©"Заметки по еврейской истории"
август  2011 года

Израиль Еварович

Ципа Бергельсон*

Есть выражение – путь жизни. В жизни писателя Давида Бергельсона существовал в известной мере отказ от нашего далекого прошлого и то прошлое, как и связанное с ним будущее, прояснилось для него только в трагическом конце его жизни. Бергельсон был человеком, у которого были друзья, любившие его. Вопрос о «пристрастиях», конечно, возможен и правомерен, но люди, близко знавшие его, написали о нем с нелицеприятной правдивостью. Это история не только его жизни, но глубоко трагическая история жизни целого поколения.

Двадцать один год тому назад, в одном отдаленном поселке по имени Тургай, в Северном Казахстане, куда меня сослали после десятилетнего заключения в советских лагерях, появилась женщина необыкновенной скромности и благо родства.

Это была жена убитого советскими палачами Давида Бергельсона.

Ципа Бергельсон действительно была бескорыстным и искренним человеком. Искренность и благородство сделали ее для меня очень близкой и дорогой по духу, и я счел своим долгом написать о ней.

Я уже был тогда, по сравнению с положением в лагере, «свободным человеком» с паспортом в виде бумажки, которая давала мне право ходить в радиусе пяти километров и исправно являться три раза в месяц на отметку в комендатуру. Люди называли такой паспорт «волчьим паспортом».

Говорят, что общая беда – половина утешения. Я хочу сказать этим, что большинство жителей Тургая были ссыльные за разные «преступления» с такими же правами как и я. Были здесь люди разных национальностей: русские, поляки, литовцы, латыши, эстонцы, чеченцы... Были и такие, про которых трудно было решить, откуда они. Словом, – из «тюрьмы народов» я прибыл в «ссылку народов». С моей маленькой семьей я «представлял в Тургае еврейский народ, и, как мне кажется, можно было пройти весь район вдоль и поперек, не обнаружив кроме нас ни одного еврея...

Почти все жители Тургая работали на тургайском металлургическом комбинате. Зарабатывали относительно не плохо. Между прочим, только здесь я освободился от чувства голода, сопровождавшего меня все годы моего заключения. И несмотря на тяжелую работу и длительную и холодную зиму, мне казалось, что я после лагеря попал прямо в рай земной. Здесь я должен был кончить свою жизнь. В моем «документе» так и было ясно написано: «вечная ссылка». «Но всему свое время», как сказано в книге Коѓелет, и поэтому «не на всякое слово, которое говорят тебе, обращай внимание», а тем более в стране Советов.

В этот, казалось бы, Богом забытый уголок, доходили газеты, из которых я кое-что узнавал о событиях в еврейском мире и в особенности о событиях на Ближнем Востоке.

По правде говоря, мне повезло: – волна преследований, травли и арестов евреев, прокатившаяся по всей обширной стране, доходила до Тургая только как нечеловеческий дикий звук далекого эхо. Тургай, таким образом, мог служить еврею в моем положении хорошим «убежищем». Меня побуждала та атмосфера думать, что одной из причин тому было отсутствие в Тургае евреев, которые могли бы занять там важные места. Возможно также, что большинство местных жителей люди, как и я, лишенные прав, видели в моем лице «коллегу по несчастью». Я знал, что благожелательное отношение ко мне исходило, как говорят, «не из любви к Мордехаю, а из ненависти к Аману». Подавляющее большинство тургайских жителей были «контрики», натерпевшиеся всякой напасти, настрадавшиеся, намучившиеся вволю, по горло и, разумеется, что, претерпевая эти страдания, они с полной ясностью научились понимать, что к чему в советской газете пишется. Помню, как в те черные дни – «дела врачей» утешали меня литовцы и русские, предугадывая, чем может кончиться эта очередная иезуитская провокация. Я был уверен, что далеко не все из этих друзей являются «юдофилами» и что с юдофильством здесь мало было общего, запас ненависти к их мучителям должен был найти применение даже в сочувствии евреям и тем самым облегчить измученные души этих людей. Был у меня большой приятель, старик дядя Вася, который из кожи лез, чтобы убедить меня, что я не отвечаю за каких-то врачей, но что («признайся») евреи способны на такие вещи...

