©"Заметки по еврейской истории"
август  2011 года

Евгений Майбурд

Из заброшенной рукописи о Карле Марксе

(продолжение. Начало см. в № 12/2010 и сл.)

Глава 12

Философия подлости

Хочу сиять заставить заново…

В.Маяковский

Большинство нижеприведенных высказываний Маркса относится к 1858-60 гг. Так уж получилось, что именно в этот период, когда у него не было своей партии, Карл Маркс много говорил о своей партии.

Мы уже имели и еще не раз будем иметь возможность заметить: многое в марксизме (и жизнедеятельности его творца), что на взгляд человека неискушенного выглядит непонятным, непоследовательным и даже необъяснимым, – оказывается не только объяснимым, но даже закономерным и логичным. То же самое следует сказать и о странности, связанной с упоминаниями о партии.

Указанный период 1858-60 гг. был насыщен бурными событиями, о которых мы успели кое-что рассказать. События группировались вокруг трех фокусов жизнедеятельности Маркса в тот период.

Первый фокус – издание «К критике политической экономии».

Второй фокус – фогтовская эпопея.

Третий фокус – охлаждение отношений с Фрейлигратом (почему это так важно – см. ниже).

Исторический фон событий – итальянская война 1859 г.

Совокупность событий вокруг перечисленных фокусов на указанном историческом фоне образует историко-биографический контекст, в котором необходимо рассматривать высказывания Маркса о своей партии. О первом и втором фокальных центрах мы уже говорили, о третьем мы вскоре расскажем, но сперва нужно вспомнить исторический фон событий.

Война Австрии с Францией (последняя – в союзе с королевством Пьемонта) назревала еще в 1858 г., и в начале следующего года ее неизбежность стала очевидной.

К этому времени Наполеон III уже заключил тайный договор с Пьемонтом (синонимы: Сардинское королевство, Cавойская династия) о войне против Австрии. При этом Пьемонт должен был получить австрийские владения в Италии (Ломбардию и Венецианскую область), а Франция – Савойю и Ниццу, две спорных пограничных территории.

В таком случае Пьемонт, присоединив всю Северную Италию, становился бы сильнейшим итальянским государством (с претензией на конечное объединение Италии), а Франция, присоединив две небогатые провинции с говорящим на южно-французском диалекте населением, приобретала бы естественную границу по альпийскому хребту.

Геополитический статус-кво в Европе сформировался Священным Союзом после падения Наполеона I и мало изменился за сорок лет после Венского конгресса. Но фактически Европа была уже не та.

Не та была Франция, пережившая Реставрацию, июльскую монархию, республику 1848-49 гг. и теперь выступавшая как Вторая империя.

Не та была Австрия, сильно одряхлевшая после 48 года, раздираемая брожениями в Венгрии и Италии.

Не та была Пруссия, укрепившая свой пангерманский авторитет в 1848 г. и теперь переживавшая, как и весь Германский союз, эру промышленного развития.

Не та была Россия после крымского поражения и бесславного конца Николая I, томившаяся в преддверии крестьянкой реформы Александра II, с польским нарывом в своем теле.

В первых числах 1859 г. Франция объявила Австрии войну, соответственно высказался Пьемонт, и обе стороны начали готовиться к военной кампании, которой предстояло развернуться весной и летом.

Для демократического движения Германии, в значительной мере находившегося еще в эмиграции, возникла неприятнейшая дилемма. С одной стороны – растущий велико-германский национализм и призрак наполеоновской империи способствовали проавстрийским настроениям и симпатиям. С другой стороны – победа Австрии означала бы укрепление Габсбургской империи и, соответственно, ее «естественного союзника» - России, в лице которой многим немцам все еще чудился николаевский «жандарм Европы». Подобный исход был бы также и ударом по венгерскому и польскому революционному национализму[1].

Многие пытались в этих условиях наметить какую-то оптимальную линию поведения для немецкой демократии в изгнании, в том числе, как было видно, Карл Фогт и Карл Блинд.

Пыталась это сделать и пролетарская партия в лице вождей этой несуществующей партии – Маркса и Энгельса. «Программа Маркса», о которой мы говорили выше в связи с его письмом Энгельсу от 6 мая 1859 г. (29/345), отражает в какой-то мере всеобщую сумятицу в немецких умах, ибо «программа» та есть не что иное, как констатация отсутствия какой-либо программы. Маркс (и мы еще не раз в этом убедимся) обладал замечательной способностью преподносить очевидную беспринципность как особого рода принципиальность.

Все-таки Энгельс в своей военной брошюре «По и Рейн» (13/233 – 281), покивав на обоих противников и не выказав симпатии к Австрии, в конце концов, высказался за ее победу (уступив Франции По, Германия уступит ей Рейн…). Отзыв Маркса о брошюре Энгельса:

…очень умно; прекрасно изложена и политическая сторона вопроса, что было чертовски трудно… (29/331)

Насколько мы можем судить, гораздо более определенной была позиция Лассаля: поражение Австрии безусловно желательно, ибо это освободит и Италию, и Венгрию; победа Франции не приведет к чрезмерному ее усилению, а мнимая угроза ее нападения на Пруссию – пережиток прошлых страхов перед империей Наполеона I. Маркс назвал все это (в письме к Энгельсу) «громадной ошибкой». Его биограф пишет:

Лассалю поэтому была в большей или меньшей степени непонятна тактика, которую рекомендовал Энгельс в своем сочинении. Насколько блестяще Энгельс доказывал, что Германия не нуждается в По для утверждения своей военной позиции, настолько спорным представлялся его вывод, что в случае войны следует прежде всего удержать По… (ФМ, 98)

Меринг и сам не может понять этой диалектики, поэтому он вынужден сослаться на какие-то «подпольные доводы», якобы имевшиеся у Маркса и Энгельса, и добавляет при этом:

Однако «подпольные доводы» друзей в Лондоне не столь ясны для нас, как Лассалевские, так как сохранились только письма Лассаля к ним, но не их письма к Лассалю. (Там же)

Письма этих месяцев к Лассалю от «друзей в Лондоне» (один из них, правда, в Манчестере) сохранились и опубликованы. Почти единственное, что есть там на интересующую нас тему (в письме Маркса Лассалю - о его брошюре - от 10 июня 1859 г.):

Относительно брошюры: отнюдь не мои взгляды и не взгляды моих партийных друзей в Англии. Впрочем, возможно, что мы выскажем наши взгляды в печати. (29/496)

После этого Маркс не писал Лассалю писем до 2 октября, когда война фактически давно кончилась. Вот и все о «подпольных доводах» в пользу диалектического отношения к Австрии и Франции. В конце концов, Меринг признает, что Лассаль оказался проницательнее и дальновиднее, чем Энгельс и Маркс, и резюмирует, по возможности смягчая выражения (подчеркнуто нами – А.С.):

Последние в данном случае поплатились за то, что до известной степени потеряли из виду положение дел в Германии и в некоторой мере переоценивали, если не завоевательные поползновения, то, во всяком случае, завоевательные возможности царизма. (ФМ, 300)

Но во время описываемых событий Маркс разбушевался не на шутку. Правда, бушевание то отразилось в его письмах не к Лассалю, а к Энгельсу. 18 мая 1859 г. он пишет в Манчестер:

Брошюра Лассаля – громадная ошибка. Появление твоей анонимной брошюры не давало ему спать. …Вообще же, если Лассаль берет на себя смелость говорить от имени партии, то на будущее он либо должен быть готов к тому, что мы его открыто дезавуируем, ибо обстоятельства слишком серьезны, чтобы церемониться, либо же … он должен предварительно столковаться с людьми, которые могут стоять и на другой точке зрения. Мы должны теперь непременно поддерживать партийную дисциплину, иначе все пойдет прахом. (28/350)

Какая партия? Какая дисциплина? Что пойдет прахом? ЧТО?

