, который вписывается в окружающую действительность: небо сверху, земля снизу».

Веня не осуждает своего друга Рафу Киршенбаума, подавшего заявление на выезд в Израиль (дело происходит в семидесятых годах), но и не считает, что такой выход годится для него – и небезосновательно, ведь он тоже советский человек:

«Уехать, пожертвовать всем - насиженным местом, обжитым миром... Однако ведь рабскую психику приходится брать с собой, и есть сведения, что в условиях свободы эта рабская психика дает еще худшие плоды... Чтоб решиться ехать с таким грузом, надо быть либо идеалистом, таких немного, либо негодяем, таких гораздо больше, либо глупцом, таких большинство. А я ни то, ни другое, ни третье...».

И все же даже Веня Апфельбаум, еврей рассудительный, но трусоватый, в конце концов осознает: «…собственное достоинство приходится менять прежде всего на кислород…» – а дышать полной грудью в окружающей атмосфере становится все трудней. Повесть заканчивается отчаянным внутренним монологом героя – трагическим, но и трагикомическим:

«Драки, крови, смерти хочется, шумного погрома, потому что с каждым годом, с каждой неделей, с каждым часом становится все труднее терпеть этот беспрерывный тихий погром. По крайней мере, терпеть без помощи хорошего невропатолога. Но где же, где же найти хорошего невропатолога?».

В отличие от Вени, Орест Маркович Лейкин, литератор из выдержанного в юмористических тонах рассказа «Искра» (1984 год), немолод и мог бы кое-что помнить. Но он – специалист по созданию образа Ленина (статьи, очерки, киносценарии) и, как настоящий демократ семидесятых, считает, что «единственной фигурой, способной эффективно бороться со Сталиным, был Ленин». Еврейство никак не тяготило бы удачливого Лейкина, если бы ему не приходилось сотрудничать с художником Часовниковым, одновременно сталинистом, монархистом, антисемитом и антиленинцем. У них даже драка происходит, во время которой Часовников называет Ленина «жидовским царем», но Лейкин удачно парирует:

« А ты знаешь, Часовников, что такое по-кавказски джуга? Что такое по-мусульмански джуга или джугут? Джуга по-кавказски еврей. Джугашвили сын еврея. Мусульманского еврея-сапожника... Так что сдавайтесь, вы окружены.

Сказав это, Лейкин глянул в лицо Часовникова и понял, что выиграл рукопашно-идейную схватку. Решающий удар он нанес врагу его собственным, трофейным оружием».

Еврей Лейкин прекрасно вписывается во времена застоя, и ощущение «тихого погрома» у него не возникает. И не ему, а антисемиту Часовникову становится невыносимой жизнь в условиях идейного удушья: тот «женился на Наташке Шойхет и теперь ожидает разрешения на выезд по израильской визе». Вот тебе и законный сын отечества…

Лейкин – персонаж скорее комедийный, а вот искусствовед Алексей Иволгин из романа «Псалом», сын зубного врача Иосифа Каца, – фигура трагическая. Алексей Иосифович начал свою карьеру еще до революции газетной заметкой о том, «как в одном местечке талмудисты травят юношу, принявшего христианство». И дальше, уже при советской власти, продолжает Иволгин с успехом разоблачать мелкобуржуазных еврейских националистов, притом вполне искренне:

«Я всегда был интернационалистом, предрассудки своей нации я давно не соблюдаю… У меня и фамилия интернациональная – Иволгин, и женат я на белоруске… И призыв Федора Михайловича «Да здравствует братство!» с благодарностью воспринимаю, согласен с Федором Михайловичем, что еврей скорей не способен понять русского, чем русский еврея…»

Но настает тот самый гвардейский 1952 год, и на официальных литературных собраниях об Иволгине начинают говорить «Иволгин-Кац», а неофициально, в троллейбусе, он слышит в свой адрес:

«– Если б нам не надо было выписывать рецептов по-латыни, мы б вас, жидов, давно б всех удавили.