А время шло. Была уже середина апреля 1953 года. После смерти «Мудрейшего Благодетеля народов» прошло почти полтора месяца. Слезы, у тех, кто поливал их, успели обсохнуть, а запуганные годами тургайцы с изумлением с едва скрываемым восторгом стали узнавать об истинных происшествиях вроде разоблачения «банды преступников» в аппарате службы безопасности, вселявших надежды на скорое освобождение. Не стану описывать первые мои впечатления тех дней. Легко можно себе вообразить, что должен был я чувствовать, но именно в это самое время прибыло «подкрепление» маленькому еврейскому «представительству» в Тургае: – прибыла новая семья ссыльных – жена, сын и невестка Давида Бергельсона.

***

Читая книги Бергельсона в годы моей юности, я понимал, что это большой еврейский писатель с особым складом еврейской души. О том, что он, как и другие советские еврейские писатели, арестован, я слышал, находясь еще в лагере. Признаюсь, несмотря на возражения моего еврейского сердца, не мог я тогда найти в себе сил оплакивать судьбу этих писателей. Хотя я почти не читал их сочинений, но от русских евреев, с которыми я был в лагере, я слышал о них не мало. Рассказывали, что они верно служили своей «великой родине», пели дифирамбы в честь «Благодетеля народов» и даже сыпали грязь на все, что мне было свято и дорого. Нет, не было у меня особых причин плакать. Однако, не знаю почему, а сердце все же болело...

С именем Бергельсона был связан памятный эпизод и в моей жизни. В 1946 году, когда за мной уже числился пятилетний лагерный «стаж», я получил письмо от моей сестры, которая писала, что посетила писателя Давида Бергельсона в его квартире в Москве. Было это в ту пору, когда советский властитель намеревался обновить еврейскую эмиграцию в Биробиджан с тем, чтобы строить там «еврейское государство». Итак, был у Бергельсона хороший совет моей сестре: пусть ее брат (то есть – я), бывший сионист, напишет товарищу Сталину и выразит свое желание поехать в Биробиджан строить еврейскую страну. Он, писатель, убежден, что великий Сталин, который олицетворяет собой высшую гуманность, поймет меня и велит немедленно освободить из лагеря. Мое обращение должно явиться признанием, исповедью молодого еврея, ставшего жертвой сионистской пропаганды и теперь раскаявшегося... «И Бергельсон убежден…»

Моя милая, наивная сестра! Как велики были ее любовь и забота о ее пропащем брате. Мой ответ был таков: «Как тебе известно, я с самой ранней молодости любил Рахель (родственница в Эрец-Исраэль), а Берту (родственница в Москве) я никогда не любил. По сегодняшний день я не могу забыть Рахель. О Берте я и слушать не хочу...» Моя сестра все поняла и больше к Бергельсону за советом не обращалась. И так окончилось мое «знакомство», и моя «связь» с Бергельсоном.

Время, однако, делает иногда неожиданные и интересные повороты: случилось так, что семья Бергельсона оказалась рядом со мной, я подружился с ней, и она мне стала близкой и дорогой. Уже с первой встречи мы стали друзьями. Я, ссыльный со «стажем», с опытом, старался делать все, что мог, чтобы облегчить акклиматизацию семьи Бергельсона на новом месте. А иначе и быть не могло. Необходимо было вчувствоваться в положение слабой немощной женщины, попавшей в это место. Сперва поместили их в одну комнату, куда с большим трудом втиснули две кровати. Порядок решения таких вопросов, как устройство быта, мне, как старожилу, был хорошо известен. После беготни от одного начальника к другому молодые получили отдельную комнатушку, по соседству с нами. Трудоспособность Ципы была поразительна. Отлично печатая на машинке, она без труда устроилась на работу в конторе комбината. Но самое важное в Тургае определялось заботами о домашнем тепле и пропитании. Ципа целыми вечерами работала у себя дома. Воду нужно было покупать у водовоза и обзавестись для этого бочкой, нужно было стирать белье, печку и плиту топить «кизяком», заботиться, где бы достать картошку» муку, крупу и другие продукты, необходимые для пропитания семьи. Нужно было приготовить пищу.

Нелегко было человеку из Москвы и тем более пожилой и слабой женщине выдержать все это на своих плечах. Нужно было сделать для этой женщины все лучшее, что только возможно сделать для человека, чтобы на душе у нее стало лучше, а главное говорить с ней на ее языке, на языке ее души.