На первый вопрос неожиданно находим ответ. В том же письме. Будто подтолкнутый за руку каким-то ангелом-сатириком (ибо самому злопыхательному человеку трудно было бы выдумать такое совпадение), после бурных слов партийного пафоса, порассказав еще о том и о сем, Маркс описывает другу уже знакомый нам инцидент, когда он встретился с представителями Коммунистического рабочего общества:

я заявил им напрямик: наш мандат представителей пролетарской партии мы получили от нас самих, а не от кого-нибудь еще. (29/355)

Есть такая партия!

По-видимому, Лассаль впоследствии, задним числом, возвращался к вопросу об итальянской войне, потому что в ноябре того же года Маркс пишет Лассалю:

Но разреши мне сделать одно замечание. В скором времени положение снова может стать критическим. В этом случае в нашей партии должно иметь силу одно из двух: либо никто не должен выступать от имени партии, не посоветовавшись с другими, либо каждый имеет право выражать свое мнение, не обращая внимания на остальных...

(мы находим, что Лассаль как раз и воспользовался вторым «либо» - в чем же дело?)

...Последнее было бы, однако, нежелательно, так как публичная дискуссия внутри столь малочисленной партии (которая, впрочем, надо надеяться, своей энергией возместит то, чего ей не хватает в численности), при всех обстоятельствах невыгодна. (29/517)

Пожалуй, выясняется один «подпольный довод». Гнев Маркса вызван был тем, что Лассаль осмелился выступить самостоятельно, но как бы с позиций рабочего движения Германии, притом вразрез с мнением Энгельса.

Но тут опять неясность – в другом отношении. Маркс снова пишет о партии как о реально существующей организации. И снова он сам отчасти снимает эту неясность в одновременном же письме к Энгельсу:

Я воспользовался случаем, чтобы вкратце изложить Лассалю свой взгляд на итальянские дела…

(«итальянские дела» здесь - это самостоятельность Лассаля)

…и при этом заметил: если в будущем в такой критический момент кто-либо захочет выступить от имени партии, то имеет силу следующая альтернатива. Или он предварительно консультируется с другими или другие (эвфемистическое выражение для тебя и меня) имеют право, не считаясь с ним, высказывать публично свои собственные взгляды. (29/417)

Снова Маркс как будто подтверждает, что он да Энгельс – вот и все, что стоит за словом «партия». Раз, два – и обчелся. Буквально. Если это так, тогда нижеследующие строки (из письма к Фрейлиграту от 28 ноября 1859г.) суть, мягко говоря, кокетство:

… Наконец, что касается партийных соображений, то я привык к тому, что пресса забрасывает меня грязью за всю партию и что мои личные интересы постоянно страдают из-за партийных соображений; с другой стороны, я не привык также рассчитывать на то, чтобы считались с моими личными интересами. (29/521)

В последних словах – упрек адресату в связи с событиями, которых мы вскоре коснемся.

Итак, вопрос: Была в этот период на свете пролетарская партия Маркса-Энгельса или ее не было?

Вопрос не только важен, но и сложен. Как видели мы в связи с высказываниями о Фогте современных русских марксистов, даже профессиональные марксологи путаются в этом вопросе, говоря одновременно и о защите партии, и о борьбе за ее создание.

Мы стоим на том, что защита несуществующей партии – нонсенс. Может быть одно из двух: либо организация существует (тогда можно говорить о ее защите), либо организации нет в наличии (тогда нечего защищать, но зато можно бороться за ее создание). Третий вариант возможен, если партийной организации нет, но ее хотят или уже начинают создавать. Пожалуй, в таком случае уже можно было бы заботиться и о ее защите.

Однако каких-либо свидетельств организационной работы в указанном направлении (или даже намерения подобного рода) источники не обнаруживают. Наоборот, имеющиеся высказывания Маркса на этот счет не оставляют сомнений в том, что в рассматриваемый период он был далек от намерения создавать партийную организацию.

В ноябре 1859 г. Маркс писал Лассалю:

Я должен еще предварительно заметить, что с 1851 г. я не состою ни в какой связи ни с одним из официальных обществ рабочих, даже с так называемым коммунистическим. (29/508)

Покуда судьба готовит Карлу Марксу сюрприз от Карла Фогта, вызвавший необходимость «защитить пролетарскую партию», вождь этой партии сообщает, что у него нет никакой партии. Указана и дата – 1851 г. (формально еще существовал Союз коммунистов!).

За полгода до этого письма, в феврале 1859 г. Маркс более подробно распространяется на ту же тему в письме к Вейдемейеру. Старинный сподвижник по Союзу коммунистов образца 1848-49 гг. и почитатель Карла Маркса, Вейдемейер после революции, подобно многим ее участникам, эмигрировал в США, где поселился в г. Милуоки (Висконсин). В феврале 1858 г. Маркс получил от него письмо (судя по всему, первая весточка после эмиграции), на которое собрался ответить лишь год спустя. Теперь он пишет:

От связей – организованных – я отказался. Я считал, что они могут скомпрометировать немецких друзей. Здесь же – после подлостей, которые совершили по отношению ко мне болваны, допустившие, чтобы Кинкель, Виллих и прочие шарлатаны использовали их как орудие против меня, ...

(так излагается далекому Вейдемейеру марксова версия раскола Союза коммунистов, поддержки лондонским Коммунистическим обществом группы Виллиха (а не Маркса) и прочих событий, о которых мы теперь знаем больше правды, чем мог в те времена знать в Америке член немецкой колонии, питавшейся, вероятно, лишь слухами из Европы)

…я со времени кельнского процесса совершенно уединился в своем рабочем кабинете. Мое время было для меня слишком дорого, чтобы тратить его на напрасные усилия и мелочные перебранки. (29/468)

Было, конечно, не только уединение, были и интриги с чартистами, и какая-то возня в компании с Уркартом, ну да ладно. Не было только «немецких друзей» - кроме Лассаля, с которым возобновилась оживленная переписка без всякой опаски скомпрометировать берлинского адвоката, прогремевшего на всю Германию своим успехом в процессе графини Гацфельд [2], теперь вращавшегося в кругах немецкой аристократии и, как видно, также не помышлявшего о компрометантности своей связи с великим революционером современности. Переписка шла обычной почтой, без какой-либо конспирации в адресах и фамилиях.

Скандал с Союзом коммунистов и связанные с этим события (а также какие-то вещи из тех, о которых писал Фогт) действительно повлекли за собой почти полную изоляцию группы Маркса в кругах эмиграции немецкой и ненемецкой. Не считая нескольких верных ему пролетариев (таких, как В.Либкнехт, В.Вольф («Лупус») и Эккариус), из бывших своих сподвижников Маркс общался на равных лишь с Энгельсом и Фрейлигратом.

