©"Заметки по еврейской истории"
февраль  2012 года

Александр Бураковский

Четыре интервью

Ниже представлены четыре интервью с писателями уникальной судьбы и таланта: Бэл Кауфман (1), Беллой Дижур (2, 3) и Дорой Хайкиной (4), опубликованные в разные годы в журналах и газетах Америки*

 

1.

ДА, Я ЕГО ВНУЧКА! (Бэл Кауфман)

 

«Милые, дорогие дети мои!

Вам посвящаю я творение моих творений, книгу

книг, песнь песней души моей. Быть может, она

 вас или детей ваших чему-нибудь научит

– научит, как любить наш народ и ценить

сокровища его духа, которые рассеяны по всем

глухим закоулкам необъятного мира».

Шолом-Алейхем

Это интервью отличается от всех остальных, которые многократно брались у внучки Шолом-Алейхема Бэл Кауфман. В том числе – и автором. Все предыдущие были посвящены ему – выдающемуся еврейскому писателю, ставшему народным любимцем. Это – посвящено всецело его кровным наследникам, родившимся от четырех дочерей: Эрнестины (1884 г. рождения), Ляли (1887), Эммы (1888), Маруси (1892) и двух сыновей Миши (1889) и Нюмы (1901). Но главным героем является Бэл Кауфман, ее жизнь, творчество, судьба.

Уникальность Бэл не только в том, что она единственный человек на белом свете, кто хорошо помнит голос и тепло рук Шолом-Алейхема. Ее судьба, судьбы всех его детей, внуков и правнуков, как нельзя точно характеризуют судьбы многих героев Шолом-Алейхема, «рассеянных по всем закоулкам необъятного мира».

Во время интервью Бэл сказала: «Будете писать, не забудьте поправить мой скверный русский. Не правда ли, я теперь хуже говорю, чем когда-то? Забываю».

Я почти ничего не стал поправлять, напротив – сохранил некоторые его особенности и стиль, ибо русский язык Бэл дополняет и обогащает ее образ, характер. Ее русский – не язык американки, уже 80 лет живущей в Америке и выучившей чужой язык. Он - коренной, материнский язык еврейки, детство которой прошло в Одессе. Ее русский сохранил природное дыхание, которое невозможно выучить, или забыть.

Но главное – люди, годы, жизнь и судьба самой Бэл, всех других наследников великого Шолом-Алейхема.

А.Б. Бэл, мы встречались последний раз в Бруклине на премьере спектакля «Тевье» в исполнении украинского театра им.И.Франко. Уникальный факт, впервые в Америке. Каковы, в связи с этим, ваши ближайшие планы?

Б.К. Мой муж Сидней Глак и я, кажется - 2,5 года тому назад, были в Киеве от Шолом-Алейхемовского Фонда, который возглавляет мой муж, в связи с еврейским фестивалем. Там выступали, пели и плясали еврейские певцы и танцоры. Я правильно говорю, есть такое слово «танцоры»? Люблю русский язык, но, кажется, забываю. Не с кем говорить. Мне ведь в мае стукнет 92 года. Да!

Так вот, мне было так странно, что в украинской земле, которая на себя взяла столько еврейской крови, и вдруг – огромный памятник Шолом-Алейхему в центре Киева, поют еврейские песни на идиш. Такая перемена! Мне было трудно понять: настоящее все это, или нет! Не знаю.

Нас с Сиднеем пригласил на прием министр, член правительства, забыла фамилию. И сказал: - Дарю вам книжку нашего самого популярного народного писателя, Тараса Шевченко. И хочу, чтобы вы поставили ее рядом с книгами Шолом-Алейхема, чтобы они подружились. Теперь эта книга стоит в моем доме.

Затем, в первый раз была в Переяславе, где Шолом-Алейхем родился. И там несколько евреев, что остались, будто сошли с неба, подходили, трогали мои рукава, живая ли! Нам показали музей Шолом-Алейхема. Но сегодня мы не говорим о нем, ведь так?

А.Б. Да, Бэл. Расскажите о детстве. Помните ли времена гражданской, Второй мировой войны? Где тогда жили, чем занимались? Вы, Тамара и ваш брат Шервин родились у Ляли Кауфман?

Б.К. Нет, Тамара была дочерью Тиси (Эрнестины – А.Б.). И она была замужем за Берковичем, который переводил книги Шолом-Алейхема на иврит. Тамара на 5 лет старше меня. Мы с ней единственные внучки Шолом-Алейхема, которых он знал при жизни. Он умер таким молодым! За моей спиной большая фотография на стене: Шолом-Алейхем и мы с Тамарой сидим на его коленях. Тамара выглядит как мальчик, стриженая.

C Бэл Кауфман в ее Манхэттенской квартире, за спиной настенная фотография Шолом-Алейхема, на коленях которого сидит Бэл (ее хорошо видно) и двоюродная сестра Тамара, старше на 5 лет

А детство прошло очень бурно. Родилась в Берлине, ибо отец изучал там медицину. Когда мне было 3 года, переехали в Одессу. Здесь мы пережили революцию 1917 года. Помню, как я проходила зимой по улице, и рядом кто-то очень странно лежал, с подвернутой рукой, убитый и замерзший. На другой день сняли у него сапоги. На третий день сняли панталоны. А на четвертый – его уже не было. Таких случаев было много, мы даже не удивлялись. Мне было 8 лет.

Помню, я стояла в очереди в магазин за зеленым хлебом. Почему зеленым! Из гороха, не было муки. Еще помню, как везла в коляске моего братика, он только родился. И две молодые дамы, их называли «новые женщины», в кожаных курточках, вытянули Шервина из коляски, положили на мои худые руки и сказали: «у нас тоже есть дети». И увезли коляску. Я пошла домой и плакала так, что одеяло, в которое был завернут Шервин, стало мокрым. А когда мама спросила, что случилось, первое, что я ответила: у них тоже есть дети!

Когда мне было 12 лет, мы переехали в Америку. Я не знала языка. Меня посадили в первый класс вместе с шестилетними. Нужно было очень быстро выучить язык.

Когда наступила Вторая мировая война, я уже была замужем за Гольдстайном, моим первым мужем. У нас было двое детей. И я жила совсем другой, американской жизнью.

Сын Джонатан родился в 1942 году, а дочь Тия, что на латыни означает – богиня, в 1944. Тия была балериной. Баланчин говорил, что из нее может выйти прима. Когда ей было 16 лет, нужно было решить: продолжать танцевать, или идти в университет. Она сама решила: жизнь балерины коротка, и пошла учиться. Теперь она психолог, живет в Калифорнии. И о танцах забыла.

Джонатан – гений математики. В молодости получал самые престижные математические призы. А теперь - профессор университета Пэн-стэйт в Пенсильвании. У него есть дочь, тоже математик, преподает в университете в Огайо.

А.Б. Что вы знали во время 2-й мировой войны о трагедии еврейского Холокоста?

Б.К. Что мы могли знать? Только то, что подавали американские газеты, не больше.

А.Б. А как сложилась ваша писательская жизнь?

Б.К. Я очень рано начала писать. Первую поэму опубликовали, когда мне было 7 лет, в Одесском журнале для детей. Поэма называлась «Колокольчики». Нет, извините, журнал назывался «Колокольчики», а поэма называлась «Весна».

 

Дома душно. И так скучно.

Все сидеть, сидеть. Домой!

На дворе ж тепло и звучно.

И так радостно весной...

Бэлочка Кауфман, 7 лет.

Потом я написала в тетрадке длинную драму в прозе. Мне было 9 лет. Писала карандашом, которым нужно касаться языка, и тогда он пишет лиловым цветом. Так что у меня было много лиловых страниц. В драме было 24 действующих... Как это называется? Герои! Да. Так я описывала: какого цвета у них платья, что они любят кушать... И тетрадка кончилась до того, как я подошла к первому акту.

Ну и, такой возраст, я писала массу любовных поэм, как все тогда писали. Но это уже было в Америке. Эти поэмы были очень трагические: о пропавшей любви, о смерти. Здесь я уже писала на английском языке.

Когда пошла в High School, писала для школьного журнала. В колледже - для его журнала. А потом начала писать для общедоступных журналов короткие рассказы. Например, в известный журнал для мужчин «Эсквайр». Тогда, в 30-40 годах, он только появился и публиковал только мужчин. Они не печатали авторов-женщин.

И вот, я написала рассказ. И мой литературный агент сказал: это как раз для «Эсквайр». Что делать? Перемените первое имя «Belle», отрежьте «le», напишите «Bel», они подумают, что вы – мужчина. Я так и сделала. И они напечатали рассказ. Я оказалась первой женщиной-автором в этом журнале. С тех пор я оставила спеллинг моего имени: «Бэл». Это было в конце 30-х, или начале 40-х годов. Мне все тяжелее припоминать даты.

А.Б. А какова история написания вашего известного, переведенного и на русский язык, романа «Вверх по лестнице, ведущей вниз»?

Б.К. Это был accident. Я никогда не думала писать роман о школе. Писала маленькие рассказы, и преподавала английский язык и литературу в школе. И однажды направила в журнал трехстраничный рассказ «From a teachers waste basket», это когда выбрасывают негодные страницы текста. Они его сразу же опубликовали. А на другой день редактор пригласила меня на ланч. И предложила сделать из этого рассказа роман.

Я сперва категорически отказывалась. Говорила, что не пишу романы, что я учительница. В те годы я говорила об этом с гордостью. Пишу короткие рассказы. Но! Я очень нуждалась в деньгах. Моя мама умирала от рака. Дети выросли. Я развелась с мужем. Жила в одной комнате. Издательство предложило аванс. Я не смогла отказаться, и быстро его истратила. Что же мне делать! Вынуждена была сесть за написание романа. Если бы не это обстоятельство, никогда не написала «Лестницу».

Писала я 9-10 месяцев. И на самых смешных страницах мои слезы пакали на листки. Я правильно сказала: «пакали»?.. Капали! Вот видите, мой русский язык!

Название «Up the down staircase» взяла из романа. Один из героев, очень строгий администратор, написал записку мальчику, который часто опаздывал. Я ее использовала, но как метафору. Школьник старается вверх, а школьная администрация толкает его вниз.

Помню, я тогда очень боялась. Преподавала в университете, думала, что после опубликования романа меня выгонят. Я сказала коллеге: на будущей неделе издается моя книга. Я в ней очень смеюсь над администрацией. Они могут лишить меня должности. Она утешила, ответила: Ну, кто в университете будет знать, что ты издала книгу. Никто!

А вышло все наоборот. В один прекрасный день, как лорд Байрон, я проснулась знаменитой. Роман вышел в 1964 году. Но все еще печатается, и продается. Эта «Лестница» до сих пор не заржавела.

А.Б. Писали ли вы после этого другие романы?

Б.К. Через 13 лет написала второй роман «Love, etc». По-моему, он гораздо лучше «Лестницы». Более глубокий, психологический. Это название придумал мой редактор. Роман этот уже про нас, взрослых, про разные аспекты любви. Вышло много экземпляров, но уже не 7 миллионов тиража, как у «Лестницы».

Была попытка сделать перевод «Love, etc» на русский язык, занималась этим известный переводчик Татьяна Кудрявцева. Назывался роман в русском переводе «Любовь, и так далее». Главный персонаж – русская, которая любит proverbs, пословицы. По-английски они звучат очень смешно. А по-русски – нет. И она не смогла закончить работу, не нравилось, что она делает. Жаль, очень хорошая книга.

После этого я писала только рассказы, эссе. У меня мало ... амбиций. Есть такое слово? Так вот, меня часто приглашал к себе редактор, предлагал написать про что-то. Но если мне не нравится, я отказываюсь. А сама не генерирую творческих идей.

А.Б. Когда вы организовали «Фонд Шолом-Алейхема», когда стали проводить ежегодные «Шолом-Алейхемовские чтения», воскрешая память о вашем великом дедушке?

Б.К. Долгое время я стеснялась: как можно быть американской писательницей и, одновременно, внучкой такой легенды. И потому долго писала под... псевдонимом. Правильное слово? Например, я называла себя: Изабел Винтерс, и так далее. Но когда вышла «Лестница» и критики очень добро о ней отозвались, писали, что у меня такой же юмор и гуманизм, как и у дедушки, я стала не просто читать, стала изучать его рассказы. Видеть, как это строится. Стала выступать, и всюду ощущала, как любовь к нему пакает и на меня. Я стала с гордостью говорить: да, я его внучка!

До этого я не знала, что имею талант выступать перед людьми. И вдруг увидела: люди слушают с большим интересом. Ощутила, что говорю плавно, остроумно. Так я нашла еще одну профессию: лектор-популяризатор. Хотя всегда была хорошей учительницей. Знаете, хорошие учителя должны быть немного актерами.