С первого дня Ципа привязалась ко мне и к моей семье и не было почти дня, чтобы мы не приходили к ней или чтобы она не приходила в наш дом. Во всей фигуре Ципы была необыкновенная доброта. Ей было тогда пятьдесят шесть лет, но выглядела она гораздо старше своего возраста. Волосы у нее были совсем белые, а глаза, даже когда она улыбалась, всегда оставались грустными. Страдания последних четырех лет наложили тяжелый отпечаток на ее лицо.

Я редко видел у кого-нибудь раньше, чтобы в лице могла отражаться такая печаль.

С Давидом Бергельсоном она прожила свыше тридцати лет. Ее любовь принадлежала ему безраздельно. Она была ему больше чем жена, она была его «правая рука» в его литературной работе. Он очень ценил ее вкус и считался с ее мнением, называя ее – «мой первый критик». Она была интересной собеседницей и как-то по-своему отражала свое впечатление о каждом явлении прошлого. Есть люди, которые живут всегда своим прошлым и это составляло теперь главную и основную черту ее существования, в этом был теперь смысл всей ее жизни и, находя в моем лице верного слушателя, она делилась со мной своими воспоминаниями.

Но если говорить о прошлом, то признаюсь, что у меня на этот счет были некоторые опасения. А кто его знает? – думал я, – жена Бергельсона... Я происхожу из «националистических» кругов, узник Сиона, за которым все время тот ужасный «параграф». Она же безусловно человек «передовых», «прогрессивных» идей, в глазах которой все сугубо национальное является «трефным», ее мышление имеет очевидно своим истоком книги по стратегии и тактике революции, одним словом, она человек, проникнутый, что называется «советчиной». Как же подойти к ней? Как найти общий язык? И вдруг я услышал от нее, и в первую же нашу встречу, такие слова, чудесно для меня близкие, которые настолько отпечатались в моей памяти, что я их могу привести здесь дословно, «не задумываясь», что подвергаю Ципу опасности. Ведь ее уже нет в живых.

– Вы слышите, Израиль? Да благословит Бог наших ребят там! Они единственные, которые сделали что-нибудь для защиты нашей чести...

– Что вы имеете в виду, Циля Львовна?

– Неужели вы не слышали? Наши ребята там, которые разбомбили звериное логово там – советское посольство в Тель-Авиве. Ох, молодцы!..

Первое, о чем она особенно помнила и очень любила вспоминать, – это о своей свадьбе, которую справляли они с Давидом Бергельсоном на Украине. Давид Бергельсон был на тринадцать лет старше Ципы. Сколько вечеров она просиживала со своим женихом за чтением и обсуждением его «Миреле», уже популярной среди еврейских читателей. Движимый любовью к своей Ципеле, явный прозаик Бергельсон писал в ее честь стихи, которые Ципа читала 35 лет спустя, в ссылке, в далеком Тургае. У нее на лице сияло счастье, когда она вспоминала о своей свадьбе на Украине, на которую прибыли все литераторы, писавшие на идиш и на иврите и среди них близкий друг Бергельсона – Хаим Нахман Бялик. Светлое чувство жизни снова пронзило ее... Бялик выступил тогда с приветственным тостом. Ципа вспоминает слова поэта. Он был не только великим поэтом, но и человеком совершенно изумительного ума и пророческого духа. Он говорил теплые слова в честь молодых, и вместе с тем в его словах слышалась и какая-то нота тревоги. Шел 1917 год. Россия была на пороге сильных потрясений, и Бялик, говоря о судьбе русского еврейства, предохраняя, высказывался о таких вещах, правильность которых подтвердило только будущее. И тут Ципа доставала фотографии, которые ей удалось спрятать спасти от рук чекистов и привезти с собой в Тургай. Вот молодой Бергельсон с Бяликом, вот он молодой и красивый с Ципой в обществе Аша, Номберга... Можно было понять из слов Ципы, что Бялик для Бергельсона значил больше, чем кто-либо другой, но пути их разошлись, и связь между ними прервалась, разорвалась от разного понимания действительности. А в области более для него интимной – в поэзии, Бергельсон вспоминал великого поэта с благоговением. Часто Ципа с мужем заглядывали в поэтический сборник Бялика и знали многие стихи его наизусть. И как волнующе странно было слушать здесь, в Тургае, на языке Бялика «Если познать ты хочешь...» и «Приюти меня…» из уст Ципы, жены известного советского писателя.