И троллейбус, этот стихийно созданный коллектив, одобрительным молчанием поддержал своего оратора. Ибо еврей в русском коллективе – это важная необходимая деталь для ощущения национального единства».

Потрясенный Иволгин-Кац в страхе ложится в постель и ждет ареста. Стальной гвардейский 1952-й сменяется особым бронированным 1953-м, и второго марта Иволгина арестовывают; он погибает прямо в кабинете следователя от неосторожного удара: «Алексей Иосифович Иволгин из колена Рувимова, убитый на допросе, наконец приложился к народу своему».

Страшная судьба Иволгина-Каца и других «космополитов» наверняка хорошо известна московскому театральному режиссеру Ю., выходцу из бывшей черты оседлости, но он успешно работает «в самой гуще русского, национального искусства», да и времена иные – семьдесят третий год (повесть «Шампанское с желчью», 1986 год). Ю. даже позволяет себе отказаться от почетного для многих приглашения вступить в Общество советско-арабской дружбы, хотя и понимает, что даром это может ему не пройти. Для успокоения нервов он уезжает в крымской санаторий, но тут приходят сообщения о войне Судного дня с ее первоначальным успешным продвижением египетских дивизий, и весь санаторий ликует – наши побеждают! В одночасье Ю. становится изгоем и сближается с Давой, обувщиком из Литвы, единственным, кроме него, евреем в санатории:

«Никогда прежде Ю. не испытывал такого приступа национального чувства, которое было чем-то подобно чувству полового удовольствия. Включили приемник, начали шарить по эфиру, слышимость была плохая, треск, шум, наконец поймали Лондон. Лондон сообщал, что Сирия потеряла много танков и отступает, одна египетская армия окружена, другая прижата к Суэцкому каналу. Ю. обнял Даву и поцеловал его в пахнущий луком рот».

Дава не испытывает, подобно Ю., любви к русской культуре и вряд ли вообще понимает, что такое культура, но он твердо знает: ехать надо. Однако не в Израиль, а в Западную Германию: «немцы нам, евреям, сильно задолжали и осознают это». В те годы попасть в Германию было не просто, но у Давы есть козырь: отец его жены-литовки отбыл десятилетний срок за службу в войсках СС. Дава оправдывает своего тестя:

«Он был тогда простой крестьянский парень, и в восемнадцать лет у него уже было трое детей, моя жена и ее брат… Свое он отбыл, но теперь он, как я понимаю, считается немецкий служащий, ветеран, воевавший за Германию, и его дочь, моя жена, имеет все права на немецкие льготы и на немецкое гражданство. И дети мои тоже имеют в Германии все права, и я, конечно, как их отец. А мертвых уже не разбудишь…»

Эта история – кусок жизни подлинной, а не рожденной на подмостках воображением художника – потрясает Ю.: «Дегенерат, – думал Ю. о Даве, – дегенерат, дегенерат, дегенерат… Вырожденец… А чем я лучше?». И с горечью (потому и шампанское – с желчью) заключает:

«Если мы, евреи, просуществуем еще сто лет в России, среди этой клокочущей, как горячая адская смола, злобы, среди лжи и клеветы, среди ненависти, бесконечной и разнообразной, как хаос, то все превратимся в моральных и физических уродов…».

Некоторые еврейские персонажи Горенштейна, впрочем, уже совершили подобное превращение. Один из них – адвокат Рабинович, выбранный родителями антисемита-убийцы Орлова для его защиты именно по причине «такой типично еврейской фамилии и внешности» (роман «Место»). Рабинович уговаривает Гошу Цвибышева, свидетеля преступлений Орлова, подтвердить – в пользу Орлова – некоторые разночтения в судебных протоколах. Адвокат без труда находит смягчающие обстоятельства:

«У мальчика с детства было развито чувство болезненной жажды справедливости. А если учесть его литературный талант и искреннюю есенинскую влюбленность в свою родину, в Россию… Вы читали, конечно, «Русские слезы горьки для врага», за подписью Иван Хлеб? Если отбросить ошибочное содержание, а сосредоточиться только на литературных достоинствах, то они несомненны… Что же касается нашего брата еврея, то среди нас немало, извините, не евреев, а жидов. Вот они‑то нас и позорят. Взять хотя бы того же Лейбовича, который натянул на себя русскую фамилию «Гаврюшин», русскую личину… Разве это порядочно? Казалось бы, мелочь… Но я отвлекся… В конце концов не это меня волнует. Мы, евреи, должны быть особенно большими интернационалистами, чтоб честным трудом доказать свое право есть чужой, но братский хлеб, полученный не из рук Джойнта, а из рук братьев по классу…».

Гоша отвергает предложение Рабиновича и расстается с ним с чувством отвращения. Даже он – отщепенец – понимает, что нет морального падения ниже, чем отречение от своих корней. Каковы бы ни были убеждения человека, его культурные предпочтения, место его проживания – в тот момент, когда он сознательно мажет дегтем весь народ, к которому ему суждено было принадлежать по рождению, он перестает быть человеком. Потому что, говорит писатель Горенштейн в романе «Псалом»:

«Подлинная родина человека – это не земля, на которой он живет, а нация, к которой он принадлежит».

***

Но из этого вовсе не следует, что своя нация всегда права и своих соплеменников всегда следует одобрять, и никогда, упаси Боже, не хулить. Андрей Копосов, плод любви русской женщины Веры к еврею Дану-Антихристу («Псалом») находит в Библии рассказ о скрижалях Закона – о том, как «Моисей вознегодовал на изменивший Богу народ свой и разбил первые скрижали и что лишь по уговору Господа написал он вторые скрижали». Андрею открывается: нет народов всегда и во всем хороших – ведь даже народ Бога когда-то изменил Ему. Что уж говорить об отдельных его представителях…

Галерея еврейских персонажей, изображенных Фридрихом Горенштейном, весьма разнообразна: от наивно-мечтательного Митеньки Брондзы до омерзительно-циничного адвоката Рабиновича. Но следуя художественной правде писатель не страшился затронуть и родовые черты еврейства, порой весьма неприглядные. Вот что он писал, например, о чисто физическом вырождении в черте оседлости («Псалом»):

«…от поколения к поколению все более унижался прекрасный облик библейских красавиц. И женщины с непропорциональными носами, с костлявыми ляжками либо с обвислыми животами рожали людей узкокостных, сутулых, слабосильных, хронически больных…».

Писатель Горенштейн не осуждал беглецов из гетто, но предупреждал о неизбежных последствиях: они бегут от Бога:

«Они бежали от еврейского, чтобы сохранить в себе человеческое. Но цена, которую они при этом заплатили, стала понятна гораздо позднее, хоть и поныне не всем она понятна. Гораздо дороже она цены, которую заплатил Фауст Мефистофелю. Не душу они продали, а дух. Душа сохраняет в человеке человека, дух – сохраняет в человеке Бога. Бежавшие из еврейства спасали душу, но губили дух…»

Более всех Горенштейн не щадил евреев, вышедших из местечек, чтобы удовлетворить свое неудовлетворенное властолюбие, таких, как мельком упомянутый Миша, конкурент Ореста Лейкина по воспеванию образа великого Ленина («Искра»):

«В ранний, послереволюционный период, когда не только такие блестящие личности, как Троцкий, но и местечковые талмудисты, а то и просто малограмотные сапожники становились людьми государственной важности, Миша, безусловно, достиг бы политических высот. Такова печальная логика жизни. За общую беду, за общие унижения и страдания компенсацию в первую очередь требуют и в первую очередь получают худшие. Худшие из потерпевших своими действиями и своей моралью дают возможность свергнутым преследователям и палачам оправдаться и снова вернуться к прежним замыслам. Так местечковые сапожники с маузерами опошлили муки погромов и унижения черты оседлости».