Примерно в это же время мы отдали в музей Шолом-Алейхема в Тель-Авиве документы и манускрипты, связанные с дедушкой. Я стала часто выступать, ездить по стране, выступала во многих странах мира.

А «Shalom-Aleichem Foundation» начался тогда, когда я вышла замуж за Сиднея Глака. Он президент этого фонда. Вы, кажется, были в составе его Совета директоров. Этот Фонд и устраивает еврейские фестивали в разных странах и городах, занимается переводом, изданием и популяризацией книг Шолом-Алейхема. Например, он издает на английском языке маленькие, очень недорогие, книжки с произведениями Шолом-Алейхема. Главное, чтобы идишкайт, еврейский язык и культура не пропали.

В сентябре этого года Сидней готовит очередной фестиваль в Киеве, затем – аналогичный фестиваль, при поддержке Эли Визеля, в Париже. И, кажется, готовится фестиваль и в Праге.

А.Б. В какие страны вас больше всего приглашают с выступлениями о Шолом-Алейхеме? И, на ваш взгляд, возможно ли возрождение идиш?

Б.К. В Америке, например, давно поставили прекрасный мюзикл «Fiddler on the roof». Правда, мама, когда увидела этот спектакль, сказала: «Это папа? Это не папа!». Но какие там замечательные песни. Есть в Америке и чудный еврейский театр, он ставит Шолом-Алейхема на идиш. Недавно узнала, что в нескольких американских университетах, и даже в High school, преподают идиш.

Я выступала в Монреале, там работает прекрасный еврейский театр, тоже ставит Шолом-Алейхема, и живет в городе много еврейской интеллигентной публики.

Конечно, в Израиле оттолкнули идиш, потому что нужен иврит. Но теперь многие евреи посылают детей в школы, где изучают идиш. Когда я приехала в Америку, тоже изучала идиш в школе. Но дома родители разговаривали только по-русски, и для меня идиш был, как иностранный язык. Сегодня я все понимаю на идиш, читаю очень медленно, а говорю, когда нужно.

Что касается возрождения идиш, как литературного языка, мы на это надеемся. Ведь существует такая богатая литература, столько талантливых писателей оставили свои произведения, написанные на идиш! Но я не пророк. Если бы я была пророком, я бы стояла на крышах домов и говорила людям что и как!

А.Б. Вы знаете, что многие еврейские общественные организации, родившиеся в период перестройки еще в СССР, называли себя именем Шолом-Алейхема. Например, Киевское общество, почетным членом которого вы являетесь и имеете членский билет под №1. Такие же были созданы в Львове, Харькове, Одессе, других города. Не возникала ли у вас идея создания международного культурно-просветительского центра им. Шолом-Алейхема для помощи и координации действий уже существующих в разных странах?

Б.К. Замечательная идея. Но как с ней справиться? Это не под мои силы. Расскажу об этой идее Сиднею, может быть он возьмется за нее!

А.Б. В каком состоянии сегодня «Шолом-Алейхемовские чтения», которые вы проводили каждый год?

Б.К. Шолом-Алейхем в завещании просил, чтобы вспоминали о нем с улыбкой, смехом и юмором. И я это делала много лет в этой квартире, где мы сейчас с вами разговариваем. Здесь собиралось по 90 людей. Было тесно. Теперь эти встречи проходят в синагоге, все могут прийти.

Я передала организацию «Чтений» моим племянникам: Кеннону - сыну Шервина. И Роберту Вейву – внуку Маруси, самой младшей дочери Шолом-Алейхема. Кеннон – известный в Вашингтоне адвокат. Роберт – живет в Лонг-Айленде, хорошо знает идиш. У Маруси было два сына. Один из них Митчелл Вэйв – отец Роберта Вэйва. Так что сегодня на «Чтения» собирается вся родня, и много приглашенных. Я мечтаю, чтобы эта традиция никогда не угасла, продолжалась, пока жив род Шолом-Алейхема.

А.Б. Наш разговор плавно перешел к истории жизни наследников Шолом-Алейхема. Расскажите о них. Пять лет тому назад вы меня познакомили с братом Шервином, его сыном Кеннаном и дочерью Кеннана – Карой, праправнучкой Шолом-Алейхема.

Б.К. О, Кара – чудесная девочка, у нее скоро батмицва, 13 лет. Изучает идиш и, я думаю, в будущем будет активно проводить «Чтения». Есть у Шервина еще один сын Кит, живет в штате Нью-Джерси. Он доктор. А сам Шервин, уйдя на пенсию из медицины, вдруг начал писать песни: слова и музыку. Он очень много уже написал, в основном, на английском языке. Шолом-Алейхем был очень музыкальным.

Наша мама Ляля тоже была писательницей. Она опубликовала более тысячи рассказов, и все, в основном, в газете «Форвертс». Когда она умерла, газета еще продолжала печатать ее оставшиеся рассказы, но уже фамилия «Ляля Кауфман» стояла в черной рамке.

Мой отец Михаил Кауфман, хоть и был врачом, был и поэтом. Писал стихи и поэмы на идиш, переводил Шолом-Алейхема.

Эрнестина уехала в Палестину с мужем Берковичем и дочерью Тамарой еще до революции. Тамара была активным сотрудником музея Шолом-Алейхема в Тель-Авиве, переводила книги дедушки на английский язык. У нее не было детей. Умерла Тамара около 6 лет тому назад.

Дети и внуки Эммы, третьей дочери Шолом-Алейхема, живут в Дании, в Копенгагене. Мы там были с визитом в ноябре прошлого года. У Эммы был муж Лева Файгенберг. У них было двое сыновей: Лона и Меир. Лона умер. У Меира, моего двоюродного брата, очень интересная семья, все – в театре. Меир был директором штатного драматического театра в Копенгагене. Датская королева Елизавета наградила его титулом knighted, то есть, он стал рыцарем Датского королевства. Это, как «сэр» в Англии.

Когда я узнала об этом, говорю ему: теперь я должна называть тебя «сэр Файгенберг»? А он мне отвечает, нет, Бэлочка, можешь называть меня просто: «сэр Меир».

Его жена Пия была актриса. Все его трое детей – в театре. Один сын Эмет, в честь Эммы, стал сейчас директором театра. Второй сын Герц – знаменитый писатель и драматург, пишет романы и пьесы. И дочь Роза, красотка, которая тоже работала в театре, теперь хочет стать учительницей. У всех у них есть свои дети.

А.Б. Кто-нибудь из них пишет на идиш?

Б.К. Нет, только по-датски. Они датчане, в полном смысле слова. Датские евреи. И все!

А.Б. Какова судьба Миши, первого сына Шолом-Алейхема?

Б.К. Умер, когда ему было 25 лет. И дедушка в завещании написал об этом событии: «умер и внес свой гроб в мое сердце». Думаю, что дедушку это событие убило. Я Мишу не помню. Только видела в дальнейшем его фотографии: красавец, и был очень умный. Но я помню второго сына Шолом-Алейхема – Нуму. Нума – это Норман Рейбен, художник. Вот здесь на стене его картины: это моя дочь, ей здесь 7 лет. А это – Париж. Он рисовал и Шолом-Алейхема. И был очень талантливым учителем живописи. Он жил в Нью-Йорке с моей бабушкой Ольгой, когда мы приехали. У Нумы был один, адаптированный сын. Нума уже давно умер. Сын жив.

А.Б. Мы не говорили еще о самой младшей дочери Шолом-Алейхема, Марусе.

Б.К. Маруся, потому что была самой младшей, служила всем как baby-sitter. И больше всего возилась со мной. В семье, в связи с этим, гуляет такой анекдот. Однажды мы направились к кому-то с визитом. Я подхожу к папе с мамой и спрашиваю: А где ваша Маруся?

Она тоже приехала в Нью-Йорк, тут жила, вышла замуж за Бенциона Голдберга, который писал на идиш и очень любил Шолом-Алейхема. Их семья была классической Шолом-Алейхемовской семьей.

Помню, у Маруси в доме на стене висела картина Шагала. И когда Шагал, в один из последних приездов, был в Нью-Йорке с новой женой. Дату не спрашивайте, не помню. Его первую жену звали Бэлла, может быть, поэтому он меня очень любил. Так вот, тетя Маруся устроила в его честь прием. Было много людей. Шагал был уже стар, глаза его слезились. Но он, все же, увидел на стене свою картину. Сразу к ней направился, снял, прижал к груди и сказал: - Маруся, я тебе отдам за эту картину любую свою другую.

Но Маруся уже знала его привычки, он часто так поступал, увидев свои картины в других домах, и сказала: - Шагал, повесьте это обратно.

А.Б. Где в Нью-Йорке Маруся жила, и какова судьба ее детей?

Б.К. Хорошо помню: она долго жила на Брайтоне вместе с моей бабушкой Ольгой. Один из сыновей Маруси Митчелл Вэйв, был директором «Jewish house and home» для пожилых людей. Теперь он на пенсии, живет во Флориде.

А.Б. Бэл, вы бывали во многих странах, где живут евреи, помнящие Шолом-Алейхема. Естественно, бывали и в Израиле. Как вы относитесь к тому факту, что евреи разбросаны по всему миру? Можно ли их объединить? Как оцениваете нынешнее положение Израиля и евреев в мире?

Б.К. Я была недавно в Аргентине, там очень много евреев. Маленькие дети в Буэнос-Айресе, когда узнали, что я внучка Шолом-Алейхема, подбежали, обняли за колени, заглядывали в глаза, словно я и есть Шолом-Алейхем.

В Нью-Йорке, когда мы в Манхеттене открывали улицу имени Шолом-Алейхема, к микрофону подошла старенькая женщина и сказала: - Я с Украины. У нас не было синагог, не было еврейских школ, но был Шолом-Алейхем. И потому мы знали, что мы евреи.

Но как можно соединить нас? Не знаю. Не знаю! Об этом можно только мечтать...

В Израиле я была несколько раз. Меня чудесно принимали. Это такой маленький кусочек земли, и сколько борьбы за него! Такое трудное время. Не знаю, не знаю...

А.Б. Как вы относитесь к секулярному и ортодоксальному еврейству, часто не понимающему друг друга?

Б.К. По-моему, для того, чтобы быть настоящим евреев, нет необходимости молиться каждое утро и иметь обязательную кошерную кухню. Это все ритуал. Главное, чтобы в душе было знание: я еврей. Главное: понимать, что такое еврейская культура, литература, история. Меня не беспокоит, когда евреи идут в синагогу только на еврейские праздники. Я несколько раз выступала в синагогах ортодоксальных евреев, но близких контактов у нас нет.

А.Б. Как вы проводите свободное время?

Б.К. Я все еще в свои годы танцую два раза в неделю с профессиональными партнерами. Люблю танго. Много выступаю и люблю аплодисменты. Если бы рядом кто-то аплодировал, я бы больше написала. Люблю людей, люблю вечеринки, бегаю в театр. И, вообще, живу! У меня много энергии. Пока. Но жить 120 лет не хочу, ибо сегодня у меня еще все свои зубы, а в 120 их уже не будет. Не хочу!..

Закончилось интервью. Бэл проводила меня до дверей дома, в котором со стен смотрят фотографии Шолом-Алейхема и всех его детей, внуков и правнуков, которых еврейская судьба разбросала по миру. А на полке стоят рядом книги бывших земляков: Шолом-Алейхема и Шевченко, «чтобы они подружились».

Может быть, книги договорятся и поймут друг друга быстрее, чем люди!

(журнал «Вестник» 14 мая 2003).

2.

И БЛАГОСЛОВЯТСЯ В ТЕБЕ ВСЕ ПЛЕМЕНА ЗЕМНЫЕ, (Б.Дижур).

Эти слова из Евангелия посвящены еврейскому народу. Не думал я, беседуя с Беллой Абрамовной Дижур, ставшей после эмиграции в Америку в 1987 году уже одной из старейших и талантливейших поэтов “русского зарубежья”, что разговор наш вдруг, внезапно, чрезвычайно неожиданно для меня, коснется не столько ее “еврейской судьбы” (на что я, признаюсь, больше всего надеялся), ее многолетнего творчества, уникального жизненного опыта, сколько приходу к христианству. На старости лет Белла Дижур, еврейка по рождению, неожиданно обрела веру.

Встреча наша состоялась 4 февраля сего года в ее доме на Ошеан Парквей в Бруклине. Полгода не решался я публиковать статью об этой неординарной встрече. Во-первых, потому что не разделяю ее убежденности, она (убежденность, граничащая с самопожертвованием) испугала меня. Во-вторых, потому что, как мне показалось, обретение веры стало для старейшей писательницы, мудрого и обаятельного человека, внешне очень похожего на сложившийся в моем представлении стереотип “идеше мамэ”, главной целью и смыслом жизни. А это – категория чрезвычайно личная. В-третьих, тема показалась мне очень скользкой, сложной, неразработанной, противоречивой, далекой от обывательского восприятия, понимания, с какой стороны не смотри на нее.