Фердинанд Фрейлиграт (1810-1876) – немецкий поэт-романтик, захваченный возвышенными идеями революции («свобода, равенство, братство!..»). В те годы он попал в орбиту Маркса и был, по-видимому, прельщен его образом и речами. Был членом редколлегии «Нойе Райнише Цайтунг» - органа Маркса («орган демократии»), эмигрировал в Лондон, при расколе Союза коммунистов остался в группе Маркса, заочно судим на кельнском процессе коммунистов, вероятно, находился в официальном списке политических преступников Пруссии; после амнистии 1861 г. вернулся на родину.

В лондонской эмиграции Фрейлиграт поначалу, как и большинство собратьев экс-революционеров, оказался в весьма стесненном материальном положении, которое отягощалось необходимостью содержать семью. В последующие годы, благодаря какой-то протекции (а может быть, и своему поэтическому имени) получил место в лондонском отделении Швейцарского банка, возглавляемого известным в то время швейцарским государственным и общественным деятелем Жан Жаком Фази.

Вероятно, Фази был лично знаком с Фогтом, но нет указаний на то, что Фрейлиграт был лично знаком с Фази.

Материальные дела Фрейлиграта поправились настолько, что он оказался в состоянии помогать Марксу в финансовом отношении. Помощь Фрейлиграта не носила форму подачек, как помощь Энгельса, но также играла важную роль в пополнении бюджета семьи Маркс. Глава семьи, сотрудничая в «Нью Йорк Дейли Трибюн», не должен был дожидаться денег по почте из Америки – они шли на имя Фрейлиграта, который кредитовал Маркса в счет его будущих гонораров.

Переписка Маркса и Фрейлиграта в годы эмиграции имела особый характер и особый смысл потому, что оба жили в Лондоне, постоянно общались домами и дружили семьями. В переписку они вступали, по-видимому, либо в периоды отъезда одного из них или охлаждения отношений, либо в силу особых соображений, по которым один был заинтересован иметь у себя письменный документ за подписью другого. Последний случай, в комбинации с охлаждением отношений, имел место во время фогтовской мобилизации Маркса и отчасти в связи с нею. Но началось это несколько раньше.

10 ноября 1859 г. предстояло отметить столетие со дня рождения Шиллера. Немецкие эмигранты в Англии готовились к этой дате. Предполагался торжественный вечер в Хрустальном дворце и основание института имени Шиллера. Юбилейным оратором был выбран Готфрид Кинкель, известный в то время немецкий поэт, романист и историк искусства, Во время революции сражался в отряде Виллиха (том самом, где адъютантом командира служил Энгельс), был ранен, взят в плен, судим, бежал из тюрьмы и эмигрировал в Англию).

Кинкель держался чисто демократических убеждений, что делало его совершенно несовместимым с идеями и целями Маркса. У нас нет прямых указаний, но, судя по перманентным злобствованиям Маркса в адрес Кинкеля, тот однажды чем-то очень досадил нашему герою (он дружил с Виллихом, но, впрочем, досаждать Марксу он мог просто широкой своей популярностью в кругах общественности).

Где-то в начале 50-х Маркс и Энгельс опубликовали о Кинкеле пасквиль совершенно – говорим с полной ответственностью – гнусного пошиба (памфлет «Великие мужи эмиграции», опубликован по-русски в 8 томе сочинений (8/247)).

К тому времени Кинкель уже бежал из тюрьмы Шпандау, где отбывал пожизненный срок.

Итак, канун великой даты. Подготовка к юбилею. И тут некий Бета (псевдоним) печатает в одном немецком журнале статейку, в которой, словами Меринга,

этот литературный поденщик Кинкеля превозносил напыщенным стилем поэтическое дарование Фрейлиграта и закончил статью низкой бранью по адресу Маркса. Этот злополучный виртуоз ядовитой злобы, писал Бета, отнял у Фрейлиграта голос, свободу и характер; поэт перестал творить с тех пор, как его коснулось дыхание Маркса. (ФМ, 310)

Как говорит Меринг, Маркс и Энгельс

были ввиду этого весьма неприятно поражены тем, что Фрейлиграт согласился выступить в Хрустальном дворце в качестве юбилейного поэта наряду с Кинкелем. (ФМ, 307)

«Поражен» был Маркс еще и другим обстоятельством – тем,

что кинкелевская банда позволила себе как нечто само собой разумеющееся не пригласить участвовать в комитете тех, кто слывет его (Фрейлиграта – А.С.) «партийными друзьями», и, таким образом, превратить все это в кинкелевскую демонстрацию. Он знал, что я наверняка бы не пришел. Но он не должен был допустить такого «остракизма» в комитете, в котором сам заседает… Фрейлиграт «лишь втайне» относится к нам как к своим друзьям, публично же идет рука об руку с нашими врагами. Поживем, увидим. (29/404)

Фрейлиграт возражал, что как-никак он немецкий поэт, а торжество в честь Шиллера есть событие более высокое, чем фракционные эмигрантские раздоры. Мы находим позицию Фрейлиграта столь же резонной, сколь чрезмерными кажутся нам требования Маркса в этом вопросе.

Не то нас удивляет, что личные амбиции и склоки были для Маркса важнее большого культурного события – политикан до мозга костей, он по-другому мыслить не мог. Удивительно другое: Маркс не видит, что в данном случае ситуация получилась довольно ироническая.

По-видимому, Маркс не замечал, что, оскорбившись заявлением Беты, он повел себя именно в духе обвинений Беты, оказывая нажим на Фрейлиграта, чтобы поэт, которого начали забывать на родине, из партийной солидарности отказался от редкой возможности выступить перед широкой аудиторией со своими стихами.

Кстати, по мнению Лассаля, который и сам был не чужд музам, «кантата» Фрейлиграта оказалась лучшим из всего, что прозвучало на юбилейном вечере. (ФМ, 308) Однако Маркс был сильно раздражен поведением Фрейлиграта, а Энгельс, в таких случаях спешивший поддакнуть другу из своей манчестерской конторы (возможно, и ревнуя его к лондонскому соседу), высказался так:

Дорогой Мавр!

Фрейлиграт действительно заслуживает того, чтобы его проучить как следует, и, я надеюсь, случай к тому представится раньше, чем закончится шиллеровская канитель (или похмелье после нее). Это поэтическое тщеславие и литераторская навязчивость в соединении с угодливостью – все это действительно противно… (29/405)

Такой угодливости не смог вынести даже верный, но субъективно честный Меринг: он назвал последнюю фразу Энгельса «преувеличением»! (ФМ, 308)

Однако, что бы это значило – «проучить»? Как можно «проучить» человека, который не зависит от тебя, но от которого зависишь ты сам? Нет ли также и в этих словах Энгельса некоторого преувеличения?

В том-то и дело, что нет.

Оказывается, Маркс действительно мог бы «проучить» своего приятеля-благодетеля. Чтобы эта возможность проявилась и стала реальной угрозой, понадобился фогтов скандал, когда на порядком уже охлажденные отношения Маркса и Фрейлиграта был вылит еще один холодный ушат.

В описываемые нами дни лета-осени 1859 г., параллельно событиям в Лондоне разворачивались известные нам события в Аугсбурге. Окружной суд рассматривал иск Фогта против аугсбургской «Альгемайне» в связи с публикацией там подметного письма «Предостережение», полученного из Лондона от В. Либкнехта. Как известно, редакция газеты немедленно снеслась по этому вопросу со своим лондонским корреспондентом. Либкнехт послал им какое-то – по-видимому, невнятное – объяснение, на основании которого редактор упомянул на суде имя Фрейлиграта в числе сотрудников марксова листка «Фольк».