***

Зима на севере Казахстана... Бывают дни, когда люди закрываются в своих домах из-за снежных буранов, которые не утихают ни днем ни ночью. В такие дни хорошо, когда есть с кем побеседовать дома. Ослабленная и худая Ципа часто болела. Два раза за ту зиму лежала она в тургайской больнице с воспалением легких. Тревога и грусть перед жизнью сменялись надеждой, что муж ее жив и находится где-то в лагере или тюрьме. Сильно хотелось ей жить и пережить все несчастья. Это были дни ожиданий для миллионов людей. Имя Сталина, которое еще несколько месяцев тому назад высечено было на всех зданиях, пропечатано во всех газетах, намалевано золотыми буквами на всех плакатах, имя это – символ «незыблемой твердыни нашего счастья» – было внезапно вычеркнуто и даже настолько, что слышались от его преемников какие-то намеки на то, что Карл Маркс противился всегда культу личности и все чаще говорилось о «коллективном руководстве».

– Интересно, что в партийных кружках перестали зубрить его биографию, заметила однажды Ципа.

Разные слухи ходили среди жителей Тургая. Рассказывали, что в Кремле ведется борьба или вернее происходит грызня не то идеологическая, не то просто за власть. Все ожидали чего-то и жили надеждой, что близок конец решёткам, оковам, ссылкам, статьям… И у Бергельсонов пробудились в эти дни надежды. В письмах из Москвы содержались намёки, что кто-то «обещал», что, мол, все еврейские писатели вернутся домой свободными, «очищенными» от всякой вины, с восстановленными правами членов Союза Писателей. Значит Давид Бергельсон жив! Как утопающий хватается за соломинку, так хваталась Ципа за эти намёки. От Эстер Маркиш, которая находилась с детьми где-то в Казахстане, пришло письмо, полное надежд, что избавление близко…

***

Ципа знает: в свободном еврейском мире, и особенно в кругах национального движения, относились к Бергельсону как к человеку, отдавшему свою душу и свой талант большевистскому молоху. Это ее очень огорчает. Если бы только люди знали, какой он честный человек! И какой он хороший еврей! И если он был каким он был, и если он писал в последние годы, – только Бог может засвидетельствовать с каким чистым сердцем и с какой любовью к своему народу он все это делал. Ципа признает: ошибки делал ее муж в своей жизни, и самую большую ошибку, роковую ошибку, он сделал в начале 1933 года, когда он вернулся с семьей в Советский Союз. «Не туда надо было ехать...»

В 1921 году они оставили Советскую Россию с маленьким сыном на руках, потому что большевистская революция Бергельсону не была по душе. Сионистом он никогда не был. Всегда он причислял себя к числу тех, которые называли себя «Прогрессивными». Ципа сопровождала его во всех поездках по городам Восточной и Западной Европы, где он, посещая еврейские общины и общаясь с писателями и читателями, выступал с докладами и лекциями. Услышав о городе, в котором я родился и провел мое детство, ее лицо просветлело: «Ох, Ковно, еврейское Ковно!» – Она помнила их посещение Ковно в 20-х годах. Оно оставило в ее памяти глубокое впечатление. Потом они поселились в Берлине. Давид Бергельсон развил обширную деятельность: писал, редактировал, издавал книги. Здесь и родилась у него вера в еврейский социализм и вера в то, что еврейскую культуру и литературу в Советском Союзе ожидает будущее. Он привык быть окружен людьми, которые прислушиваясь к его вдохновенным словам о еврейском государстве в Биробиджане и понимали увлекательные идеи высшей прогрессивности. В Германии и во всей Западной Европе происходили события, вызвавшие тревогу в сердцах евреев. Когда видно стало, что Германией завладевает гитлеризм, Бергельсон принял решение ехать в Россию. Там он предвидел блестящее будущее для «еврейских трудящихся». И на самом деле, казалось тогда, что советские власти заинтересованы в развитии еврейской культуры – «национальной по форме, социалистической по содержанию».

«Какая наивность! – говорит Ципа с горечью, – Бергельсон, этот умный человек, знаток жизни, который так умел сосредоточиться, так умел услышать в глубине человеческой души, оказался таким наивным. Да, слеп он был тогда и только то, что произошло потом, открыло ему глаза наполовинку...

Ципа верит, что он вернется.

– Увидите, Израиль. Мы стоим перед большими событиями. Что было, не повторится. Чаша Переполнена. И вы увидите – мы еще встретимся в иных условиях.