Но вот минуло 30 июля 1999 года – 96-летие старейшей русской писательницы Беллы Дижур. И я решил разговор наш опубликовать. Ибо понимаю, с одной стороны, по Вольтеру – “Встречает Сциллу тот, кто хочет избегнуть Харибды”. С другой, как утверждает древнейшая латинская поговорка: “Никого не обижает тот, кто пользуется своим правом”, а мы живем, слава Богу, в свободной стране.

Белла Абрамовна писала накануне эмиграции из России в стихотворении “Прощальный плач”, эпиграфом к которому выбрала строки Багрицкого “Мы ржавые листья на ржавых дубах”:

“Не лику Христову и не Иегове, тебе поклоняюсь Волшебное слово. Остаться б до гроба твоею рабой, но вот, я прощаюсь, прощаюсь с тобой”.

А еще раньше во вступлении к поэме “Януш Корчак” она говорит: “Не помню я ни песен синагоги, ни запаха пасхального вина, ни судных дней, когда взывают к богу, шепча таинственные имена ... Но где-то на пороге дальнем детства похрустывает тонкая маца, и древней крови смутное наследство еще живет в моих чертах лица. И голос крови мой покой смущает, он еще жив и говорит во мне...”

Когда мы встретились Белла Дижур, еще до того, как вдруг заговорила о вере, рассказала о своих “трех болевых точках”, оставшихся на родине: городах Ленинграде, Свердловске и Юрмале. С ними связана вся ее жизнь. Мы говорили о ее стихах, полных лиризма, боли и музыки. О ее еврейских корнях. О том, почему многим выдающимся деятелям русской культуры, например, таким, как ее сын скульптор Эрнст Неизвестный, приходится жить в иммиграции.

Белла Дижур с сыном Эрнстом Неизвестным, Нью-Йорк, Бруклин

Мы говорили о “еврейском русском патриотизме”, о котором писатель В. Аксенов в предисловии к избранной книге поэзии Б. Дижур “Тень души”, изданной уже в Америке, написал: “Он может быть не более истинным, чем русский корневой, но уж во всяком случае, он более пронзителен”.

Обо всем этом мы говорили с Б. Дижур в ее доме в центре Бруклина, далеко от Ленинграда, Свердловска и Юрмалы, но близко, очень близко к сотням тысяч ее соотечественников, оказавшихся волею судеб совсем рядом. И взвесив все “за” и “против”, решил я, оставив за кадром свои умозаключения, эмоции, ассоциативные воспоминания и чувства, дать слово лишь Белле Абрамовне Дижур.

- Действительно, Свердловск, а когда-то, и теперь снова, Екатеринбург, это город, где я училась в школе, где жили мои родители и где они похоронены. Где похоронен мой муж, с которым я прожила больше 50 лет. Где родились и выросли мои дети. Из этого города ушел на войну мой сын и туда же возвратился. Но родилась я в Киевской губернии, в городе Черкассы, откуда родители уехали еще в ту войну, гражданскую. Ибо отец работал на строительстве железных дорог на Урале и жил с семьей только зимами, а весной уезжал на заработки. А когда началась война, он побоялся нас оставлять и вывез на Урал. Шел 1914 год.

Окончив среднюю школу, я уехала учиться в Ленинград. Здесь прошли мои студенческие годы. Моя юная душа созревала именно здесь. Я очень любила этот город.

Юрмала же – последний пункт моей “советской” жизни, куда я уехала вместе с дочерью в 1979 году, похоронив мужа. Наш выбор был вызван надеждой на более легкий отъезд за рубеж из Латвии, нежели – из России. Но и здесь нам пришлось 7 лет прожить “отказниками”...

Да, я писала в своих стихах: “Чужие вокзалы, чужие кварталы, чужие наречья. Зачем они мне. Но что же нам делать с извечной опалой, с извечной опалой в родной стороне?” Это было вызвано тем, что когда началась борьба с космополитами, меня сразу же объявили оной со всеми вытекающими последствиями. В газете того времени написали о “группке космополитов”, в ней была и моя фамилия. Сразу же перестали печатать, затем – исключили из Союза писателей.

Когда началось “дело врачей”, к моему мужу-врачу, которого любили пациенты, они же перестали заходить из-за своего невежества. А когда уже в 1976 году уехал из России мой сын, я стала матерью “изменника родины”. Снова – опала в родной стороне. Так что огорчений было предостаточно. Мне это больно до сих пор.

В то же время, мой родной язык – русский. Дело не в стенах, и не в березках. Я могу жить где угодно, где угодно, но русский язык – моя родина. У меня было много друзей, достаточное число читателей, но та атмосфера, которая создавалась на моей родине вокруг евреев, меня, моего мужа, сына, дочери – касалась непосредственно, буквально.

Когда моя дочь окончила институт, а внешне она не похожа на еврейку и ее сразу почти приняли на работу, но когда она заполнила анкету, ей сказали: нет!

Конечно же, вся Россия жила в несвободе, но евреям было намного тяжелее других.

В то же время, я себя никогда не чувствовала чужаком в стране, в среде своих друзей, соседей, читателей. До тех пор, пока мне не дали это почувствовать. Мы стали отчуждаться от России только тогда, когда нас стали отчуждать от нее. Именно поэтому я писала: “Нас ветер истории носит по свету. Библейские страсти мы носим в сердцах”.

В то же время, я не знаю, что значит “быть евреем”, нет у меня ответа на этот вопрос. Я ближе к позиции тех, кто считает евреев представителями мировой цивилизации. Я знаю, что значит быть порядочным человеком, быть матерью, быть другом, быть милосердным... Но что значит “быть евреем” – не понимаю.

Да, когда я написала поэму “Януш Корчак” и Корчаковский комитет Западной Германии присвоил мне звание лауреата, я была полна гордости, что я еврейка. Почему? Потому что, если моих братьев преследуют, значит и меня преследуют. За что? Только за то, что я родилась еврейкой. А никаких других “грехов” у меня нет. Я одна из тех, кого преследуют. Даже если меня не повели в Бабий Яр, повели моих родственников-киевлян, у меня в Киеве было много родни. И, в то же время, я не знаю, не понимаю, что значит “быть евреем”!

Если это – вера в Бога, я и без того верю, что он – один для всех. Соблюдать еврейские праздники? Я не привыкла. Я любила 1 мая, Новый год. Есть кошерную пищу? Я ее ела, пока был жив мой дед, и мама готовила для него. Почему веками евреев “ветер истории гонит по свету” – я не знаю. На эти вопросы нет одного ответа, на него даже философы разных времен отвечали по-разному.

И что значит: “чувствовать себя еврейской мамой”? Я этого тоже не понимаю. Может быть, я и есть “еврейская мама”, если это означает любить своих детей. Я для них готова на все на свете. Если ради них нужно умереть, пожалуйста, я готова.

А в Израиле я никогда не была, не пришлось. Но желаю этому государству всяческого добра. Там у меня много друзей. И, вообще, я на стороне евреев, а не арабов, хоть совершенно не разбираюсь в политике.

Почему так несправедливо относятся к евреям в России? Я тоже не могу ответить. Даже более эрудированные политически люди не имеют ответа. Это – философский вопрос. Это – исторический вопрос. Я не философ и не историк, не знаю. И мы с вами вопрос этот не решим. Вы переоцениваете мои возможности. Могу только сказать: мне это больно осознавать.

Я не согласна, что Достоевский, или Гоголь писали антисемитские вещи. Ничего подобного не было. Допустим так: еврей в силу своего исторического положения не мог заниматься земледелием, крестьянством. Поэтому он торговал. Или был ростовщиком. Это вызывало соответствующую реакцию. И это же отражалось и в литературе. Вот и все.

Любой человек, не только поэт, имеет право на какие-то сомнения, противоречивые настроения. И если я в одном стихотворении чуть ли не отрицаю Бога, то рядом с ним у меня на столе лежит Библия, которую я каждый день читаю. Если я написала: “Не опасаясь божеского гнева, махни ему насмешливым крылом. Из рая так ушли Адам и Ева, блаженству предпочли земной содом”, это только одно из состояний, оно не выражает мировоззрения в целом.

Не могу не сказать главного: я приняла христианство, пусть это и звучит для вас, я это вижу, огорчительно. Но я знаю: Иисус был евреем. Я никогда не была атеистом в общепринятом понимании. Всегда знала, что есть Нечто более значительное, чем обыкновенное. Всегда знала, что невидимое – важнее видимого. Я никогда не соблюдала никаких еврейских традиций, потому что в нашем доме после смерти дедушки это не было заведено. Тем не менее, христианство всегда, я это понимала, насколько позволяла эрудиция, представлялось мне самой совершенной религией в том смысле, что она призывала не к мести, не око за око и зуб за зуб, а к милосердию.

Да, совершенно правильно, все это пришло в христианство из Торы, из иудаизма. Да, христианство взяло из иудаизма самое лучшее: люби ближнего, как самого себя, будь милосердным, не убий, и.т.д. Уже, будучи в Америке мне захотелось молиться Богу. И я попала в христианскую церковь, куда ходят и евреи. В церкви этой пастор начинал свою проповедь именем Бога Авраама, Исаака и Иакова. И я сознательно решила примкнуть к этим людям. Вот что я в связи с этим написала:

“13 июня 1993 года – день моего крещения. Решение принять христианство произошло не в результате внезапного озарения, а оглядываясь на свою долгую жизнь, я вижу следы многолетних раздумий, сомнений. Вспоминаю людей, книги, в разные времена имевших на меня влияние. Да, я оглядываюсь на прошлое вопреки библейскому предубеждению, полученному женой Лота, которая в тоске оглянулась на оставленные сокровища. Бог ко мне милостив, я не стала соляным столбом. Наверное, потому что не былое богатство рассматривала я, а путь развития души. Путешествующий по тайге оставляет зарубки на деревьях, чтобы по ним найти дорогу обратно. Моими “зарубками” служат стихи, написанные в разные периоды жизни. Они беспощадные свидетели моего пути. Строчки стихов как бы ступени, по которым, спотыкаясь, падая и поднимаясь, движется грешная душа. Так, сокрушаясь, что делаю это с большим опозданием, я перелистала свое поэтическое хозяйство. И обнаружила, что все написанное мною – звенья одной цепи. Цепочка длиною в целую жизнь.

Расположив эти звенья в хронологическом порядке, впервые увидела, что духовное содержание моих стихов в разные периоды жизни различно. Долгие годы я прожила в убежденности, что человеческая мысль – наивысшее достижение человеческого духа. Это началось в юности при первой же попытке познать мир. Поклонение перед наукой, гордость, всепостигающий разум человека – стали главной темой всего, что я писала. К тому же мистика атеизма и даже полное безбожие было той атмосферой, в которой жило мое поколение. Я сама занималась научными исследованиями и считала своим предназначением прославлять блистательных, неутомимых рыцарей науки. Стихи того периода были опубликованы в разных альманахах и моих авторских сборниках... Они свидетельствуют о поколении, которому не нужен был Бог. Но говорят они и о другом: о полной аполитичности автора, об отстраненности от бытовых тревог и трагических событий, потрясавших мир.

Между тем ничего из происходящего не обошло и мою семью. Устав от преследований и непонимания его искусства, уехал за рубеж мой сын. Вскоре после этого скоропостижно скончался муж моей дочери. А осенью 1979 года мы похоронили самого красивого, самого великодушного, смелого и правдивого человека на свете – моего мужа, отца моих детей.

Наша маленькая семья осиротела, будто весь город опустел. Жить нам стало невыносимо, и мы приняли решение переехать в Латвию, в надежде, что оттуда будет легче перебраться к сыну на Запад. 7 лет мы прожили в приморском городке Юрмала, ждали разрешения на выезд из Советского Союза. Это было нелегкое существование в качестве “отказников” со всеми вытекающими последствиями. Быт наш был зыбок, неустойчив. Мы жили как маленький кочующий цыганский табор. Но бытовое и психологическое неустройство для моей души обернулось неким чистилищем. Об этом свидетельствуют мои стихи. Я часами просиживала на берегу моря, прислушивалась к голосам прибоя и в них слышались мне совсем неприсущие прежде мотивы. Я будто освобождалась от продолжительной болезни...

В июне 1987 года я приземлилась в Нью-Йорке. Ощущение, что она еще жива – забытая идея божества, не покидала меня. Первое впечатление: вся Америка молится. Президент начинает речь именем Бога. Участники судебного процесса дают показания, положа руку на Библию. На каждом углу храмы: православные, иудейские, католические, мечети, молитвенные дома баптистов, адвентистов, пятидесятников. Но это лишь те, где молятся единому Богу, хотя по-разному называя его. А ведь есть еще и языческие служения. По Манхеттену разъезжают в открытых машинах индуисты в красно-желтых одеждах. Они сопровождают пение гимнов звоном бубенчиков. А где-то неподалеку от Нью-Йорка, слышала я, живет некий буддийский гуру, к которому еженедельно приезжают поклонники Будды.