Когда в Лондон поступил номер «Альгемайне Цайтунг» с отчетом о процессе, Фрейлиграт послал туда короткое заявление, что он сотрудником «Фольк» никогда не был и что ему приписали, без его ведома, участие в кампании против Фогта. В частности, там говорилось, что у него есть только одно письмо от Фогта, где нет ни одного слова в подтверждение версии о попытке подкупа. (29/417)

Одновременно послал свое заявление в ту же газету и Карл Блинд. Политическую тенденцию Фогта он «безусловно осуждал», но полностью отрицал свое авторство листовки «Предостережение».

Кругом выходило, что за склоку ответственен один лишь Маркс. Это его, по-видимому, и взбесило, ибо, как подметил и Герцен, Маркс очень не любил нести личную ответственность за свои публичные акции сомнительного свойства. В его ноябрьских письмах к Энгельсу содержатся резкие отзывы о Фрейлиграте в связи с его поведением в дни шиллеровского юбилея и заявлением в «Альгемайне». Здесь и подозрения в двурушничестве, и обвинения в бесхарактерности, в лицемерии, в тщеславии, в равнодушии к друзьям. Почему-то на Фрейлиграта возлагается даже часть вины за неуспех «К критике политической экономии» (а именно – в связи с тем, что пресса заговорила о его кантате!) и, соответственно, за страдания фрау Маркс.

У этого человека нет и намека на дружеские чувства. Иначе бы он видел, как страдает моя жена и как много этому еще способствуют он и его супруга. Как фальшиво и двусмысленно ведет он себя и в партийных, и в личных делах, –

заканчивает Маркс свою филиппику и продолжает:

И все же я не могу, не должен доводить дела до открытого разрыва с этим молодчиком. Через него идут векселя на «Tribune», и я должен каждый раз рассматривать это как любезность (хотя он для себя, а не для меня раздобыл благодаря этому кредит у Бишофсхейма). Иначе на меня бы снова свалились заботы о том, как получать деньги от «Tribune». С другой стороны, Кинкель и компания – вся вульгарная демократия (включая и г-жу Фрейлиграт) – ничего так не желают, как чтобы этот скандал произошел. Уже по одному этому теперь это еще не должно случиться. Правда, мне будет трудно молчаливо проглотить все эти подлости. (29/415)

Фрейлиграт, напоминаем, давал Марксу деньги взаймы (без процентов) под будущие гонорары от «Tribune». Какая же тут любезность... Вот если бы он раздобыл кредит специально для Маркса... Тогда что? Не знаем...

Маркс ни в коем случае не желал допустить, чтобы именно в этот период Фрейлиграт от него, как у нас говорят, отмежевался. По поводу отмежевания Фрейлиграта от листка «Фольк» и от кампании против Фогта, Маркс пишет в следующем затем письме в Манчестер:

Хотя Фрейлиграт, с одной стороны, совершенно необходим мне для выписывания векселей на Нью-Йорк, а с другой стороны, я не хочу разрыва с ним из политических соображений, и, наконец, при всех его недостатках я его лично люблю, все же мне не оставалось ничего другого – и это было безусловно необходимо, – как направить ему формальный протест по поводу этих строк. Ибо кто мне поручится, что он не напишет то же самое Фогту, а тот не напечатает этого?

И дальше:

…До сих пор я еще не получил от него ответа, хотя он имеет обыкновение отвечать немедленно. Весьма возможно, – и это было бы крайне неприятно, – что он использует этот случай, чтобы порвать старые, давно уже, по-видимому, тягостные партийные отношения. (29/417-418)

В ответном письме Энгельс со всем соглашается и все одобряет. (29/419)

Вскоре Маркс сообщает ему, что от Фрейлиграта пришел ответ и даже приводит целиком копию (держа оригинал при себе).

Из текста письма Фрейлиграта, которое мы имеем возможность читать благодаря Марксу, включившему его в свои сочинения, выявляется позиция поэта в описываемой истории. Он возмущен бесцеремонным поступком Либкнехта, упомянувшего его имя в связи с «Фольк» без его согласия. Намерение Маркса выступить с заявлением против Беты Фрейлиграт считает его личным делом, к которому сам иметь отношения не желает. В конце сообщает, что намерен выступить еще раз с категорическим отказом от своей причастности к скандалу с Фогтом. (29/422)

В том же письме к Энгельсу Маркс приводит и текст своего ответа Фрейлиграту. Где краткость не стала помехой обилию завуалированных упреков, прозрачных намеков и замаскированных угроз. Ответ заканчивается той лицемерной фразой о жребии одного Маркса сносить поношения врагов за всю партию – что мы уже цитировали ранее. А после всего – под занавес – приписка:

На это Фрейлиграт ничего не ответил, и я, точно не знаю, в каких мы теперь отношениях. (там же)

Фердинанд Фрейлиграт

Когда в Англию пришло известие о книге Фогта про его неудавшийся процесс против «Альгемайне», Маркс при встрече с Фрейлигратом попросил (на наш взгляд, это напоминает провокацию) «одолжить» ему эту книгу, которую он «тщетно искал во всех книжных магазинах и которую, конечно, тебе послал твой друг Фогт». (30/13)

Фрейлиграт ответил, что Фогт ему не друг и брошюры у него нет.

Между тем события разворачивались. Маркс посылает в редакции немецких газет свой «циркуляр» о Блинде (с доводами в пользу его авторства листовки «Предостережение»), и один экземпляр – Фрейлиграту.

9 февраля 1860 г. Маркс сообщает Энгельсу:

Подлее всех ведет себя толстобрюхий филистер Фрейлиграт…

(цитировано в предыдущей главе)

…Разве он забыл, что в моем распоряжении более 100 писем от него? (30/26)

Это по поводу «проучить». Вот, оказывается, каков был инструмент Маркса для давления на Фрейлиграта: угроза диффамации. 13 февраля, оттуда же – туда же:

Г-н Фрейлиграт, которого я основательно скомпрометирую (сохранив внешнюю благожелательность) даже не сообщает о получении посланных ему вещей. (30/32)

Дело в том, что 8 февраля Маркс написал Фрейлиграту из Лондона в Лондон следующие любопытные слова:

Дорогой Фрейлиграт!

В качестве твоего старого товарища по партии и старого личного друга… (30/362)

(нет-нет, это не лицемерие, просто – на случай вынужденной публикации…) –

И, после небольшого меморандума о последних событиях – разумеется, адресат и без того был в курсе всего, что его интересовало, – следует текст показаний наборщика Вие у судьи.

О том, каким способом были эти показания получены, Фрейлиграту, разумеется, не сообщено.

Мы должны все время помнить, что в это время Маркс совершенно не доверял Фрейлиграту и допускал возможность опубликования своей с ним переписки (как это было сделано им со многими другими письмами – к себе и от себя – в памфлете против Фогта; как мы понимаем, Маркс оставлял себе копии своих писем).

23 февраля Маркс еще раз пишет Фрейлиграту:

Дорогой Фрейлиграт!