Местечковые сапожники с маузерами, оставившие позорный след в истории России, тоже, по мнению Горенштейна, были заражены – болезнью «гетто-большевизма», большевистской идеологии, отягощенной психологическим «гетто-комплексом». В публицистической статье 1995 года «Гетто-большевизм и тайна смерти Ицхака Рабина» писатель пояснял этот термин:

«Что же означает гетто-комплекс? Это страх перед внешней средой, внешним окружением и компенсация его за счет властолюбивого господства над обитателями гетто».

При этом у гетто-комплекса есть и оборотная сторона, опасная для самих евреев. О ней Горенштейн подробно говорил в интервью Юрию Векслеру:

«…главная проблема евреев не в этом, не в антисемитизме... А в том, что они хотят нравиться, хотят, чтобы они были хорошими, чтоб их любили. Хотят, чтобы они были лучше других, и тогда их полюбят... Это все исходит из гетто, из гетто-психологии...»

«Антисемиты есть и будут, и будут делать свое дело. Главное, чтобы они не могли осуществлять свою деятельность безнаказанно. Я считаю и писал об этом, в частности, в романе “Псалом”, что главная вина евреев в ХХ веке была в беззащитности, в доверии к человечеству, в одностороннем гуманизме, в пренебрежении к мудрости Моисея “око за око”…».

Действительно, в «Псалме» немало говорится о беззащитности евреев перед своими убийцами – но не только жалость к убитым слышится в голосе писателя. Горенштейн, философ и мыслитель, понимает, что и жертва бывает виновата -- если не перед людьми, то перед Богом. Сердце Дана-Антихриста разрывается и от жалости к братьям-евреям, которых гонят на расстрел, и от ощущения несправедливости их судьбы – он не выдерживает и спрашивает всезнающего и всесильного Господа:

«Какая же особая вина нам вменяется? Почему гонят нас всем народом за дверь из этого падшего, но обжитого мира, обобрав и оставив все лучшее наше себе?».

И Господь отвечает:

«Только одна подлинная вина… Имя этой вины – Беззащитность… Только этим вы виновны перед другими народами, и только в этом ваш грех передо Мной. Но пока есть на вас эта особая вина перед миром и грех передо мной, прощу я вам все грехи ваши. Когда же искупите эту страшную вину, тогда взыщу с вас и другие грехи».

Не отрекаться от своей национальной идентичности, но и не прятаться в гетто своего высокомерного «избранничества», а, по примеру других народов, быть способным к безжалостной самозащите – вот, по Горенштейну, будущее еврейского народа после Холокоста. Наверное, далеко не все евреи – религиозные деятели, гуманисты, политики, интеллигенты – согласились бы с этим. Но писателю Горенштейну все равно ближе его любимая героиня пьесы «Бердичев», немолодая, грубоватая и необразованная Рахиль Капцан. Рахиль никогда и ни за что не спустит антисемиту оскорбления, пусть даже он - полковник и герой войны Маматюк, друг Героя Советского Союза полковника Делева, – а ее сестра Злота в ужасе от возникшего прямо на улице скандала:

«Жена Маматюка (Рахили). Что вы ходите за нами, базарная баба?.. Что вы к нам привязались?

Рахиль. Ваш муж будет говорить, что здесь лежат все нации, погибшие за родину, кроме жидов... Негодяй... Мой муж убит, а он будет так говорить. (Плачет, кричит.) Негодяй. Контрреволюционер...»

«Жена Маматюка. Харлампий, уйдем... Я тебя прошу... (К Делеву.) Филипп, помоги его увести, у него рана в голове может воспалиться. (К Рахили.) Ты, базарная скандалистка, мой муж имеет пять ранений за родину…

Рахиль. А мой муж совсем убит за родину... Так твой негодяй будет говорить, что в братской могиле все похоронены, кроме жидов... Он мне будет кричать — сионистка... Чтоб упало дерево и убило вас обоих... Чтоб наехала машина и разрезала вас на кусочки... Ты блядюга…»