В газетных объявлениях прочла я обращение эзотерического общества. Молодой его руководитель, который называет себя христианином, по своему толкует Библию, обучает медитации. Многообразие религиозных проявлений и веротерпимость американского общества поначалу восхитили меня, сомнения пришли позднее. Обнаружилось, что эта безудержная свобода нередко рождает злобные конфликты и столкновения.

Захотелось разобраться в клубке религиозных противоречий, в поисках ниши, где мне помогут найти ответы на множество возникающих вопросов. Я пришла в евангелическую церковь. Не приученная с младенчества обращаться к небесам, я еще не осмеливалась присоединить свой голос к хору молящихся. В смутных воспоминаниях маячила спина молящегося деда, отца моей матери, шелковое бело-полосатое облако над его ритмично раскачивающейся головой. Вместе с праведной душой верующего иудея из нашего дома улетел ангел молитвы. Никто в семье не молился и нас – детей к этому не принуждали. И теперь я мысленно обращалась к давно умершим отцу и матери с мольбою: как это случилось, что сами отошли от Бога и увели от него своих дочерей? Да, слова моей молитвы были еще неуклюжи, недостоверны, но как трепетало сердце, когда звучала ключевая строка христианской молитвы: “Да будет воля твоя”.

В этих четырех словах истаивали все мои многолетние убеждения, истаивали, как воск зажженной свечи. Каким беспомощным казалось теперь представление о силе человеческого эгоцентризма! Мировая гармония, выстроенная моим воображением, долго обходилась без Бога. Теперь переосмысливалась вся жизнь, во всем начинала я ощущать руку творца. И стихи, рвавшиеся из сердца, были совсем не похожи на все то, что я писала всю жизнь...

 

            ... Истончается время, дыханье, движенье.

            Увлажняется глаз, цепенеет рука.

            И какие-то длинные белые тени

            заслоняют лицо старика.

            Он сидит за столом, молодец молодцом,

            он еще балагурит о том и о сем.

            Он еще не в аду, не в раю, не в больнице.

            Но невидимый свет над висками струится.

            За сутулой спиною два белых крыла,

            и два ангела белых стоят у стола.

            Истончается быт и привычные вещи,

            уплывут невесомо в туман голубой,

            и появится сон – неожиданно вещий,

            белокрылым сияньем склонясь над тобой.

            Истончаются связи, и с дальним, и с ближним,

            и поток долголетья застыл на бегу,

            прерывает земное движение жизни,

            зажигает лампады на другом берегу...

...Вижу, что для вас все услышанное – чрезвычайно неожиданно. Но ничего не могу поделать! И, нет, не чувствую свой переход в христианство предательством по отношению к памяти дедушки и бабушки, всю жизнь искренне молившихся в синагоге. Не чувствую! Потому что я верю в Бога Авраама, Исаака и Иакова, в которого верят христиане. Христос еврей, и я еврейка. Еврейка была и еврейка – есть. И никакого предательства к вере моего дедушки с моей стороны нет. И если бы вы познакомились с моим пастырем по имени Арчил, вы бы узнали, что он – молодой грузин, принявший иудейство, сделавший себе обрезание, теперь является христианским пастырем.

Более того, я теперь, приняв христианство, приблизилась к своему деду, исповедовавшему иудаизм, намного больше, чем тогда, когда жила атеисткой и считала, что нам не нужен Бог.

И, нет, не предательство это по отношению к тем шести миллионам евреев, которые с молитвой ушли в бесчисленные “Бабьи Яры” во время войны. Я никого духовно не предала. Наоборот, я стала ближе к ним, ко всем иудеям, чем, когда была советским лектором, читала лекции о происхождении человека и земли с позиций марксизма. Теперь я полностью отказалась от этой ложной, вредной философии в той мере, в какой моя эрудиция позволила это сделать, и приняла единого Бога.

Да, я тоже знаю, что нынешний кардинал Франции Люстиже рожден евреем, что его родители сгорели в Освенциме, а он выжил, ибо в 13 лет (уже сознательным ребенком) был отдан в католическую семью, стал католиком и добился высокого сана. Да, он утверждает, что является еврей. Ну и что?..

Те люди, которые от имени христианства когда-то шли с крестовыми походами в Палестину, чтобы искоренить иудаизм, не христианами были, а варварами. Те люди, которые от имени христианской церкви обвиняли евреев в убийстве Христа, тоже были варварами, а не христианами. И когда еще 50-100 лет тому назад от имени христианства обвинялся иудаизм в грехах – это тоже варварство, невежество и преступление. Даже если люди, проповедовавшие это мракобесие, числили себя христианами. И сейчас есть много людей, называющихся христианами, но, на самом деле, они невежды, плохие люди. Я не в их рядах, отнюдь. Я в рядах тех, кто верит в Бога и верит во Христа.

Почему, зачем мне ходить в синагогу, если я верю во Христа? Да, я поздно пришла к этому выбору. А мой сын намного раньше стал неформально христианином еще в России, еще, будучи студентом. Мой сын – далеко не простой человек. Он учился философии, кроме того, что закончил художественную академию.

Моя дочь была советским человеком, не имела никакого представления о Боге. Напротив, имела большие склонности к мистицизму, буддизму. Но когда приехала в Америку, попала в группу евреев-христиан и уже здесь приняла христианство. Пришла к этому вместе с мужем-евреем, ленинградцем, талантливым режиссером, работавшим с Акимовым. Вот так.

Моему внуку, сыну дочери, 37 лет. Он признает, что Бог один, но единственным из всей семьи постится в Йом Кипур. Однако он не ходит ни в синагогу, ни в церковь, хоть мы его зовем к нам. Он учится и работает, пока еще – помощником врача, в больнице, где хозяин – верующий еврей. Он мой ангел-хранитель, очень серьезный и порядочный человек. Но, в религиозном плане, конечно же, человек темный. Увлекается только спортом, техникой и работой.

А внучка, дочка сына, живет в Москве с мамой – первой женой сына. Они обе – русские, христианки. Вот так.

И если говорить о том, что меня сегодня не удовлетворяет в религии, могу сказать: огромное расслоение, как христиан, так и евреев, на различные течения, группы, направления, часто не признающие один другого. Я этого не понимаю, зачем? Бог-то один.

Я раньше ходила в православную церковь, пока не познакомилась с Арчилом, он нас нашел. В православной церкви, как мне кажется, много языческого.

Я думаю, что все беды человечества от того, что пока еще христианство не стало доминирующей религией в мире. Без общего смирения и любви к ближнему невозможен мир и благоденствие. Я болею из-за того, что творится в России. Да и распад Союза – какое-то уродство, теперь мои друзья, оставшиеся жить в Латвии, не могут свободно полететь в Москву, или Ленинград. И наоборот. Но я не политик. И не философ. И думаю о более простых вещах. И призываю всех людей к смирению, честности, любви друг к другу. И желаю доброго здоровья…

Закончилась беседа с Беллой Абрамовной Дижур. В конце разговора в комнату вошла дочь Беллы, сказала: “Если вы выключите микрофон, скажу вам и я свою точку зрения о жизни, христианстве, иудаизме, о вере вообще. О том, что выстрадано десятилетиями раздумий!”

Я выключил микрофон. И выслушал эмоциональный монолог, полный огня и льда. Монолог, не терпящий сомнений. Все точки над “і” в нем были уже расставлены.

Закончилась беседа. Белла Абрамовна смотрела на меня библейскими глазами, полными боли и музыки, смеха и слез, таинственных искорок, то гаснущих, то вспыхивающих вновь. И когда я вышел из дому, она еще долго шла со мной рядом, заглядывая в глаза, словно “а идише мамэ”, сотканная из миллиона мерцающих звезд Млечного пути, загадочного и туманного.

 (журнал «Вестник», 23 ноября 1999)

3.

МОЯ МОЛИТВА – ЭТО СТИХИ, КОТОРЫЕ Я ПИШУ, (Б.Дижур).

В этом году 100-летие Беллы Дижур. Я позвонил. Белла Абрамовна хорошо помнила наш разговор в феврале 1999 года и пригласила снова в гости. Только предупредила: «Никаких фотографий, я плохо выгляжу и не хочу, чтобы меня такой видели».

Впрочем, оказалось, что Б. Дижур, невзирая на свой 100-летний юбилей, кокетничала, как все женщины. Ее глаза, память, энергичное и красивое лицо, были по-прежнему полны жизни и огня, несмотря на физические недуги. И позволила сделать фотографию.

Когда я готовился к этому интервью, вспомнил, как обескуражила она меня прежде своей проникновенной исповедью о принятии христианства. Как мучился я, долго не решаясь его опубликовать. И не ожидал, что меня снова ожидает шок. Оказалось, что Белла Абрамовна, также категорически, как прежде приняла христианство, порвала с ним и возвратилась к иудаизму. Уже и не знаю к чему готовить себя в следующий ее юбилей.

Поэт Б. Дижур родилась 30 июля 1903 года в Киевской губернии, в городе Черкассы, откуда родители переехали на Урал еще в 1914. В Свердловске окончила школу, затем – университет в Ленинграде. В Свердловске похоронены ее родители, похоронен муж, с которым прожито более 50 лет, выросли ее дети. Когда сына, известного скульптора Эрнста Неизвестного, выслали из СССР, Беллу Абрамовну исключили из Союза писателей, назвав «врагом народа». И в 1979 году она вместе с дочерью уезжает в город Юрмала, откуда только спустя 7 лет смогла эмигрировать.

С июня 1987 года живет в Нью-Йорке. А 13 июня 1993 года принимает христианство. Но сегодня – 2003 год. И наш разговор о том, что беспокоит Беллу Дижур, чем живет она.

Очевидно, прав писатель В.Аксенов, так написавший о «еврейско-русском патриотизме» Б.Дижур в предисловии к изданной уже в Америке ее книге поэзии «Тень души»: « он еще более пронзителен, чем корневой русский».

Итак, Белла Абрамовна Дижур.

А.Б. Сегодня, накануне 100-летия, какие думы и сомнения мучают вас, что главенствует в раздумьях о жизни?

Б.Д. За 100 лет, конечно, много было всякого. Но сейчас больше всего, и чаще всего, думаю о детях, их судьбе, их будущем. Слава Богу, не могу пожаловаться, что им плохо. Они, что называется, при деле. И у нас самые теплые отношения.

Сыну в этом году 79 лет. Живет в Манхеттене. Там и его мастерская. Много работает, делает то, что ему нравится. А что продается, то продается. Дочь по образованию педагог. И она человек очень тонкий, эмоциональный. Занималась не только педагогикой, но и искусством. Сейчас работает с детьми и очень их любит. А если говорить о ее религиозной направленности, то она вся ушла в иудаизм. Посещает группу, изучающую иврит и Библию. Ходит в русско-еврейскую библиотеку, читает такие удивительные книги, которые я в жизни не видела. Да мне они и не под силу.

Вы удивлены! Да мы теперь не ходим в христианскую церковь. Никто не ходит. Вся семья.

А.Б. Как! Вы меня снова сбили с ног. Почему так резко изменилось ваше отношение к христианству? Каковы мотивы?

Б.Д. Мне трудно на этот вопрос ответить. Я бы вообще не ходила ни в какие общины. Ко мне приходили люди. Впрочем, образ Христа мне остался симпатичен, хоть я живу, как светский человек. Моя молитва – это стихи, которые я пишу. Но есть и наши иудейские пророки... Одним словом, когда сын спросил самым серьезным образом, как бы я хотела быть похоронена, я ответила: только по еврейскому обычаю. Я еврейка! Хочу, чтобы надо мной прозвучала еврейская молитва. Почему так решила – не знаю. И до сих пор не знаю, что значит «быть евреем». И не знаю, почему им достается более других. Эти вопросы, по-моему, до сих пор не решены. Вам не понятно?

А.Б. Но 4,5 года тому назад вы были так непреклонны относительно своего крещения! Тогда мне было гораздо труднее понять. Что же случилось сегодня?

Б.Д. Отвечу, как думаю. Мне 100 лет. Из них 15 – живу в Америке. 85 лет – в России. Русская школа, русский университет, русский Союз писателей. Разве не могло это отразиться на моем духовном воспитании? Между тем, Библию я прочитала впервые в Америке.