Пишу тебе еще раз, притом в последний раз, по делу Фогта. Ты даже не подтвердил получения моих первых двух писем, что ты сделал бы по отношению к любому филистеру. Я не могу поверить, чтобы ты мог вообразить, будто я хочу добиться от тебя письма с целью его опубликования…

(да кто ж такому поверит? да разве может такое прийти кому-то в голову?)

…Тебе известно, что у меня есть не менее двух сотен твоих писем, в которых достаточно материала, чтобы – в случае надобности – установить твое отношение ко мне и к партии…

(Энгельсу называлась цифра 100, а сколько на самом деле? И как «установить отношение» по письмам, если не путем публикации их? И какое отношение к Марксу и к партии будем устанавливать «в случае надобности», если не не самое преданное? Вот как он мог скомпрометировать адресата – дружбой с самим собой!)

…Я пишу тебе это письмо потому, что ты, как поэт, да к тому же еще и очень занятой человек, ошибаешься, по-видимому, относительно значения процессов, возбуждаемых мною в Лондоне и Берлине…

(Опять напоминаем, что Фрейлиграт вовсе никак не выразил своего отношения к этим процессам против газет (о клевете – в связи с перепечаткой отрывков из книги Фогта) и даже своего к ним интереса, ибо на письма Маркса не отвечал; следовательно, и это пояснение Маркса рассчитано, как видно, на публику - на случай той самой надобности)

…Они имеют решающее значение для исторического оправдания партии и для ее будущего положения в Германии; значение берлинского процесса увеличивается еще тем, что одновременно с ним состоится процесс Эйххофа-Штибера, в центре внимания которого будет кельнский процесс коммунистов. (30/373)

Фрейлиграт не должен забывать, что никто не забыл, что он был заочным обвиняемым на кельнском процессе коммунистов.

Эйххоф – немецкий социалист (какой еще социалист, что мы о нем знаем?). Незадолго до того он опубликовал в еженедельнике Кинкеля [3] «Германн» серию статей против прусской полицейской системы. Начальником прусской полиции в это время был Штибер – в свое время главный свидетель обвинения на кельнском процессе коммунистов.

За свои статьи Эйххоф был привлечен к суду. Владелец «Германна» Юх обратился к Марксу за материалами против Штибера Как мы понимаем, Маркс имел за душой лишь то, что было им в свое время опубликовано в «Разоблачениях о кельнском процессе коммунистов», но с Юхом держался дружелюбно, ибо «Германн» оставался единственной немецкой газетой в Лондоне и было бы крайне неприятно стоять безоружным против фогтовской банды здесь, на нашей собственной территории. (30/13)

Между прочим, знакомство с Юхом принесло ценный плод: от него узнал Маркс о нечистом прошлом наборщика Вие, что создало базис для шантажа последнего. Взамен Юх получил от Маркса … совет (вызвать в суд бывшего полицейского агента).

Лассаль – то ли адвокат Эйххофа, то ли просто болельщик – предложил Марксу приехать в Берлин и выступить на суде свидетелем защиты.

Маркс отказался это сделать, причем мотивировка отказа представляется нам – при анализе его ответа Лассалю от 2 июня 1860 г. – не очень убедительной. Прежде всего, письмо начинается со ссылки на свою болезнь, что уже довольно симптоматично. По существу же Маркс пишет сперва, что коль скоро он не был на кельнском суде, он знает о тогдашних показаниях Штибера только из газет,

Так что в качестве свидетеля по этому делу я не был бы полезен… (30/444)

И ниже высказывает мнение, что выиграть дело Эйххофа можно было бы лишь в том случае, если бы правительство назначило расследование по поводу кельнского процесса, чего, мол, оно не сделает. Правда, после этого следует масса советов о том, кого нужно вызвать в суд и о чем спросить.

То ли Маркс не замечал, что этим дезавуирует свою книгу «разоблачений» о кельнском процессе, не считая свои доводы доказуемыми на настоящем суде. То ли он просто не хотел спасать от посадки какого-то Эйххофа ценой своего появления перед судом в Берлине (преследование не угрожало Марксу, вышедшему из прусского подданства еще в 40-е годы). То ли он не хотел облегчать жизнь «газете Кинкеля». То ли имели место еще какие-то скрытые соображения, либо их комбинация. Только в Берлин Маркс не поехал. Эйххоф был осужден на 14 месяцев тюрьмы.

Нам показалось уместным дать справку о процессе Эйххофа-Штибера сразу же вслед за упоминанием об этом процессе в письме Маркса к Фрейлиграту. Между тем, большое то письмо еще далеко не исчерпано. Вернемся к нему. Маркс совершенно недвусмысленно дает понять адресату, что не хотел бы окончательного разрыва отношений. Поэтому, не дожидаясь (вернее, не дождавшись) упреков от Фрейлиграта, он сам берется их сформулировать:

У тебя, по-видимому, ко мне следующие претензии:

1) Я злоупотребил твоим именем (как ты сказал Фаухеру).

2) Я устроил тебе в твоей конторе нечто вроде «сцены». (30/373)

Конечно, все было далеко не столь просто. Меринг, который имел доступ к архивам Маркса, так объясняет «претензии» Фрейлиграта:

Маркс из партийных соображений хотел – так полагал Фрейлиграт – запретить ему опубликование безобидной поэмы, написанной им в четь Шиллера, но, с другой стороны, требовал от него немедленно вступить в затеянный Марксом спор, к которому Маркса никто не принуждал. (ФМ, 310)

«Спор» - это все та же склока с Фогтом, в которую Маркс уже вовлек Блинда.

Добавим от себя, что угрожающие намеки, скрытые за показным дружелюбием писем Маркса, не могли (на то ведь Маркс и рассчитывал!) остаться не замеченными Фрейлигратом. Однако в данный момент Маркс самолично формулирует предполагаемые «претензии» к нему, причем предпочитает делать это в такой форме, которая позволяет ему эти претензии отвести от себя – что и делается на последующих страницах его письма.

В общем же получается так: довольно мягко по интонации и делово по содержанию Маркс доказывает Фрейлиграту, что тот был неправ, а сам он, Маркс, вел себя так, как любой вел бы себя на его месте.

К концу письма тон автора как будто еще более теплеет:

С другой стороны, откровенно признаюсь, что я не могу решиться из-за незначительных недоразумений потерять одного из тех немногих людей, кого я любил как друга в лучшем смысле этого слова.

Если я чем-либо пред тобой виноват, то я в любое время готов признаться в своей ошибке. «Nihil humany a me alienum puto»…

(«Ничто человеческое мне не чуждо». Удобная формула. Да только верна ли она в данном случае?)

…Я вполне понимаю, конечно, что в твоем теперешнем положении всякая история, вроде этой должна быть тебе крайне неприятна.

Но ты, со своей стороны, не можешь не согласиться с тем, что оставить тебя совсем в стороне от этого дела невозможно.