«Злота (хватается за лицо). Ой, боже мой, люди ведь смотрят…

Рахиль. Пусть смотрят, это ты их боишься, я не боюсь. (Плачет.) Я сейчас пойду за этим Гитлером, возьму камень и ему разобью голову... Одер ойт, одер тойт... Или кожа, или смерть…»

Русский писатель еврейского происхождения Фридрих Горенштейн открыто пишет о пороках российского еврейства. О гетто-комплексе, приводящем к духовному и даже физическому вырождению. О высокомерии, порождающем местечковых талмудистов с маузерами, тупоголовых прислужников зла, память о которых ненавистна России до сих пор. Но, главное, о моральной трусости, о рабском согласии лизать попирающий сапог, о забвении жестокой, но единственно разумной линии поведения в нашем падшем мире: «как ты со мной, так и я с тобой». Кровью погромов и Холокоста расплатился еврейский народ за свою беззащитность; но, избавившись от нее, ему будет суждено ответить перед Господом за прочие грехи.

***

Взгляды Горенштейна на евреев в России и природу русского антисемитизма были изложены писателем весьма четко и договорены до конца. А поскольку многих они задевали за живое – и продолжают задевать даже теперь, когда евреи, в массе своей, покинули Россию, - при первых же российских публикациях Горенштейна в девяностых годах страсти закипели именно вокруг его еврейства. Кому-то позиция Горенштейна оказалась близка, а кому-то – ненавистна; кто-то восторгался глубиной и смелостью его текстов, а кто-то как раз в этом видел его творческую неудачу – все это было совершенно естественно для откровенной дискуссии. Однако эмоциональные волны подчас захлестывали трезвый рассудок, и тогда некоторые маститые критики – сознательно или нет – вычитывали из книг Горенштейна и то, чего в них не было.

Как легко догадаться, эти толкователи делились на две категории: одни старались причислить Горенштейна к русофобам, другие – к антисемитам. Первых было больше, чем вторых, хотя в целом о Горенштейне писали не так уж много. Зато то, что о нем писалось, подчас просто вызывает удивление.

Большую статью о «Псалме» и «Месте» опубликовал в 1993 году Лев Аннинский, один из светочей литературной критики шестидесятых годов. Понятно, что для него, удачно позабывшего свое советское прошлое и оказавшегося «вместе с двухтысячелетним христианством», концепция Горенштейна о внутренней связи иудаизма и христианства была идеологически неприемлема. Но откуда взялось его утверждение «либо евреи спасут человечество, либо антисемиты спасут человечество от евреев – говорит Горенштейн»? Ведь ни о какой всемирной миссии евреев – а, тем более, антисемитов -- у писателя нет ни слова: напротив, по его мнению, даже еврей Иисус не предполагал распространять свое учение среди иноплеменников. Другое дело, что Горенштейн писал в «Псалме»:

«Евреи как люди так же дурны, как все иное человечество. Но как историческое образование, как библейское явление это народ близкий Богу, а человек по сути своей ненавидит Бога, поэтому он ненавидит и евреев…».

Именно эта довольно-таки абстрактная фраза и вызвала, по-видимому, резкую реакцию другого литератора, соратника Горенштейна по альманаху «Метрополь» писателя и критика Виктора Ерофеева. В «маленьком эссе» 1992 года он обиженно заявил:

«Русский антисемитизм, по Горенштейну, определен метафизической причиной русской богооставленности, неспособностью понять божественные ценности, данные евреям. От такой звонкой пощечины пунцовеет щека русского патриота. И слава Богу: Горенштейн и патриоты достойны друг друга, и они друг с другом истерически, вцепившись в волосы, конечно же, разберутся».

Так трактовать слова писателя можно, только обладая болезненной чувствительностью «русского патриота». Либерал Виктор Ерофеев вроде бы далек от этих самых патриотов, но обида не проходит, а оскорбить обидчика очень хочется, и он продолжает:

«Все эти идеи, высказанные резким и уверенным тоном не очень умного человека, были бы весьма любопытны в устах персонажа-философа, самостоятельно докапывающегося до смысла наслаждения и греха, однако в устах Горенштейна они получают значение авторитарного слова, похожего на окаменевшее дерьмо. Последнее, однако, «оттаивает» и блещет новыми подробностями всякий раз, когда после очередной философской промывки читательских мозгов Горенштейн обращается к «беспросветной» жизни…».