Кроме того, я жила на Урале. Это вам не Одесса, и не Киев. Это край, где евреи очень ассимилированы, больше чем москвичи, или южане. И вот, приехала в Америку. Первое впечатление: все молятся. Много позднее поняла всю ущербность этого явления. Вот и потянуло к молящимся. Тем более что я приехала с ощущением, что все еще жива идея божества. Очень может быть, если бы мне встретились более образованные, я бы не пришла в христианскую общину. Вы меня поняли, или нет?

А.Б. Я пытаюсь.

Б.Д. Не так просто: объяснить, рассказать. Я и сейчас думаю, что если разделить человечество на верующих и атеистов, то я отношусь к третьей категории людей: сомневающиеся. Противоречивость мне свойственна, потому что... Ну, потому что я такая!

В конце концов, мне 100 лет, я прожила не одну жизнь. Одна – раннее детство на Урале. Вторая – студенческие годы в Ленинграде. Точно также и приход в христианство был определенным периодом моей жизни. Можно меня обвинять в непоследовательности. Но я и сама этого шага не понимаю.

Сегодня могу молиться богу, а завтра – легко написать стихи о язычестве. А затем – могу плакать, слушая Баха. Недавно нашла стихотворение, которое написала более 20 лет тому назад, когда меня пригласили в Баку. Оно никогда не было напечатано.

 

Договориться с господом заранее,

Чтобы родиться мне в Азербайджане,

но не в шумной, суетной столице,

а в одной из городских окраин,

где в пещерах каменных хранится

аромат оставленного рая.

                       Мне бы жить в эпоху мезолита,

                       Колдовать над тушами газелей,

                       Танцевать бы на священных плитах,

                       Так плясать, чтоб горы загудели.

                                               Нарисую раненого зверя,

                                               Лодку с рыбой, и скалистый берег,

                                               Сказочную птицу – великана,

                                               И быка, и дикого барана.

                                                                      Я колдую яростно и страстно,

                                                                      Наколдую славную охоту,

                                                                      Чтоб пылал очаг мой неугасно,                

                                                                      Чтоб не знать мне о еде заботу.

                                                                      Поднимайте выше голос трубный,

                                                                                  Голос грозный боевого рога,

                                                                                 Бейте громче в каменные бубны,

                                                                                  Славлю я охотничьего Бога!

Так кто же написал эти стихи: христианин, иудей, или язычник? Человек – сложная машина. Впрочем, также горячо, как я 4,5 года тому назад отстаивала свое вхождение в христианство, уже не могу отстаивать ничего другого, кроме сугубо личных вещей, связанных, например, с моими детьми. Не надо было мне так горячо когда-то говорить!..

В русской литературе бесконечна любовь к образу Христа. Помните, у Булгакова, например... Смирение – это очень трогательно. Но когда я стала читать иудейских пророков, они меня!.. Вы понимаете?

А.Б. А ваши дети: как они?

Б.Д. Все ушли из христианства. Впрочем, сын – особая категория, поговорите об этом лучше с ним. Дочь соблюдает все еврейские обряды. А я, увы, нет. В синагогу не хожу, но с удовольствием ходила, если бы могла физически. Что касается внука, сына дочери: он абсолютно современный молодой человек, ему 41 год. Он далек от любой религии. Купил отличную машину, моторную лодку. Заботится обо мне. Не женат, но у него есть женщина. Работает в медицине. Но одновременно научился очень хорошо собирать и починять компьютеры. Так что подрабатывает и на этом. У него золотые руки... Вообще, я бы хотела уйти от темы религии.

А.Б. Уходим. Вы говорили, что в вашей жизни было три болевые точки: Ленинград, Свердловск и Юрмала. Каковы они сегодня, изменились ли?

Б.Д. Ничего не изменилось. Если бы у меня была возможность сегодня куда-либо поехать, я бы поехала ни в какую Францию, Италию, а поехала бы в Ленинград, в Свердловск и в Юрмалу.

Я не политик. И негативно отношусь к распаду СССР. Для меня главное не политика, а моя семья, их заботы и здоровье. В Свердловске живут родственники мужа, я с ними до сих пор поддерживаю телефонную связь. В Ленинграде и Юрмале – друзья. А то, что было в СССР, отболело, ушло.

А.Б. Вы продолжаете писать стихи?

Б.Д. Пишу. Уже собраны стихи на новую книгу. Но, знаете, пускай дети решат, что с ней делать. Мне уже все равно: напечатают, не напечатают. Я с удовольствием дам вам несколько новых стихотворений. И буду рада, если их опубликуют. Но уже давно нет ощущения: ах, ах, как хорошо... Знаете, вокруг такая сложная жизнь, что тешиться такими вещами просто не хочется. И потом, я себя уже плохо чувствую, для меня и письмо написать – большая работа.

А.Б. Какие традиции вы считаете для себя незыблемыми, вне зависимости от состояния здоровья и настроения? Верите ли в приметы?

Б.Д. Все, что связано с семьей, для меня свято. И дни рождения моего покойного мужа. Когда было 100-летие со дня его рождения, я отметила дату стихами в память о нем. Это мои традиции. А в приметы, черная кошка, число 13..., не верю. Но, правда, есть в природе необъяснимое. Например, собираюсь позвонить дочери. Иду к телефону. И в этот момент раздается звонок: дочь звонит. Существует какая-то психическая энергия, которую не возьмешь руками, но она существует.

А.Б. Вы себя относите к людям с консервативным мышлением, или либеральным? И что для вас значит понятие: быть свободным?

Б.Д. Это в моих стихах: «я живу за околицей современности». Значит я консерватор, живу вне современности. И впрямь, я не понимаю современной пошлости. Не могу смотреть телевизор. Русские программы с очень низким вкусом.

Что касается свободы, для меня это – оставаться самим собой. Это естественный процесс, в какой бы стране вы не жили. Быть честным, порядочным. Делать свое дело. Даже Анна Франк, живя в неволе, писала то, что хотела. Или Я.Корчак как себя повел! Он оставался самим собой в последнюю минуту жизни. Думаю, настоящего художника, ученого, мыслящего и чувствующего человека, никакие кандалы не способны изменить, особенно, его суть, личность. Вы меня понимаете?

А.Б. Верите ли вы в пророков, которым можно доверять свою жизнь? Попадались ли такие мудрецы на вашем пути? Как вы относитесь к современной социально-политической жизни общества, мира?

Б.Д. Верю только в наших иудейских пророков. Современных – не знаю. Впрочем, Достоевский был пророком, предсказал «бесов». Большевики пришли, это «бесы». Но у меня нет в жизни человека, которому бы я верила, как пророку.

Очень болезненно воспринимаю все, что вокруг происходит. Каждый день думаю об этом. Чувствую, что положение в мире сегодня очень тяжелое, но оценивать не могу. Ничего не понимаю в этом!

Очень беспокоит судьба Израиля. Как там люди живут! Звоню к друзьям, а они, не смотря ни на что, живут. Растят детей, гуляют, ходят в концерты. Надежда, это большое дело! Но сказать, что будет с Израилем завтра, не могу. Не знаю. Я не пророк.

А.Б. Как вы относитесь к понятию «национальность»?

Б.Д. В этом есть что-то. Но дать рациональное объяснение не могу. Вы задаете очень сложные вопросы. Но я – простой человек, живущий своей домашней жизнью. Читаю книги. Слушаю музыку. Думаю о детях. Я не знаю ответа. Вот, например, чувствую себя еврейкой. Хоть и не знаю еврейского языка. Не соблюдаю еврейских обычаев. Вы меня поняли?..

А.Б. С кем-либо из писателей поддерживаете контакты? Кто вам помогал в жизни? Кого из поэтов любите?

Б.Д. Нет. Ни с кем. Все разъехались. Кто куда. Мне помог уехать из СССР Е.Евтушенко. Он был здесь у моего сына. А сейчас он собирает новую антологию русской поэзии. Он уже подготовил две антологии. Просил и у меня стихи. Я передала. Вот и все.

Думаю, что Евтушенко уже сделал свое дело. То, что на слова его поэмы «Бабий Яр» написал симфонию Д.Шостакович – одно это достойно звания настоящего поэта.

А люблю я из русских поэтов Арсения Тарковского, Анну Ахматову, конечно же – Мандельштама. Люблю поэзию Марии Петровых. Уже в Америке познакомилась с новыми русскими поэтами, живущими в иммиграции. Они присылают свои книги стихов. Вот они лежат на столе.

А.Б. Что мучает вас в жизни более всего?

Б.Д. Все, что меня мучает, в моих стихах. Конечно, есть и болевые точки, как у каждого человека. Это: самооценка, которая с годами меняется. Это: сомнения в прошлых поступках. Например, я теперь отчетливо знаю, что была недостаточно внимательна к родителям. Особенно казнюсь, когда вижу чрезвычайное внимание к себе своих детей. Думаю, что мой муж, удивительно добрый и мудрый человек, был добрее меня. С болью думаю об этом.

Мои родители были похоронены в Свердловске на еврейском кладбище. И мой сын даже поставил на их могиле очень красивый камень гранит-лабрадор с синими глазками. Мы туда ходили. Но однажды муж пошел один. Пришел и сказал, что больше туда не ходи. Хулиганы разбили камень. Надо было с кувалдой прийти, чтобы его разбить. А вскоре и само еврейское кладбище исчезло. И когда умер муж, я взяла немного земли с того места, где лежали родители, положила в могилу мужа, и на его памятнике написала их инициалы. Это все, что я могла сделать. И все это уже отболело.

А в остальном, я никого не убивала, никого не предала.

А.Б. Если бы был свободный и легко достижимый выбор, где бы вы хотели жить?

Б.Д. Мне все равно, в какой стране жить, лишь бы в лучшем климате. Лишь бы не было таких ужасных перепадов погоды, как в Нью-Йорке. Я – космополит, и в плохом, и в хорошем смысле. Да еще, хотелось бы жить среди друзей, вне зависимости от их цвета кожи. Вы меня поняли?

А.Б. Четыре с половиной года тому назад вы призывали людей к смирению, честности и любви друг к другу. К чему бы вы призвали людей сегодня?

Б.Д. Могу к сказанному лишь добавить: делать свое дело и оставаться самим собой. Если умеешь плотничать, плотничай. Умеешь писать стихи, пиши. И не вреди другому.

Закончилось интервью. Я выключил диктофон. И вдруг задавать вопросы стала она. Неожиданно оказалось, что у нас общие знакомые писатели, с которыми мы общаемся до сих пор: Белла Абрамовна – со времен 2-й мировой войны, встретившись в Свердловске, я – с 60-х годов в Киеве. А сейчас все мы в Америке!..

Как и прежде, Белла Абрамовна проводила меня к входной двери. Но теперь передвигалась, опираясь на специальную тележку. И смотрела все теми же глазами «еврейской мамы», полными боли и музыки, с теми же таинственными искорками-светлячками в глубине.

Выйдя на улицу, долго еще я продолжал с ней прерванную беседу, отвечая на ее вопросы. Но больше – на свои собственные, вызванные нашим разговором.

И мир сузился настолько, что стало страшно: как иллюзорно время и расстояния. Как скоротечна, и как бесконечна жизнь. Все зависит от того, с какой колокольни смотреть на нее. Может быть действительно: быть самим собой – наипростейшая, и потому, архинедостижимейшая мудрость, к которой надо идти 100 лет!

(газета «Форвертс», 11 июля 2003)

4.

ПОСЛЕДНЯЯ ИЗ МОГИКАН ИДИШИСТСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ, (Д.Хайкина)

Пока судьба не познакомила меня с Дорой Хайкиной, я слышал о ней, лишь как о старейшей еврейской поэтессе, одной из тех, кто к счастью, не погиб ни во время Второй мировой войны, ни после неё в ряду известнейшей плеяды деятелей еврейской культуры, убиенных 12 августа 1952 г. Она была близко знакома и почитаема выдающимися писателями Д.Гофштейном, Н.Лурье, Р.Балясной, М.Талалаевским, Б.Гусятинским, А.Каганом, М.Аронским, Г.Диамантом, И.Фефером... Её мужем был писатель И.Фаликман.

Она сопровождала в середине 30-х годов в поездке по Киеву Ольгу Михайловну Лоеву - жену Шолом-Алейхема. Она была дружна с А.Померанцем, известным американским писателем, корреспондентом еврейской газеты “Моргн-Фрайхайт”, закончившим в середине 30-х годов аспирантуру на кафедре литературы в Институте еврейской культуры АН Украины, где Д.Хайкина работала в отделе библиографии. Во время пребывания С. Михоэлса и И. Фефера в Америке в 1943 г. А. Померанц передал через них для Доры Григорьевны свою книгу публицистики, где был и очерк о ней, названный: “Младшая дочь еврейской литературы”.