***

Многим это покажется странным, но это так: Бергельсон верил всей душой, что в Советском Союзе евреев, живущих там, ждет большое будущее и что еврейское общество России станет центром для всех евреев мира. «Что бы там ни говорили, а вот кончилась война, и опять заговорили о возрождении еврейской республики в Биробиджане. Есть театр еврейский в Москве, издаются книги на идиш. Ненависть к евреям на Украине? Проявление антисемитизма там и здесь? – Очевидно нелепая косность несознательных элементов. Это все остатки прошлого». Где-то на дне всех его высказываний сквозит мысль, что при возникновении новых форм общественных отношений все это исчезнет. Задача писателя драться за эти новые отношения, а не гиперболизировать отдельные эпизоды. Отстоим же наше право на дружбу народов, в которое призван верить советский человек. И Бергельсон верил... Но всему свое время... Известие о создании Государства Израиль в мае 1948 года поднимало весь еврейский народ на новые высоты. С какой радостью люди заплатили в эти же дни своей кровью, чтобы отстоять свою возрожденную Святую землю. Кто из истинных евреев, находясь вдали от Эрец-Исраэль, в Москве или далеком Казахстане, в Киеве или Колыме не способен был понять этого и вместить в себя всю радость возрождения? Бергельсон, как и все остальные советские еврейские писатели и деятели культуры никогда не относились с симпатией к идее сионизма. И вдруг Еврейское государство, которое признал даже Советский Союз, признал его с первого дня его возрождения и поощряет его. Ципа рассказывает о смятенном состоянии Бергельсона, Квитко, Маркиша, Михоэлса и других его друзей, приходивших в те дни в их дом. Этот замкнутый мир советской идишистской культуры пребывал в сомнениях и нерешительности. Какую позицию занять? Что говорить? Что писать?

Но не малое число других евреев, осознав всю силу переполнявшего их чувства, открыто с восхищением приветствовали первого посла Израиля в Москве. У Московской синагоги, где появлялись представители еврейского государства, собирались вокруг них евреи не только Москвы, но приезжавшие из разных мест Советской страны – удивительное в своем роде по мужеству для тех сталинских времен явление... Ципа рассказывает о беспрецедентном для тех дней случае, имевшем место в Москве.

Во время лекции одного партийного пропагандиста о Государстве Израиль, задал ему некий еврей наивный вопрос:

– А скажите, товарищ, к кому нужно обратиться, желая эмигрировать в Израиль? Лектор растерялся от неожиданного вопроса и, придя в себя, ответил, что такой вопрос является провокацией и такое желание граничит с изменой.

***

Можно назвать этот ответ партийного пропагандиста советским кредо. Началась очередная игра. Начало было сыграно по поручению вышестоящих лиц Ильей Эренбургом. В высшем партийном печатном органе, газете «Правда» появилась его статья. К месту будет сказать о том, что Эренбург был в течение ряда лет активным деятелем еврейского антифашистского комитета и в годы Второй мировой войны он не раз обращался к мировому еврейству с призывом солидарности с русским еврейством. Теперь же его окликнули «сверху» и он сразу расслышал, что евреи вообще не являются нацией и отозвался на эту тему статьей в партийной газете «Правда». В поведении Эренбурга в самом деле логики было немного, но зато сколько находчивости! «Творческое и созидающее новое всегда связано с преодолением отжившего старого». Но, собственно говоря, ничего нового в этой погудке не было. Это была все та же большевистская концепция о евреях в формулировке Ленина и Сталина. Евреи и нация. Значит, из всех наций больших и малых, составляющих великий советский народ, только евреи не представляют собой нацию и они принадлежат к тем нациям, среди которых они живут...

Эренбургу выпал жребий быть провозвестником тех событий, которым надлежало развернуться. Опять растерялись еврейские писатели и деятели еврейской культуры. Всем было ясно, что это не личное мнение Эренбурга и что его газетная статья предвещает что-то неладное. Наступило испытание сердец еврейством во всем его объеме.

Вряд ли Бергельсон мог согласиться с тем, что евреи не нация. Не для этой ли нации он жил и писал всю свою жизнь? Несмотря на уклонения от истинного пути, мог ли гениальный еврейский актер Михоэлс, родившийся и выросший в патриархальной и набожной хасидской семье, «где буквально всякое движение, каждый шаг сопровождался молитвой», согласиться с тем, что евреи не нация? Исключение не составляли и другие еврейские писатели и поэты. – Кто они? Что они при всех своих сомнениях?