Изящную метафору «слово как оттаявшее дерьмо» комментировать не приходится; но даже она кажется куда более пристойной, чем трудолюбивая расшифровка Львом Аннинским тайных замыслов русофоба и иудея Горенштейна:

«Тут пример поразительной интонационной тайнописи и писательской техники. Фамилия героя – Цвибышев. Вслушались? Цви-бышев. Суффикс – играюще-русский, свойский, улыбающийся. А корень? Хоть так, хоть эдак переведите с иврита, хоть как «жертву» (газель, олень), хоть как «исполнителя» (воля, поручение), - все равно проглянет древняя Иудея. И притом – нигде ни слова о том, еврей ли Гоша Цвибышев, или хоть “полтинник”, или, наконец “квартерон”».

Вот как глубоко проникает в еврейское самосознание писателя Горенштейна один из ведущих российских литературоведов. Видно, что критик-счетовод хорошо усвоил не только дух, но и букву Нюрнбергских законов: надо, надо разоблачать хитро скрывающихся евреев – и половинок, и четвертинок. Прав был Веня Апфельбаум из «Маленького фруктового садика»: «…от Нюрнберга уже недалеко»…

Впрочем, и кое-какие еврейские литературоведы, писавшие о Горенштейне, оказались не менее проницательны. Их интересовало только одно – насколько этот еврей посмел выйти из ими же установленных национальных ограничений. В их глазах Фридрих Горенштейн, что бы там он сам ни говорил и ни чувствовал, должен был быть писателем не русским, а сугубо еврейским. Чикагский исследователь Марат Гринберг, например, весьма благозвучно сформулировал эту точку зрения таким образом (статья 2007 года):

«С удивительной ясностью Горенштейн раскрывает, с одной стороны, непреложный факт своих постоянных корней - идиш, а с другой, своего языка, выбранного не столько им самим, сколько за него ироничной превратностью истории».

То есть Гринберг считает нужным защитить Горенштейна от обвинения в отступничестве: оказывается, тот не стал еврейским писателем лишь по превратности истории. Да и тогда его главная миссия состояла лишь в том, чтобы «оросить русский языковой участок своим духовным смыслом еврея-художника». Роль Горенштейна как законного наследника традиций великой русской прозы, подытожившей, по словам самого писателя, «духовный взлет всей европейской культуры» («Мой Чехов осени и зимы 1968 года»), для критика особого значения не имеет.

Зато шаг вправо или влево от национальной тропинки у критиков этого направления уже заранее считается побегом. В особенности болезненно были восприняты ими образы еврейских персонажей в пьесе Горенштейна «Бердичев». Леонид Цыткин в некрологе писателю писал еще сравнительно кротко:

«Горенштейн изображает бердичевских евреев, мягко говоря, нелицеприятно. Жуткий русский язык, нравы – смесь местечковых с советскими. В какой-то момент пьеса кажется проявлением пресловутого “еврейского антисемитизма”».

Зато мэтр Шимон Маркиш в статье, хоть и написанной о горячо любимом «уникальном, неподражаемом мастере-еврее», позволил себе гораздо более жесткую филиппику:

«…что общего у Горенштейна (не человека, разумеется, а драматурга, стоящего над своими персонажами), что общего у него с этими остатками-останками, перевоплощенными художеством в пьесу "Бердичев". Ее персонажи, чисто босховские, резко, даже грубо окарикатуренные, способны вызвать лишь отвращение, так же, как их чудовищный русский язык…».

Надо сказать, что сам Горенштейн предвидел эти нападки и в том же интервью Юрию Векслеру говорил прямо:

«…те, кто говорят (а когда могут, то и действуют соответственно), что евреев нельзя показывать плохими, исповедуют своеобразную форму расизма в попытке изобразить евреев больной нацией, которую надо обходить, – нельзя говорить о них...».