Во-первых, потому что Фогт наживает на твоем имени политический капитал и делает вид, что он, с твоего одобрения, забрасывает грязью всю партию, которая гордится тем, что считает тебя в своих рядах… (30/375)

(пишет Маркс человеку, которого в это же время за глаза характеризовал как мелко-тщеславного и падкого на лесть. Если принимать все слова Маркса за чистую монету, как это делает Меринг, тогда можно увидеть в этом письме «с сердечностью протянутую руку». (ФМ, 314) Но если не принимать за чистую монету слов Маркса, как вынуждены поступать мы, помня о его мотивах и целях в деле сохранения «дружбы» с Фрейлигратом, тогда нельзя не увидеть в словах про гордость партии, под грубой лестью, – новый скрытый подвох: письмо могло быть в любой день опубликовано Марксом)

В соответственном освещении, вероятнее всего, следует воспринимать и концовку этого фарисейского письма:

Если мы оба сознаем, что мы, каждый по-своему, отбрасывая всякого рода личные интересы и исходя из самых чистых побуждений, в течение долгих лет несли знамя «самого трудолюбивого и самого обездоленного класса» [4], подняв его на недосягаемую для филистеров высоту, то я счел бы за недостойное прегрешение против истории, если бы мы разошлись из-за пустяков, которые все, в конце концов, сводятся к недоразумениям.

С искренней дружбой

твой Карл Маркс. (30/376)

Фрейлиграт дрогнул. Как пишет Меринг, он

пожал протянутую ему руку, но не с такой сердечностью, с какой протянул ему ее «бессердечный Маркс». Он ответил, что вовсе не собирается изменять «классу, наиболее обремененному трудом и нуждой», которому всегда был верен,…

(романтик, поэт революции, наследник Шиллера…)

…и вместе с тем желает сохранить личные связи с Марксом, как с другом и единомышленником. Но он прибавил к этому: «все эти семь лет (с того времени, как прекратил свое существование Союз коммунистов) я далеко стоял от партии. Я не посещал ее собраний, ее постановления и действия оставались для меня чуждыми. Фактически, следовательно, мои отношения к партии давно были нарушены. Мы никогда в этом отношении не обманывали друг друга. Это было своего рода молчаливое соглашение между нами. Я могу только сказать, что я себя при этом хорошо чувствовал. Моей природе и природе всякого поэта необходима свобода! Партия тоже клетка, и даже самой партии лучше честь, если петь на воле, чем в ней. Я был поэтом пролетариата и революции задолго до того, как сделался членом Союза и членом редакции «Новой рейнской газеты». И в будущем я хочу только стоять на своих собственных ногах, принадлежать только самому себе и распоряжаться сам собою. (ФМ, 314)

Иными словами, Фрейлиграт отмежевывался от партии, но готов был остаться в числе друзей Маркса.

Надо ли сомневаться в том, что Маркса такая позиция устраивала на 100%! И что отмежевание от несуществующей партии (которую Фрейлиграт наивно, как и мы с вами, дорогие читатели, понимал в виде некой организационной структуры) не имело никакого политического значения, коль скоро Фрейлиграт недвусмысленно оставался в партии Маркса – в ином, эзотерическом смысле этого слова!

Дорогой Фрейлиграт!

Мне было очень приятно получить твое письмо, так как я вступаю в дружбу лишь с очень немногими, но зато дорожу ею…

(мы больше не беремся отделять тут правду от фальши, хотя по-прежнему полагаем присутствие того и другого. Не правда разве, что Маркс вступал в дружбу с очень немногими? И не доказывает разве поведение Маркса в этой истории, что он действительно дорожил дружбой Фрейлиграта?)

…Прежде всего замечу, что с тех пор, как в ноябре 1852 г., по моему предложению, Союз был распушен, я больше никогда не принадлежал и не принадлежу ни к какому тайному или открытому обществу, и, следовательно, партия в этом совершенно эфемерном смысле слова вот уже восемь лет как перестала для меня существовать…

…Итак, о «партии» в том смысле, в каком ты о ней пишешь, я ничего не знаю, начиная с 1852 года. Если ты – поэт, то я – критик, и, право, с меня хватит опыта 1849 – 1852 годов. «Союз», так же как и Общество времен года в Париже, как сотни других обществ, был лишь эпизодом в истории партии, которая повсюду стихийно вырастает на почве современного общества…

(и персонифицируется, не будем забывать, в личности Карла Маркса)

…«Собрания, постановления и деяния партии» после 1852г. относятся к миру фантазии, о чем ты, впрочем, мог бы знать и без моих заверений и, судя по твоим весьма многочисленным письмам ко мне, по-видимому, знал… (30/398 – 406)

– намек на возможную неискренность Фрейлиграта.

Затем следуют несколько поистине замечательных высказываний, к которым мы вернемся особо. Потом излагается окончание склоки с Блиндом.

В изложении Маркса эти события выглядят так: Блинд заслуживает самой беспощадной расправы, но жаль его семью. После появления на свете показаний наборщика Вие у судьи, Маркс получил юридическое основание для возбуждения против Блинда уголовного дела по обвинению в тайном сговоре.

Но Маркс не хотел «юридически повредить семье Блинда» (там же) и потому послал его другу Луи Блану копии всех документов – с письмом о том, что ему, Марксу, очень не хотелось бы (только ради семьи Блинда!) тащить его в суд как обвиняемого.

После этого появилось заявление Шайбле. Отчет свой обо всех этих интригах, которые не могли особо понравиться Фрейлиграту, знавшему, с чего и как все началось, Маркс заканчивает неожиданно и смело:

Все эти вещи, конечно, отвратительны, но не более отвратительны, чем вся история Европы, начиная с 1851 г., со всем ее развитием в области дипломатии, военного дела, литературы и кредита. (Там же)

Ни больше ни меньше!

Ну выкрикнул человек в сердцах – стоит ли цепляться к словам?

Все не так. Не выкрикнул. И не в сердцах. Написал в сугубо дипломатичном письме, где каждое слово обдумано и дозировано с тонким расчетом на индивидуальное восприятие адресата.

О литературе – форма лести поэту, для которого 50-е годы были периодом творческого бессилия.

О кредите – возможно, еще один способ потрафить Фрейлиграту, который вынужденно работал в банке и скорее всего, этим тяготился.

У Маркса были и свои счеты с понятием кредита. В его теории денег, правда, кредит себе места не нашел. Зато в его практике был любопытный факт. Примерно в эти же недели Маркс писал Энгельсу, как пытался получить в банке ссуду, но не мог найти в Лондоне двух уважаемых добропорядочных людей, способных удостоверить его кредитоспособность. Вот уж что отвратительно![5]

Но читаем письмо дальше:

…Я постарался рассеять недоразумение, будто под «партией» я понимаю «Союз», переставший существовать восемь лет тому назад, или редакцию газеты, прекратившую свое существование двенадцать лет тому назад. Под партией я понимал партию в великом историческом смысле.

Твой искренний друг

К.Маркс. (Там же)

Искренний друг… искренний друг?.. Никогда он так не подписывался ни прежде, ни после, ни к данному адресату, ни к другим. Все для публики.

Что же такое означает слово партия?

Это отнюдь не обязательно должна быть организационная структура – с уставом, либо иным фиксированным регламентом, членскими взносами и прочими привычными атрибутами.

Обычное понимание, связанное со словом «политическая партия», не годится для пролетарской партии, ибо для последней общепринятое понимание имеет, словами Маркса, «эфемерный смысл». Вчера это называлось «партия», сегодня это уже, словами Энгельса, «банда ослов, слепо верящих нам», но от переименования суть дела не меняется.

Суть же дела заключена в том, что слово «партия» в марксизме имеет два смысла - обычный (общепринятый) и эзотерический. Обычный смысл предназначен для ослов, эзотерический – для маленькой кучки заговорщиков.