Стали ходить слухи, что в «высших сферах» готовится что-то и что скоро подадут это свежее «варево» народу. В воздухе уже стоял едкий запах приближающегося погрома. Положение действительно было ужасное. И не в одних: только «опасных» для советского строя симпатиях евреев к государству Израиль было дело. И какое было множество признаков, которые убеждали, что все «причины» исходят из одного главного принципа: отрицание самого существования евреев как нации. То, что уцелело после нацистской катастрофы, должно исчезнуть с лица земли. Это и есть «концепция» Сталина, к этому стремились и продолжают стремиться наши недруги и об этом извещал в своей статье отступник Эренбург.

Ципа рассказывает об охватившей ее мужа тревоге. В те дни он ходил как тень. Он не мог овладеть собою и в полной ясности представить ей гнетущие его голову мысли. Она была единственным человеком, перед которым Бергельсон мог излить свою душу. Кончалось «верую». Что-то оборвалось в его душе. Вошедшая в его жизнь вера в новые справедливые отношения в Советской стране сходила на нет. Тяжело, очень тяжело было сознавать в какой ошибке ты жил многие годы!..

Все имели одну судьбу. Первым убит Михоэлс. Газеты сообщали об автокатастрофе, о несчастном случае. Люди собирались у театра. Были устроены похороны и тысячи москвичей пришли отдать последний долг великому еврейскому актеру. И тут случилось такое, что потрясло уже тогда многих. Из толпы вышла пожилая еврейка и объявила во всеуслышание: – Люди, не верьте им!.. Они убили его, убийцы!.. Женщина исчезла в толпе, но слова ее пробуждали как острая боль.

К уничтожению еврейской нации лежала дорога, общая с дорогой, выбранной для этой цели гитлеровскими душегубами, но направление движения к этой заветной цели у коммунистической партии и советского правительства было более своеобразным и с успехом испытанным на практике долгих лет существования советской власти. Газеты и другие средства массовой информации заговорят о зверях, о еврейском заговоре и все будет так подтасовано, что все сочтут правильным, что будет объявлено противозаконным. В первую очередь нужно ликвидировать тех, кто отравляет сознание еврейских трудящихся масс, массы же впоследствии ликвидируются сами. Началась открытая травля, цель которой было приготовить «законную» почву для ликвидации. Мысль о нанесении ударов по международному империализму возвращается видоизмененная в его связи с мировым сионизмом, с мировым еврейским заговором о создании еврейского государства в Крыму с намерением оторвать Крым от Советского Союза...

Л вот почва создана! Эта магическая мысль слишком сильно действует на мягкое, как воск, воображение советских обывателей. Дайне только обывателей.

Были ликвидированы еврейский антифашистский комитет, издательство «Эмес», газета Эйникайт, Государственный Еврейский Театр в Москве. Органы государственной безопасности получили возможность не только пресечь деятельность писателей, артистов и всех тех, кто был тем или иным образом связан с еврейской культурой, но и уничтожить физически этих людей.

***

Ципа мне рассказала, но я не запомнил, как был «взят» Бергельсон. Приехал ли за ним «черный ворон», или он получил «приглашение» письменное или телефонное, или же кто-то пришел к ним в квартиру с приглашением на «маленькую прогулку». Собственно говоря, какая разница? Бергельсон ждал такого «визита», или «приглашения», потому что некоторые из его ближайших друзей уже взяты были перед этим. Ни один еще не был пощажен, и нельзя было ждать пощады и теперь. Проходили томительные дни и часы. Как страшно было это ожидание! Каждый телефонный звонок, каждый стук в дверь вызывает у тебя ужас. Нельзя описать того ужаса, который испытали в те дни Ципа и вся ее семья! И когда настал его час уйти из дома, Бергельсон сказал: «Слава Богу, теперь уже будет легче».

Потом Ципа, как и все жены арестованных, ходила и обивала пороги разных отделов НКВД. Им было сказано, что арестованные живы, здоровы и ведется только следствие. Принимались передачи с продуктами и женам приносили бумажки с подписью их мужей, подтверждавших получение этих передач. Это было единственное свидетельство того, что они живы и что они действительно находятся недалеко от дома.