По счастью, однако, в российской и мировой литературной критике, кроме «русских патриотов» и борцов за еврейскую национальную идею, были и есть и другие имена – Вячеслав Иванов, Наталья Иванова, Лазарь Лазарев, Джон Глед, Борис Кузьминский, Ефим Эткинд, Корин Амашер и многие другие. Все они понимали и понимают, что в конечном счете творчество Фридриха Горенштейна нельзя искусственно заключить в русские или еврейские национальные рамки: литература такого уровня принадлежит всему человечеству. Что же до национальной самоидентификации писателя, то это дело важное, даже очень – но все же не главное: Сервантес, Шекспир, Мольер, Гете, Толстой, Чехов, Кафка уже давно воспринимаются как явления мировой литературы в целом, а не ее отдельных национальных подразделов.

На национал-патриотов, разумеется, такие доводы подействовать не могут: они продолжают самозабвенно копаться в родословной мастеров литературы, особенно если литература – русская, а родословная – еврейская. Совсем недавно, например, критик и публицист Геннадий Муриков в интернетской статье отрецензировал подборку воспоминаний о Горенштейне так: «И всё бы вроде ничего, только интересно, кто из всех участников этих воспоминаний является русским?». Грустно, и противно, и сами собой вспоминаются слова о непуганых идиотах…

Хотя можно было бы вспомнить о другом. Статья Мурикова имеет подзаголовок: «Навстречу 75-летию образования Союза писателей СССР». ССП, как известно, был основан в 1934 году, сразу после Голодомора. За полвека со времени этого страшного рукотворного бедствия, обрушившегося на Россию и Украину, только четверо нашли в себе смелость и сочувствие, чтобы правдиво написать о боли и страданиях погибающих от голода: Осип Мандельштам («Природа своего не узнает лица, / А тени страшные - Украины, Кубани…»), Исаак Бабель (рассказ «Гапа Гужва»), Василий Гроссман (повесть «Все течет») – и Фридрих Горенштейн. Все они по рождению тоже были евреями.


К началу страницы К оглавлению номера

Всего понравилось:0
Всего посещений: 1776




Convert this page - http://berkovich-zametki.com/2012/Zametki/Nomer2/Nikiforovich1.php - to PDF file

Комментарии:

Националкосмополит
Израиль - at 2012-02-27 08:00:15 EDT
"Либо евреи спасут человечество, либо антисемиты спасут человечество от евреев"
----------------------------------------------------
Первая альтернатива исполнится тогда, когда Святой Воскрешенный Израиль станет страной – столицей глобального авраамео – буддистской цивилизаци.персонал мультикультурного и персонал мультинационального человечества имеющего родными и свои национальные языки и Святой Воскрешенный Язык Израиля.

Вторая альтернатива исполнится, когда Бог соберет абсолютно всех евреев по Нюренбергской - Гмтлеровской их идентификации и по списанному с нее сионистами Закону о возвращении, в Израиле.
После этого Израиль подвергнут ядерной бомбардировке, и «решат еврейский вопрос».
Потом очищенное от евреев человечество покается в грехах своих, добавит к Библии Христианской, Трипитаку и Коран и заживет, оплакивая Избранный Народ и ожидая Его второго пришествия, которое, разумеется произойдет.

Юлий Герцман
- at 2012-02-17 21:05:44 EDT
Я до сих пор помню потрясение, которое испытал, прочитав "Псалом". У меня нет малейшего сомнения: Горенштейн - писатель великий. И по масштабу произведений, и по мастерству владения языком. Пренебрежительная реплика его друга-врага Кончаловского, который на вопрос, что поделывает Фридрих, ответил: "Прозябает в ожидании Нобелевской премии" - увы, характеризует какую-то фатальную несчастливость Горенштейна. Он заслуживал увенчания самыми высокими наградами, а его продолжают забывать. Спасибо автору за превосходную статью.