Её первые стихи появились в издательстве “Пролит” в 1931 г. Затем она постоянно публиковалась в газетах, журналах, альманахах и специальных сборниках, которых вышло более двадцати. Первая же её книга стихов была издана в Киеве в 1938 г. Вторая - сгорела в Львове уже в типографии в первые дни войны. Затем её книги выходили в Москве и Киеве. И все - на языке идиш. Но многое из написанного было издано на русском и украинском языках в переводах известных поэтов: Л.Озерова, Ю.Найман, П.Шерешевского, Л.Костенко, В.Малышко, Д. Павличко, С.Тельнюка, П.Перебийниса ... Я не знаю ни одного крупного украинского поэта, который бы не переводил её стихов.

Когда в середине 80-х годов мы познакомились, я вдруг понял, что Д. Хайкина не только талантливейшая поэтесса, но и обаятельная “идише мамэ”. В ней столько тепла, спокойствия, мудрости, доброжелательности, скромности и такта! У неё такие грустные и смеющиеся, лукавые и мудрые, такие бездонные глаза, что трудно слушать её и смотреть, заглядывать в них и слушать... Я любил её, словно маму, которая так рано умерла. И не только потому, что все еврейские мамы очень похожи. Больше - из-за схожести судеб. Я любил слушать её стихи на идиш. Они звучали, словно фантастическая, парализующая душу и сердце музыка, когда кажется, словно тебя окунули в таинственную ауру вечности, никогда не виденных воспоминаний, не слышанных мелодий забытого детства. Кажущихся вмиг твоими родными, виденными и слышанными тысячи раз...

Я часто приходил к ней на Соломенку, поднимался по узкой лестнице безлифтовой “хрущевки” на пятый этаж дома №11, звонил в квартиру №32 и прислушивался, как она медленно и тяжело из-за больных ног шла по темному, узкому, заставленному вещами коридору к двери, медленно открывала её, начиная разговор уже на ходу ... О чем мы только не говорили! Не хочу заглядывать в дневники. Ибо тогда пойдет вовсе другой разговор. Сейчас же - интервью с Дорой Григорьевной, “интервью”, которое мы задумали через океан, по нашим письмам, по присланным ею воспоминаниям, которые она готовит отдельной книжкой.

Пятый год живет Д. Хайкина в Израиле вместе с тремя детьми и внуками. Болеет. Из дома не выходит. К ней приходят журналисты, телевизионщики, берут интервью, публикуют её стихи, воспоминания, заряжаются ее фантастическим оптимизмом и мудростью идише мамэ, прожившей огромную, тяжелую и счастливую жизнь.

Уже в Израиль ИВО прислал из Нью-Йорка найденную в архиве фотографию сотрудников и аспирантов Института еврейской культуры (его закрыли в 1937), сделанную в октябре 1934 во дворе института в Киеве на ул. К. Либкнехта, 9. Во втором ряду сверху стоит Д. Хайкина. А рядом: А. Померанц, Н. Забара, Г. Диамант, А. Гонтарь, Б. Слуцкий, Д. Нусинсон, М. Гарцман, Э. Спивак, М. Эрик, Г. Горохов, Р. Балясная... Никого уже из 190 сотрудников и аспирантов института нет в живых. Одна она осталась!

8 октября 1993 г. в день 80-летия Доры Григорьевны, когда она уже была в Израиле, еврейское культурно-просветительское общество им. Шолом-Алейхема провело в Киеве вечер, посвященный этой дате. Писатели читали стихи, рассказывали о встречах с Д.Хайкиной. А затем отправили юбиляру письмо, полное любви и поклонения к её таланту.

Я перебираю письма Доры Григорьевны, написанные на русском языке округлым, будто “катящимся” по мягкой весенней траве почерком. Смотрю на её рукописные стихи на идиш, остроконечные, колкие, стройные, словно морозные узоры на окнах, или зубцы остроконечных таинственных башен... И приглашаю её к разговору...

Мой дедушка Годе Лихтенштейн родился в Борисове, в Белоруссии. Он часто болел. Был раздражительным и суровым... Жили мы в Чернигове, где я и родилась. Дедушка содержал убогую бакалейную лавку, пропадая в ней с раннего утра до поздней ночи: может быть кто-нибудь зайдет за свечкой, или тульским пряником. И его семью преследовали несчастья. А последнее - совсем подкосило. В семье было 10 детей. И однажды в течение недели от дифтерии померло шестеро в возрасте от 5 до 14 лет. У моей бабушки Хаи была астма. Но она обшивала всю семью, вязала носки, варежки, шарфики, кофточки для четверых детей. Старшим был дядя Михель. И три девочки:- Эстер, средняя - мама, она родилась в 1881 г. и младшая - Гирша. Шифра, жена Михеля, занималась хозяйством: у нас была корова-кормилица, куры, утки, гуси, маленький огородик возле четырехкомнатной квартиры, которую мы арендовали. В 1915 г. была лютая зима. Бабушка заболела воспалением легких и скончалась. Ей было 63 года.

Дядя Михель не мог сам оплачивать аренду, и вынужден был перебраться в меньшую, двухкомнатную квартиру. А у него было четверо детей, и нам с мамой места не оказалось. С той поры началась наша бездомная жизнь: добрые люди пускали нас в чулан, закопелок, на кухню. А мама уходила на поденную работу: варила, стирала, убирала, ухаживала за больными и тем зарабатывала нам на хлеб. Когда мне было 2 года, отец оставил нас и уехал к родителям в Городню, это 30 верст от Чернигова.

От тяжелой работы мама по ночам начала кричать, будила хозяев. Она дергалась во сне, падала с узенького диванчика, на котором спала, задевала стол, стулья. И однажды мы снова оказались на улице. В другом месте все повторялось. Мама стала очень болеть. У нее началась острая депрессия. Она перестала подниматься с кровати, часто не замечала меня, словно не видела вовсе. Тетя Шифра и ее старшая дочь Маня настояли, чтобы мы пошли к раввину за советом, что делать? Они почти на руках дотащили маму (она ходить уже не могла) к знакомому раввину. Он выслушал нас и сказал: - Поезжай в Киев к Эстер и Гирше.

Тетя Эстер жила в Киеве и была замужем за Евсеем Шенфельдом, который служил бухгалтером у сахарозаводчика Зайцева. А Гирша чудом поступила в Черниговскую гимназию, закончила её с золотой медалью, и снова, чудом, поступила в Киевский университет Святого Владимира, стала присяжным поверенным! Но это отдельная тема.

После разговора с раввином мама воспрянула духом, словно выздоровела. И мы отправились в путь. Один балагула подвозил нас, затем другой, третий... Так от балагулы к балагуле, от одного заезжего двора к другому ... мы, наконец, добрались зимой 1918 до Киева. К тому времени началась революция, и дядя Евсей остался без работы. Но они, все-таки, нас приютили, у них была шестикомнатная квартира, мы расположились с мамой в одной из комнат в углу за пианино. И сидели там тихо-тихо. Мама была еще очень слаба и тетя Эстер кормила её. Приносила нам зеленую чечевичную кашу, она мне очень нравилась. И еще отдавала остатки обеда. Вскоре мама окрепла и тетки нашли ей работу, которой она занималась в Чернигове: починяла бельё, перешивала одежду, распускала порванные кофточки, шарфы, вязала носки, варежки, платки, ухаживала за больными, стирала, варила, убирала...

Однажды маме принесли уйму новых пустых сахарных мешков и предложили купить. Мама пошутила, сказала: - Вы что, думаете - я зарабатываю столько денег, что мне нужно их прятать в мешки? Но женщина объяснила: - Чем вязать из гнилых ниток, распустите эти мешки и вяжите веревочные туфли. Мама так и поступили. Теперь заказчики появлялись еще до того, как мама успевала закончить очередную пару.

К тому времени в Киеве появился трамвай. Я стала, как другие мальчишки, цепляться сзади и кататься на его “колбасе”. Но делала это, чтобы мама не видела. В одну из таких поездок мальчишки стянули за веревку дугу, трамвай остановился. Они убежали, а меня поймал мужчина, расспросил - кто я и что? Отвел к маме. Поговорил. А затем отвез в дом под названием “Очаг”. Это был дневной еврейский детдом, в котором нуждающиеся дети находились весь день: учились, ели, работали, развлекались. А ночевать возвращались домой. Оказалось, что одной из наших воспитательниц была племянница Давида Бергельсона. Там я пробыла 8 лет, с 1918 по 1927 год. Потом пошла в школу. Мне было 14 лет.

Училась я в еврейской школе №25. Там у меня было много друзей. Познакомилась и подружилась с Левой Гольденбергом, который в дальнейшем взял псевдоним Льва Озерова, прекрасный поэт. И я тоже в это время начала писать стихи. Поэзия - это прекрасно! Но не всегда дает средства к существованию... Кем я только не работала! Ткачихой и диктором на радио, бухгалтером и библиографом. И даже машинисткой в Кабинете еврейской культуры АН, открытом в 1946 г. и возглавляемым профессором Спиваком. Мы выпустили русско-еврейский словарь. Здесь работали необыкновенные люди, никого уже нет в живых...

У меня была интереснейшая жизнь. Встречалась с талантливыми, известнейшими людьми. Была знакома с тетками Ильи Эренбурга. Одна из них учила меня французскому языку. Встречалась с Генрихом Казакевичем, Давидом Гофштейном, Львом Квитко, Соломоном Михоэлсом... О многих из них пытаюсь сейчас написать... В 1932 г. в качестве сотрудницы я переступила порог Института еврейской культуры АНУ. И те 5 лет, которые проработала там до его закрытия, были прекраснейшими днями моей жизни...

Руководил Библиографическим отделом бывший боец Чапаевкой дивизии Гитерман. А в подчинении у него было 7 женщин. Старшая по возрасту - Рохл Добина, жена Шимона Добина, еврейского учителя, публициста, общественного деятеля, друга Шолом-Алейхема. В конце 20-х годов вышел в Москве в издательстве “Эмес” том писем Шолом-Алейхема. И в нем - много писем, адресованных Ш.Добину. В конце каждого - строка: “Привет Рохэлэ”. Я часто видела Ш.Добина в президиумах на различных литературных вечерах и слышала его выступления. А сейчас работала рядом с “Рохэлэ” - тихой, невысокой, скромной женщиной с большими карими грустными глазами, встречавшуюся с Шолом-Алейхемом.

Рядом с ней работала Иона Бодик, мы её называли “ходячая энциклопедия”, она по памяти могла назвать книгу, статью, журнал, автора, где те или иные сведения можно было почерпнуть. Её муж, ученый-этнограф Кадашевич, исходил пешком Биробиджан, его тайгу, реки, речушки и болота. Он заведовал Биробиджанским отделом в Институте. В нашей комнате у стены по соседству с дверью стояли два стола. За одним работала З.Шапиро, жена М.Шапиро, одного из пяти авторов Еврейско-русского словаря, который с огромным трудом, спустя десятилетия после написания, вышел в 1984 г. в издательстве “Русский язык”, когда уже никого из его авторов не было в живых. Однажды Зина в начале месяца рассказала “забавный” семейный эпизод. - Вчера я взяла продуктовые карточки и собралась в магазин “отоварить” хлеб. А Мойша направлялся опустить письмо в ящик. И предложил взять и хлеб. Я отдала ему карточки и сумку. Вскоре он вернулся с пустой сумкой и с письмом в руках... Оказалось, что вместо письма он опустил в почтовый ящик хлебные карточки на оставшиеся 28 дней месяца...

У противоположной стены работали три сотрудницы: Доба Нусинзон, Хэвэд Бердичевская и Сарра Шехтман. А у заведующего был отдельный кабинет. Доба была чрезвычайно красива, словно рафаэлевская мадонна. Она родилась в Гомеле, мать рано умерла, мачеха невзлюбила её, и в 1918 г. семнадцатилетняя Доба отправилась искать счастья в Москву. Ночевала она в Москве на вокзале и там познакомилась с двумя девушками, ожидавшими поезд на Малаховку: они ехали с путевками биржи труда на работу воспитательницами в еврейскую трудовую колонию. Доба поехала с ними. Их приняли на работу. В колонии жили дети-сироты, беспризорники, скитальцы, которых разметала по стране гражданская война и погромы. Познакомилась она там и с тремя сестрами-воспитательницами, как и она, младшая из которых - Фейга, вскоре стала женой Д.Гофштейна. Полюбила и Доба. Но безответно. И мы никак не могли понять её мужа, оставившего ее еще до рождения ребенка.

Хэвэд, работавшая рядом с Добой, почти никогда не улыбалась. Она была одинокой, болезненной женщиной. И к ней посетители обращались редко. И, как бы для компенсации молчаливой Хэвэд, рядом работала жизнерадостная Сарра. Она с семьей и родителями приехала в начале 20-х годов из Аргентины. Я любила слушать её рассказы о неведомой стране, о еврейской школе в Буэнос-Айресе, где она преподавала историю. Мне нравился её идиш, пересыпанный заимствованными испанскими словами, впрочем, как и мой - словами украинскими: дах, шлях, стеля, гостинец, доля, цвет...