Но и здесь, в эзотерическом слое языка, понятие «партия» неоднозначно. Для кучки это вся кучка, для Энгельса это – Маркс и Энгельс. Имеется достаточно оснований продолжить эту иерархию понятий, увенчав ее последним эзотерическим смыслом: для самого Маркса «партия» – это был исключительно и только сам Маркс. Так что вполне можно говорить первое, подразумевая второе – и наоборот.

Однажды, в мае 1859 г. Маркс писал Энгельсу:

…я категорически заявил лентяю Шапперу, что если он сейчас же не вступит снова в Общество рабочих (так называемое коммунистическое) и не возьмет на себя руководство ими, то всякая «связь» с ним будет порвана. Единственную сферу, где мы можем использовать этого гиппопотама, этот болван считает слишком незначительной для себя. Но посмотрим. Никогда еще у нас не было такого плохого «штаба»… (29/359)

Маркс и Энгельс плюс их «штаб» – это и есть «партия в великом историческом смысле» - ядро «партии в эфемерном смысле». А вот как писал Маркс Лассалю в сентябре 1860 г.:

Приближается момент, когда наша «маленькая», но в известном смысле «могучая партия» (поскольку прочие партии не знают, чего они хотят, или не хотят того, что они знают) должна набросать план своей кампании. (30/465)

Неформальная группа мафиозного типа, с четко определенной конечной целью, с единоличным главарем (вождем), неписанным кодексом поведения ее членов (партийная дисциплина), с особым, понятным лишь для посвященных, языком, с широким набором стратегий, включающим: распространение слухов, сплетен и ложных сведений о настоящих и потенциальных врагах, обязательное проникновение в доступные рабочие организации, создание надежной агентуры в различных организациях и странах (по правилу «не числом, а уменьем»), диффамацию (мера против отступничества), шантаж (одно из средств добиться нужного поведения людей, случайно попадающих в сферу партийного интереса).

Так приблизительно реконструируется по известным нам фактам неповторимый облик партии в великом историческом смысле. Нарисованный здесь образ не очень полон, в нем многого не достает для законченного портрета. Однако, следует удовольствоваться и этим. Остальное можно дорисовать по тем немногим автохарактеристикам, которые мы находим в письмах вождя. Вот еще две (из того же февральского, 1860 г., письма Фрейлиграту):

Респектабельную подлость или подлую респектабельность платежеспособной … морали я не ставлю ни на грош выше нереспектабельной подлости, от которой не были вполне свободны ни первые христианские общины, ни Якобинский клуб, ни наш покойный «Союз». Только при буржуазных взаимоотношениях привыкаешь к тому, что теряется чувствительность к респектабельной подлости или подлой респектабельности. (30/403)

Ну да, а вы и не знали? Не личный моральный выбор каждого – буржуазные отношения всему виной.

Оставить бы лучше в покое христианские общины – чтобы судить о них, нужно понимать о религии немного больше, чем «опиум народа». Да и Якобинский клуб – слабое утешение, за свои дела он расплатился сполна.

Ну, а «покойный Союз» - это, скажем прямо, Карл Маркс собственной персоной.

Встречаются (и не столь редко) некие натуры специфического типа, характерного тем, что в предосудительном поведении своих оппонентов видят разрешение и оправдание для собственных недостойных поступков. Автору этих строк приходилось наблюдать такие типы и, по его личному впечатлению, отношение к указанному вопросу есть почти безошибочный индикатор степени нравственного самосознания индивида.

Недостойное (в вашем понимании!) поведение оппонента освобождает вас от обязанности оставаться в этических рамках. Не превосходное ли правило? Откровенный вариант: «как он, так и я», лицемерный вариант: «меня вынудили таким-то жестом по отношению ко мне». Над всем этим, право же, стоит еще немного поразмыслить.

Уместно припомнить «всеобщую и исключительную ненависть к нам», благодаря которой ОНИ сами себе выдали мандат представлять пролетарскую партию исключительно вдвоем.

Также можно понять, почему марксистской партии необходимы враги, почему она не может существовать без злейших врагов своих.

Нетрудно сообразить, далее, что коль скоро врага в наличии нету, его необходимо создать, а ежели это хлопотно, придумать.

Враг необходим пролетарской партии – иначе кому же вменять подлые заговоры и злокозненные намерения? Если нету таковых, нет и пролетарской партии, а есть просто кучка заговорщиков-интриганов. Да и кучка тает, если нету общих врагов. Не потому ли сразу после поражения революции Маркс противопоставил себя всем эмигрантским партия и группировкам?

В письмах Маркса то и дело фигурируют версии о каких-то кознях со стороны лиц, которые жили своей жизнью, преследовали свои цели и, вероятнее всего, имели множество иных забот, нежели пестование навязчивой идеи о том, как досадить некой занудной личности. Приписывая таким лицам злонамеренность, интриги и козни, Маркс в то же время мог мирно общаться с ними, извлекая из контактов ту или иную выгоду и ничем не поступаясь взамен (примеры с Юхом и Лассалем).

Итак, теоретико-философское оправдание низости. Предосудительное поведение партнера дает мне право на подлость.

Вся прелесть такой философии открывается тому, кто поймет, что степень предосудительности поведения вашего партнера априори детерминирована. Она есть функция вашей собственной трактовки его поведения. Едва ли не любой жест партнера (кроме, может быть, безусловного подчинения) может стать подлостью по отношению к вам. В особенности, если жест тот вам не по нраву.

Так произошло у Маркса с Фрейлигратом, который попросту желал оставаться независимым поэтом и не хотел быть втянутым в склоку, затеянную Марксом в своих интересах.

Картина получается отчетливая, правило очень простое. Марксов критерий должного и допустимого оказался производным от марксовых предпочтений («нравится – не нравится»). Этика вытекает из эстетики.

Человек боевой и решительный, держа наготове формулы типа: «как со мной, так и я», «меня вынуждают…» и т.п., приобретает исключительную свободу действий.

Ибо можно ведь не только уличать чьи-то «подлые» деяния и соответственно реагировать задним числом. Можно также и предвидеть подобные действия («зная характер этих господ…») и соответственно их упреждать. А что? Задним числом остается лишь объяснить, какую именно подлость партнера удалось предотвратить путем содеянной собственной.

Для человека изобретательного такого рода объяснение, конечно, труда не составит. Да и требуется то объяснение лишь в тех случаях, когда имеются сторонние наблюдатели. Вообще же подлости, даже санкционированные поведением противника, лучше делать без огласки, а свидетелей, по возможности, следует нейтрализовать… ну и так далее.

Индивид (партия), разрушающий (-ая) себе этику описанного рода, воистину становится могучим (-ей) и способным (-ой) творить чудеса («маленькая, но в известном смысле могучая партия»)…

Представляется, что этический релятивизм – один из краеугольных камней марксистского мировоззрения, выкрашенный в красный цвет классовой идеи, - уходит своими корнями именно сюда, в личностные особенности основоположника научного коммунизма.

С этим же явлением можно поставить в связь любопытный феномен психологического переноса, наблюдаемый иногда в действиях Маркса или, например, Сталина. Имеется в виду склонность приписывать противникам своим не любые вообще подлости, а именно собственные явные грехи и тайные намерения.