Самой младшей в отделе была я. И работу мне поручали самую легкую и простую: обрабатывать газеты, писать формуляры и аннотации... Но больше всего я любила работать с материалами из газеты “Биробиджанер Штерн”, редактором которой в то время стал Генах Казакевич, в первые месяцы 30-х годов отправившийся в Биробиджан из Харькова, где он был редактором журнала “Ди ройте велт”, где и мои стихи публиковались. Я была знакома с Эмой - сыном Генаха Казакевича, он сам, и стихи его, мне очень нравились. Во время войны Эма был разведчиком. А позже написал прекрасные романы, повести, рассказы, киносценарии. Я дорожу памятью и дружбой с талантливыми сыном и отцом Казакевичами...

Однажды, уже после ликвидации Института, я встретила на улице поэта Абрама Гонтаря. Падал мокрый снег. Было холодно и грязно. Абрам говорил скованно, прерывисто, задыхался:- Только что был у нашего Института, я туда часто хожу гулять, тянет ... понимаешь?.. На мостовой стояла трехтонка с институтской мебелью, навалом лежали книги, рукописи, аппаратура. А тротуар завален карточками, формулярами. И библиотечными, и библиографическими... и на одной из них я узнал твой почерк - буквы, словно бисер, понимаешь?..

Теперь я все чаще и чаще вспоминаю Абрама Гонтаря, его умные и тревожные глаза, и все глубже понимаю его.

Перед войной мы жили в киевском доме писателей “Ролит” на ул. Ленина, 68. Он весь сейчас обвешан мемориальными досками с барельефами классиков украинской и еврейской литературы. А тогда еще этого не было. Мама выходила в парк выгуливать внуков и подружилась с другой бабушкой - матерью украинского поэта Андрея Малышко. Он в числе первых маститых (совместно с А. Корнейчуком, М. Бажаном, М. Рильским, П. Тычиной, Д. Гофштейном и др.) был награжден орденом. Они гуляли по парку, катили в колясках внуков и рассказывали друг другу о своей нелегкой жизни...

Помню, в воскресенье 22 июня 1941 г. я собралась на Галицкий базар, его еще называли “Евбаз”, купить клубнику, чтобы сварить варенье на зиму. А мама отправилась в магазин за сахаром. И очень быстро возвратилась, сказала испуганно: что-то в городе случилось, беспрерывно по улицам мчатся кареты скорой помощи, какая-то беда! Я вышла на улицу. И тут же объявили тревогу. Многие пешеходы решили, что тревога учебная, но, все-таки, вошли в парадное. Но какая-то женщина с противогазной сумкой на плече тревожно сказала:- Пост-Волынский горит, на рассвете разбомбили, камня на камне не осталось! А я то знала, это всего лишь в 5-7 минутах поездного пути по дороге на юг... Тут же возвратилась домой. А вскоре передали по радио речь Молотова...

А затем мы собрались в Союзе писателей, был митинг и 22 члена Союза, в том числе и мой муж, записались добровольцами на фронт. Начались повседневные бомбежки, сидения в бомбоубежище, по ночам над городом жутко зависали сброшенные фашистами ослепительные “люстры”. Началась и эвакуация, тайно, по ночам. Лично секретарь Союза писателей А. Корнейчук составлял списки очередников и предупреждал, чтобы не говорили об этом никому. Однако в нашем доме почти все об этом вскоре узнали. Каждую ночь в 2 часа во двор тихо въезжал автобус, не зажигая фар, и очередная семья уезжала на вокзал, а я, как и другие, стояла у окна, или выходила незаметно во двор, и мысленно прощалась... Наконец, 8 июля и я получила эвакуационный лист и помчалась счастливая домой, даже не заглянув в него. Наши вещи были давно уже уложены в чемодан и наволочку, ибо на семью разрешалось взять лишь 16 кг груза. И только дома с ужасом обнаружила, что в эваколист не была включена мама. Забыли!..

Я помчалась в Союз писателей. Там было людно, шумно, тревожно. С трудом пробилась к дежурным: это были писатели Торин и Костюк. И они в один голос ответили: вписать кого-либо в эваколист может только А. Корнейчук. Но его нигде не было... Я металась по зданию, теряя голову. Что делать? Наконец, набралась храбрости и позвонила А. Корнейчуку домой, мы были знакомы. Но никто не поднимал трубку. Я помчалась домой, и по моей просьбе звонил в разные концы Д. Гофштейн. Безрезультатно. И тогда я снова побежала в Союз, может быть, на мое счастье, кто-нибудь из начальства появится. Увы!.. Теперь уже дежурные не только не хотели разговаривать со мной, но даже отворачивались, когда я, в очередной раз, появлялась... Так я металась между домом и зданием Союза. А день кончался, наступала ночь. И этой ночью наша очередь эвакуироваться! Что делать!..

Мужа дома не было. Он был мобилизован вместе с другими писателями, рыть противотанковые рвы в Пуще-Водице. Мама смирилась со случившимся. Достала свой скарб из багажа. Сказала спокойно:- Значит, не судьба!.. Начался комендантский час. Но я, не зная на что, надеясь, снова помчалась в Союз. Там уже было пусто. Дежурные по-прежнему не обращали на меня внимания. И вдруг зазвонил телефон. Его взял Костюк. И сказал: - Здравствуйте, Андрей Самойлович!.. Меня словно подбросило, я подбежала к Костюку и, почти вырывая из его рук трубку, закричала:- Андрей Самойлович, Андрей Самойлович, это я - Дора... и заплакала. Он услышал, попросил меня к телефону, сказал:- Почему “Андрей Самойлович”, а не просто - Андрей, что случилось? Я рассказала. Он позвал Костюка и сказал, я слышала:- Впишите Дорину маму в эваколист. Костюк и ему ответил, что не имеет права. И тогда Малышко сказал:- Впишите на мою ответственность, утром я согласую этот вопрос с Корнейчуком. Ведь на всем свете у ее мамы есть только одна родная душа - Дора! И Костюк вписал... Я мчалась домой, ибо до прихода ночного автобуса оставалось около 2 часов, и думала, откуда он узнал, что у мамы никого больше нет на свете? Это его мама рассказывала ему историю жизни мамы моей, о чем она услышала, гуляя в парке, спасибо ей.

А “завершилась” эта история через 9 лет, когда мама, умирая у меня на руках, сказала:- Если бы не Малышко, ты бы уже давно выплакалась. А так - только начинаешь плакать... Это были её последние слова. Я рассказала Андрею о словах мамы. А он ответил, тяжело вздохнув:- Дай мне Бог всегда делать людям только хорошее!..

Теперь все чаще вспоминаю, словно было вчера, как перед эвакуацией вдруг раздался у нас тихий, робкий звонок. Мама открыла дверь. На пороге стоял Гершка Диамант, поэт божьей милостью. Он был грустен. Сказал: я еще днем зашел в “Ролит”, попрощался с Д. Гофштейном, И. Фефером, Н. Лурье... (он долго перечислял всех), а визит к тебе оставил напоследок. Завтра рано утром уезжаю, получил повестку... Прощай, пиши хорошие стихи. Я сказала: Не “прощай”, а до свидания! А он ответил:- Свидания не будет, мы никогда больше не увидимся. Я пошла его провожать. Мне было грустно. И я стала цитировать его стихи. “Ты придешь ко мне в порванных ботинках, а я скажу - у тебя порванные ботинки”. И он ответил, продолжая своё стихотворение: “мои ботинки порваны от любви ходить по земле”, (“Майне ших зайнен цэрисн фун либе арумгейн аф дэр эрд”)... Больше мы с ним никогда не виделись, а на мемориальной доске в Киеве в Союзе писателей появилось имя: “Гирш Диамант”...

Нас эвакуировали в Кустанай. Я работала столовой местной авиашколы, которую, кстати, много лет спустя закончил космонавт №2 Герман Титов. Воду в столовую возили трехтонной цистерной из Тобола, и я её перетаскивала ведрами на кухню. Муж ушел на фронт. Я не знала где он, он не знал где мы. Я написала письмо в Биробиджан нашему общему другу, писателю Бузи Миллеру. И вот однажды меня на кухне разыскала почтальонша, её звали Шура, сказала: “Тебе телеграмма, Дора Хайкина”. Оказалось, что Бузя переписывался с мужем, и связал нас. С тех пор, когда Шура приходила, а это было только по вторникам и пятницам, иногда она подходила и ко мне... И её теперь я все чаще и чаще вспоминаю, милая моя Шура, как сложилась твоя жизнь?!

В конце 1942 г. местную трехэтажную школу переоборудовали под госпиталь. Дом, где мы жили, забрали для медперсонала. Я с семьей перебралось в другую комнату. Наша новая квартирная хозяйка Фекла Ижак, красивая чернобровая солдатка, была родом с Украины, моя землячка. Однажды я возвращаюсь с работы, а в нашей комнатке исчезла кровать, в углу на чемодане сидят во всем зимнем “обмундировании” дети, и мама рядом - на чурбане, он заменял нам стул. Я расспросила маму, в чем дело. А затем пошла к Фекле. А она и говорит: Ты меня обманула. Я думала, что вы цыгане, и впустила вас. А вы - евреи! Я боюсь евреев. Я не сплю из-за вас по ночам, сижу с топором у своей двери, все жду, когда вы придете моих детей убивать! Лучше съезжайте от греха подальше... Так мы съехали. Военные из госпиталя помогли, даже железную солдатскую кровать подарили, огромная тогда редкость...

В Киев из Кустаная мы вернулись в мае 1944 г. Поселились в своей довоенной квартире в писательском доме. Уже позднее я была вынуждена переехать с детьми на Соломенку. И начала работать в Кабинете еврейской культуры... Никогда не забуду мое первое посещение Бабьего Яра. Меня привел туда покойный Яков Капер, удивительный человек. Это он подобрал ключи от замка, запирающего на ночь землянку, где немцы держали военнопленных, сжигавших в 1943 г трупы расстрелянных здесь евреев, и заключенные бежали. Немногие, правда, спаслись, единицы...

Тогда, летом 1944, Бабий Яр был таким, каким его видели обреченные на смерть евреи. Стояла жуткая тишина. Крутые песчаные траншеи и обрывы, густой колючий кустарник, запустение... Мы шли вдоль обрыва и ноги мои подгибались от ужаса, от страшного безмолвия и пустоты. - Вот там,- сказал вдруг Яков, указывая на незаметный клин возвышающейся земли, была наша землянка, за ней - вторая. А напротив, вот здесь, была “вахтштубе”- вышка с нацеленным на землянки пулеметом. Именно оттуда и скосили в ночь побега большинство нас - беглецов. Яков пошел вперед, стал носком ботинка расковыривать землю, и вдруг поднял детский, еще не истлевший туфелек, затем металлическую детскую кастрюльку, ее дужка торчала из земли... не могу об этом вспоминать, не могу говорить, нет сил... Мы возвращались из Бабьего Яра по той дороге, по которой три года тому назад прошли за три дня 100 тысяч евреев, но ни один из них не возвратился назад...

Однажды, в том же 1944 г. на пороге нашего дома вдруг появился молодой лейтенант во фронтовом обмундировании и спросил: - Вы Дора Хайкина?.. А я Григорий Березкин, из Минска!.. Я несказанно обрадовалась. Слышала раньше его фамилию в числе расстрелянных... И вот что рассказал мне Г. Березкин...

В начале 1941 г в Минске арестовали группу корифеев еврейской литературы, писателей Мойше Кульбака, Якова Бронштейна, Зелика Аксельрода, Айзика Платнера, Григория Березкина... всего около 20 человек. Изю Харика к тому времени уже растерзали в тюрьме. Начали “следствие”, намечалась белорусская ветвь “еврейского заговора”. Но началась война. Арестованные были так изолированы от внешнего мира, что даже не знали об этом... Однажды ночью всю тюрьму подняли и зверскими голосами стали кричать:- Выходи... Бегом... Скорее!.. Затолкали нас в огромную крытую грузовую машину, всех подряд. И сразу же поехали. В ночь. В неизвестность. Город был затемнен, ни одно окно не светилось, только иногда видны были контуры улиц и домов. Приехали в лес под Минском. Сквозь густые деревья едва видна была луна. Вокруг - очень много гэбистов, злых, ненавидящих нас, вооруженных автоматами. Было мрачно и жутко. Зелик Аксельрод оказался возле меня. И повторял, беспомощно прижавшись ко мне: “Ой, Гриша!.. Ой, Гриша”!.. Нас выстроили. Принесли из машины стол и стул. За ним устроился гэбист. И стал каждого подзывать и спрашивать: - За что сидишь?..

Тех, кто отвечал: За хулиганства, за воровство, изнасилование, грабеж, убийство… выстраивали слева. Кто отвечал:- Меня оклеветали... Я ни в чем не виноват... Я ничего не говорил плохого... За шпионаж... Отправляли направо. Мы с Аксельродом оказались, естественно, справа. Гэбист закончил сортировку и вдруг всем, кто стоял слева, дал команду разойтись и никогда на глаза не попадаться. И вся масса ворюг и убийц вмиг рассеялась. Тех, кто справа, тут же построили в несколько рядов и стали стрелять, в упор, с двух-трех метров, прицельно, в каждого. Сначала упал Зелик, его рука выпала из моей. И вслед за ним получил свою пулю и я. Потерял сознание... Очнулся, когда светало. Среди груды окровавленных тел. Гэбэшникам даже не было времени общей ямы выкопать. Рядом лежал Зелик. Мертвый. Я ощупал себя. Весь в крови: руки, лицо, одежда... Страшно болела голова. Оказалось, у меня отстрелена ушная раковина и кожа на щеке и виске разодрана пулями. Миллиметра не хватило! Я поднялся и побрел, не зная куда. Вышел на небольшое село, совсем недалеко. Добрые люди ни о чем не спросили. Сменили мою мокрую от крови одежду, смазали йодом, перебинтовали всю голову. Там, в этом селе, я только и узнал, что началась война...

Я ушел из гостеприимного села, в ближайшем городке разыскал военкомат и, уже поумнев, рассказал, что ранило меня во время воздушной тревоги, пиджак с документами потерял, не помню где и когда. Просил зачислить добровольцем на фронт. Мне поверили, не было времени тогда разбираться, не в Крым просился. Так я сразу же попал в батальон пехоты, дослужился до лейтенанта, стал писать во фронтовую газету. И судьба свела меня с Ихилом в далеком городе Люблин, в одно время пришли отмечаться в кабинет военного коменданта. Он то и дал Ваш адрес, когда я получил по ранению неделю отпуска...

Так я узнала об одиссее Гриши Березкина. Он жил у меня неделю, в Минск ехать боялся, ведь там все его считали расстрелянным...

Во времена “хрущевской оттепели” возвратились из тюрем и стали появляться на людях Рувим Лернер, Моисей Майданский, Хаим Лойцкер, Моисей Шапиро, Борух Вайсман и др. В 1964 г. в Киев приехал редактор американской еврейской газеты “Моргн-Фрайхайт” Пейсах Новик. Он встречался с уцелевшими еврейскими писателями, выступал на вечерах. Однажды он был приглашен в дом к писателю Аврааму Кагану, послушать главы из только что законченного романа о Бейлисе. Я и муж были тоже приглашены. На П.Новика и всех нас роман произвел огромное впечатление. А затем Елена, жена А.Кагана, и ее задушевная подруга Фейга Гофштейн пригласили нас к обеду. Мы засиделись до полуночи. А после произошел “забавный” случай. Большой группой пошли провожать Пейсаха к гостинице, и так случилось, что мы с ним отстали от остальных, увлеченные разговором. Спускались к Крещатику по пустынной Прорезной улице. И вдруг из подворотни к нам резко подошли трое юношей и потребовали:- Дай закурить! Я знала, что за этим следует. Не растерялась, сказала “курильщикам”:- Перед вами известный американский писатель, его сопровождает охрана, лучше бы вы шли восвояси. И они неожиданно по-солдатски отдали честь, приложив руки к непокрытым буйным головам, и мгновенно исчезли. А я долго не могла втолковать Пейсаху, что же произошло.

В ту ночь мы долго гуляли по ночному городу. И на площади Ленинского комсомола, не знаю, как теперь она называется, я показала Пейсаху место, где стоял обелиск в честь лейтенанта Шелуденко. Он первым ворвался в 1943 г. в город на танке, и в этом месте остановился, высунулся из люка, и был подстрелен снайпером... Мы стояли и смотрели на ночной Крещатик, не могу забыть и этой ночи...

Книжная фотография Доры Хайкиной, (к огромному сожалению, несмотря на десятки встреч, ни единого "живого" фото Доры Григорьевны у меня не сохранилось. Эта - единственная с дарственной надписью на книге поэзии "Сила притяжения. Стихи. Идиш. М., Советский писатель, 1990 - 224 с".)

А затем были будни, будни, будни...

Дорогой Александр Залманович, о себе лично писать почти нечего: много хвораю, выполняю законы природы. Познакомилась близко с больницами Израиля. Условия, лечение и отношение - лучше не придумаешь, но и здесь врачи не всесильны... Все, что вы пишете об “университетах эмиграции”, они такие же и здесь, увы!.. Передайте привет Бэл Кауфман, я встречалась и провела рядом несколько дней с ее бабушкой Ольгой Михайловной. Меня представил ей, ведя за руку, как школьницу, Ицик Фефер. Это случилось в большом, как вокзал, фойе Дома еврейской культуры на Крещатике, 15. Было очень торжественно. Она сидела на стуле в окружении толпы. Седовласая, красивая, величественная, как Екатерина Великая. И.Фефер подвел меня и сказал:- Ольга Михайловна, вы хотели познакомиться с достопримечательностями Киева! Дора Хайкина, талантливая поэтесса, одна из них.

Ольга Михайловна провела в Киеве 10 дней, остановилась у родственницы на улице Заньковецкого, номер дома я позабыла. И все 10 дней мы с ней почти не расставались, она приглашала меня с собой всюду: в концерты в ее честь, на спектакли, встречи... И часто мы просто гуляли по улицам. Особенно ей нравились прогулки по склонам Днепра... Разве можно это забыть!

Вы спрашиваете, как чувствует себя в Израиле еврейская культура? Она преподносится, в основном, на русском языке. Раз в неделю работает получасовая передача на радио о деятелях еврейской культуры... на русском языке. Авторы этих передач сделали заказ и мне, я готовлю им материалы. Естественно, не столько о себе, сколько об удивительных людях, с которыми была знакома. Любезно печатает меня в газете “Новости недели” бывший редактор “Биробиджанер штерн” Леонид Школьник. Периодически звонят сотрудники еврейской газеты “Нае цайтунг”, просят стихи. Посылаю и вам новую подборку стихов, может быть, в Америке они кого-нибудь заинтересуют, у вас больше газет и журналов на идиш.

Наш общий знакомый, бывший ответственный секретарь журнала “Советиш Геймланд”, Г.Эстрайх, ныне редактор журнала “Ды Пен”, издающегося в Кембридже, под Лондоном, также печатает мои стихи. Мне предложили издать в Тель-Авиве новую книгу стихов на идиш с дотацией издательства, но то, что нужно сверх дотации, пока не могу уплатить... И еще об одном. Маня Склянская (её две миниатюры вы напечатали еще в Киеве в газете “Эйникайт”) собирается послать вам для возможной публикации в Америке два рассказа покойного мужа, талантливого еврейского писателя Мози Кобрянского, написанные им, в буквальном смысле, на смертном одре. Мозю Кобрянского, в переводе с идиш, печатали украинские журналы еще до войны, его помнят!.. Крепко жму ваши руки... Дора Хайкина...

В заключение, несколько стихотворений Д. Хайкиной в переводе на русский и украинский языки.

 

                                   ЗАВИСТЬ. (Перевод В. Орлова)

                       Я себе завидую порой,

                       Я себе завидую одной,

                       Я своим завидую ногам,                                        

                       Хоть они болят по вечерам.

                       Сколько ими пройдено земли,

                       И вблизи от дома, и вдали!

                       Лет своих нисколько не стыжусь,

                       С завистью к морщинам отношусь,

                       Потому что каждая из них –

                       След невзгод и радостей моих.

                       Часто я завидую себе,

                       Я своей завидую судьбе,

                       И ночной бессоннице своей,

                       Мы теперь друзьями стали с ней,

                       И теперь-то, наконец, у нас

                       Появился времени запас.

 

                       Хорошо теперь живется мне –

                       Есть о чем подумать в тишине,

                       И припомнить все, на что, бывало,

                       Времени когда-то не хватало.

                        Я себе завидую одной,

                       Голове завидую седой,

                       Сердцу, у которого со мною

                       Почему-то нет еще покоя.

                       Ходит за мной зависть по пятам,

                       Я своим завидую годам,

                       Что ушли куда-то далеко,

                       С ними было трудно и легко.

                       Все, чем я жила, я не забуду,

                       Все еще по-прежнему в цене,

                       Даже что привиделось во сне,

                       ...Но я список продолжать не буду,

                       Чтобы не завидовали мне.  

                                                

                                  РИВЕ БАЛЯСНОЙ (перевод Л. Школьника)

                                                           Мы остались лишь вдвоем с тобой –

                                                           поэтессы, давние подруги.

                                                           Но одна – зимою ли, весной-

                                                           выйдет из назначенного круга.

                                                           А другая будет долго жить,

                                                           чтоб на “мамелошн” неубитом

                                                           продолжать работать и творить

                                                           вопреки наветам и обидам,

                                                           воспевать летящий с неба снег

                                                           и друзей оплакивать ушедших,

                                                           смерть свою не только на войне,

                                                           но и в стуже лагерной нашедших.

                                                           Та, другая, тоже будет петь

                                                           о садах цветущих и о звездах,

                                                           И сумеет оборвать лишь смерть,

                                                           Эту песню, теплую, как воздух.

                                                           Я не знаю, ночью или днем,

                                                           но узнают в одночасье люди:

                                                           в Киеве единственном моем

                                                           ни одной из нас уже не будет.

                       

КОХАНА (перевод на украинский О. Лукашенко)

Коли б мені тихо він мовив: ”Кохана...”

У юні ті роки, що вкрила імла,

Буття б повили моє світлі тумани,

Від щастя померти, напевне б, змогла.

Та слова цього не почула я, ні,

І старість судилася, певне, мені.

            Коли б поцілунками посеред ночі

            Опік мене – їм не було б і числа,

            Навік би у мене закрилися очі,

            Від щастя померти, напевне б, змогла.

            Лишилися обіч цілунки-вогні,

            І старість судилася, певне, мені.

Коли б моє ніжно погладив волосся,

Як я молода і красива була,

Упала б підкошена, ніби колосся,

Від щастя померти, напевне б, змогла.

Та зачіски він не порушив, о ні!

І старість судилася, певне, мені.

            Коли б поцілунки його і привіти,

            Хоч пошта в конверті мені принесла,

            Майбутні роки не зуміла б зустріти,

            Від щастя померти, напевне б, змогла.

            Та старість судилася дійсно мені,

            Конверт не дійшов і понині той, ні!

Вот, коротко, и все, о чем говорили мы в “интервью” через океан меж Хайфой и Нью-Йорком. Жизнь, сжатая в кулак, или рассыпанная в пространстве, словно млечный путь в теплую летнюю ночь, или солнечные блики над океаном. И то и другое манит, пугает, гипнотизирует...

В одном из своих стихотворений, переведенных украинским поэтом Д. Павличко, Дора Хайкина говорит о том, что помнит свое рождение. Помнит первые слова, которые сказала ей мама, впервые обнимая. Она сказала: “Доченька, звездочка моя, зачем я тебя родила”? А я ей ответила,- говорит Д. Хайкина,- не словами, конечно, но мама поняла: “Не знаю, мама”!.. Когда я писала стихотворение, действительно – не знала. Теперь – знаю зачем! Но именно теперь с ужасом поняла, что мама меня не слышит. Лишь образ её витает вокруг. И это моя наибольшая печаль.

(газета «Новое русское слово», 27-28 дек. 1997)



* Из книги публицистики А. Бураковского «СПОКОЙНО, ВЫ В АМЕРИКЕ!». Бостон,

M-Graphics Publishing, 2011, 647 C. ISBN 978-1-934881-63-7. С возможными вопросами можно связаться с автором по адресу: aleksbur@gmail.com.


К началу страницы К оглавлению номера

Всего понравилось:0
Всего посещений: 1402




Convert this page - http://berkovich-zametki.com/2012/Zametki/Nomer2/Burakovsky1.php - to PDF file

Комментарии:

Марк Фукс
Израиль, Хайфа - at 2012-02-25 09:10:30 EDT
Интересный материал. Спасибо.
Маленькое замечание: в части, касающейся встреч с Бел Кауфман, указано ошибочно:
«О, Кара – чудесная девочка, у нее скоро батмицва, 13 лет.»
На самом деле, Всевышний полагает, что девочки переходят возрастной рубеж в 12 лет и возлагает ответственность на них на год раньше, чем на мальчиков.
Еще раз спасибо. Мое замечание ни в коей мере не задевает ценности блестящей публикации и несет только информативный характер.
М.Ф.

Маша Кац
- at 2012-02-18 00:40:01 EDT
Замечательные люди и замечательный текст о них. Рука мастера!
Спасибо!