Как далеко уводит одна невинная цитата…

Что в бурю подымается пыль, что во время революции не пахнет розовым маслом и что время от времени кто-нибудь даже оказывается забрызганным грязью, это – несомненно. Или – или. Однако, если принять во внимание, какие огромные усилия употребляет весь официальный мир в борьбе против нас, официальный мир, который, чтобы нас погубить, не только слегка нарушал уголовный кодекс, а прямо-таки глубоко в нем увязал; если принять во внимание грязную клевету «демократии глупости», которая не может простить, что у нашей партии больше ума и характера, чем у нее самой…

Можно констатировать: Маркс своей рукой выводит своей партии ту характеристику, которая складывается на основе наших скудных материалов. Своей рукой, которая пишет одно и упускает другое, как будто этого, другого, и на свете не существует.

«Ума и характера»… хорошо сказано. Едва ли мы захотим отказать в этом Марксу. Большой ум и сильный характер достойны уважения и, как правило, внушают его – даже при отсутствии симпатии. Нет, не этого не могли простить партии Маркса европейские демократы, которых он стремится испачкать. Совсем не то видим мы, к примеру, у одного из них – Александра Герцена.

Ум и характер никогда и ни у кого из людей достойных не вызывали презрения.

Nihil humany … Но это не исчерпывается только умом и характером. Не менее человеческие качества суть стыд и советь. Про эти-то вещи и забыл Карл Маркс. Забыл напрочь.

…Мы, конечно, немного того … бывает… но другие-то, другие-то разве лучше?

…если знать историю всех остальных партий того же периода; если, наконец, спросить себя, какие же факты (а не гнусности какого-нибудь Фогта или Теллеринга, которые можно опровергнуть перед судом)…

(а других инстанций для нас не существует, уважаемый Федор Михайлович!)

…какие же факты (а не гнусности… и пр.) могут быть выдвинуты против всей партии, – то приходишь к заключению, что в этом XIX столетии наша партия выделяется своей чистотой[6]. (Там же)

Затевать спор по поводу последнего – после всего цитированного и описанного – было бы нелепо.

В виде исключения автор этих строк просит позволить ему сделать кое-что, чего не принято делать в научных книгах, а именно: высказать свое частное мнение по освещаемому вопросу. Автор никоим образом не настаивает на своей точке зрения, допуская, что возможны иные.

Так вот, по нашему личному мнению, не так уж важны мотивы человеческих поступков. Для моральной оценки индивида гораздо важнее, способен ли этот человек на подлость. Если у человека имеется внутренний запрет, его не спровоцировать низостью на низость.

Если же индивид воспитан иначе, он всегда найдет респектабельный мотив, чтобы куда-нибудь нагадить.

(продолжение следует)

Примечания


[1] В кругу Маркса было принято безусловное убеждение франко-русского тайного заговора против Германии. Почему Маркс – после крымской войны – верил в этот бред, мы объяснить не в состоянии. Единственным объяснением представляется нам версия, что он в этот бред не верил.

[2] Об этом в последующих главах.

[3] Издавался в Англии.

[4] Кавычки не потому что ирония, а потому что парафраз из Сен-Симона.

[5] А все же, чем могла похвастать европейская литература 50-х годов прошлого века?

В России – «Обломов» Гончарова и «Севастопольские рассказы Л.Толстого.

Но, товарищи, это же смешно – мог ли знать Карл Маркс о литературных событиях в ненавидимой им России? Нет, не мог знать. Но мог позволить себе давать оценку вещам, о которых не имел понятия.

А что было по-немецки? Во-первых, Готфрид. Келлер. Во-вторых, в 1854 г. в Париже вышли «Признания» Г.Гейне, где бывший безбожник объявлял, что обрел истину в Библии, и рекомендовал «моему другу Марксу» ознакомиться с рассказом о вавилонском царе Навуходоносоре, который был низвергнут Богом с вершин власти до скотского состояния и даже питался травой («думаю, это был салат», добавляет поэт-гуманист). Безусловно отвратительно.

Во Франции предметом шумного скандала и судебного процесса стала «Мадам Бовари» Г.Флобера (1857) (едва ли слыхал о таком, но, конечно, отвратительно).

А на второй родине Маркса, в Англии? Пять романов Ч.Диккенса (в том числе «Холодный дом», «Дэвид Копперфилд», «Тяжелые времена» – все об ужасной жизни бедняков; очень отвратительно). Поздняя проза Теккерея (кто такой?). «Камни Венеции» Дж.Раскина, его же: «Политическая экономия искусства» (читал, не понравилось? скорее всего, не слыхал вовсе, но как это отвратительно).

Из позднего Карлайла Маркс что-то знал и даже высказался (1850) – разумеется, отвратительно. А вот о последних работах С.Кьеркегора мы не знаем ничегошеньки, как, впрочем, и о предпоследних, средних, ранних и вообще о философе с таким именем (это уже вам не русский варвар Толстой, оба дружка письменно уверяли друг дружку, что изучили датский язык).

Вспоминать ли нам теперь о поэзии У.Морриса, Ч.Кингсли, Э.Суинберна, В.Гюго, Р.Браунинга. Теннисона?.. Ясно, что товарищ Маркс мало интересовался современной ему европейской литературой. Все недосуг, знаете ли… (правда, уважал Бальзака и Поль де Кока).

В далекой Америке – где, как нам поведали, все общество держалось на рабстве, - литература не предполагалась вовсе (Г.Мелвилл, Г.Торо, Р.У. Эмерсон, Н.Готорн, В.Ирвинг…).

Тем не менее, все-все это было отвратительно. Увы!

[6] В первом издании Сочинений по-русски сказано: чистоплотностью. (Том XXV, с.323)


К началу страницы К оглавлению номера

Всего понравилось:0
Всего посещений: 1898




Convert this page - http://berkovich-zametki.com/2011/Zametki/Nomer8/Majburd1.php - to PDF file

Комментарии:

Манасе
Германия - at 2011-08-19 20:04:14 EDT
Я всегда здесь, читаю ваши споры и склоки, иногда очь интересно, но с Вагнером уж явно перебор. По поводу влияния Вагнера на Германию, т. е. на народ, сегодня спросил на работе о музыке Вагнера в цехе чел двадцать на меня странно посмотрели ну очень странно, дай думай контрольный вопрос а Моцарта любите слушаете а они т. е. мои немецкие колеги совсем отвернулись им всёравно моцарт вагнер работать надо так и вначале века было, сколько народа слушало муыку а если то это наверняка не вагнер и не моцарт так о каком влиянии речь в самой музыке я призыва к чему либо неслышу наверно не музыкальный
Александр
Израиль - at 2011-08-19 11:51:09 EDT
У меня сложилось впечатление, что "Забытая рукопись..." уважаемого автора будет такой же бесконечной, в полном смысле этого слова, как "Капитал" Маркса.
Продираясь сквозь все биографические и исторические подробности жизни Маркса в изложении автора, я так и не смог понять, в чем притягательность идей Маркса и их удивительная живучесть: ведь и сегодня, в наши дни, идеи Маркса вновь стали притягательны для мира, как 100 лет назад, а в некотором плане и более притягательны чем прежде. Сегодня уже не призрак "коммунизма бродит по Европе", но сам КОММУНИЗМ основательно укрепился в Европе и неуклонно надвигается на Северную и Южную Америку. Так, что же было и есть привлекательного у Маркса? В чем Маркс прав? Каково будущее его учения? И почему оно потерпев поражение в СССР, на Кубе,в Китае, в Северной Корее, во Вьетнаме и Камбодже, все так же привлекательно в Европе?