Травля между тем продолжалась. Конечно правовед иного мира мог бы считать такую концепцию уничтожения еврейской национальности крайне преступной. Разумеется, такое понимание человеческого права в условиях советской государственности привело бы этого правоведа в тюрьму, и если бы он даже и не придерживался такого понимания и вообще бы не имел бы никаких помыслов внутри себя, все равно, будучи евреем, он имел все основания в эти годы попасть в разряд безродных космополитов, подлежащих аресту и дальнейшему истреблению. «Разгром» и уничтожение «группы» Сланского в Чехословакии определялся теми же конкретными политическими задачами. Этот политический мотив все больше разрастался и достиг своей вершины в кровавом навете «дела еврейских врачей».

Из сталинской школы вышли новые поколения людей без всякого понятия человеческой чести и достоинства. Люди познаются в беде. В беде и познаешь цену человека, степень его благородства или же его низости. Ципа испытала эту истину на себе. Были люди, считавшие себя до недавнего времени друзьями и поклонниками Бергельсона, друзьями его дома, и тут мы сразу видим, как они отвернулись от несчастной женщины, то ли из боязни за свою судьбу, то ли из обывательского равнодушия, то ли, подчиненные одному «категорическому императиву» – слепой вере в ложь. При такой атмосфере мы не говорим, конечно, ах или ох, когда при встрече на лестнице «Дома писателей» в Лаврушинском переулке, где проживала семья Бергельсона, иной советский литератор отворачивал голову в сторону. Были и такие, которые не боялись заходить к ним домой, чтобы сказать доброе слово. Кто-то, человек с довольно известной писательской фамилией, не побоялся и в те дни сказать ей, что не весь русский народ причастен к подлости, и что правда в конце концов победит.

Но вот во мраке того времени мы видим и кривую усмешку еврея – представителя русской словесности, связанного с семьей Бергельсона родством. В разгаре «дела врачей» при споре с этим литератором, Ципа спрашивала его: – Неужели вы верите, что есть немножко правды во всех этих обвинениях? Неужели вы верите, что Давид Рафаилович был преступником? – Циля Львовна, ответил он ей, хватит вам быть адвокатом еврейского народа!..

Больно ей, очень больно вспоминать такие слова.

До декабря 1952 года не трогали семей арестованных и продолжали принимать продуктовые передачи. Жены получали расписки, с подписями, подтверждающими получение передач. Этим несчастные женщины и жили (мужья же их были убиты 12 августа 1952 года).

Все слова находятся в словарях... но в таких случаях человек, сдерживая боль сердца, не может заглушить в себе страшную, невыносимую мысль, что такую же боль должны были испытывать годами другие люди, о страданиях которых он в течение многих лет не знал.

Дело происходило уже зимой. Однажды ночью (всегда ночью!), взяли семью Бергельсона – Ципу, сына Льва с женой и маленькую внучку Марину (сколько слёз обе женщины проливали потом, вспоминая «Маришку»). Это пытка, – говорила Ципа, и по ее голосу видно было, что ей тяжело говорить.

После бесконечных переездов из одного «пересыльного пункта» в другой, пойдя длинный изнурительный путь, который называется «этапом», семья Бергельсона, под строгим конвоем прибыла в Тургай. Маленькой Марины с ними не было: – ее дедушке, – писателю Островеру, удалось вернуть ее в Москву. У него она и проживала все время до возвращения родителей из ссылки в середине апреля 1953 года. Сталин умер в начале марта. Этот момент советской жизни был полон удивительных перемен: – «дело врачей» – лопнуло как мыльный пузырь, и казалось, что справедливость восторжествует в тот же час. Но дом «горит, а часы идут». Более четырнадцати месяцев должно было пройти, пока семья Бергельсона получила разрешение вернуться из изгнания в Москву. Получал я от Ципы из Москвы письма, в которых она писала мне, что еще продолжает искать своего мужа.

В 1956 году, после своего освобождения из «вечной ссылки», проездом в Литву я посетил семью Бергельсона в их квартире в «Доме писателей» в Лаврушинском. И в последующие годы мы с женой навещали их. Ципа всегда с радостью встречала нас. Это было уже после посмертной реабилитации еврейских писателей.

Время зарубцовывает раны. Ципа занималась изданием книг мужа в русском переводе. Двухтомное сочинение Давида Бергельсона «На Днепре» она нам подарила на память добрую. С вдовой поэта Лейба Квитко и другими знакомыми Ципы я тоже познакомился у нее в доме. Ципа бережно развертывала бумагу с сохранившимися автографами мужа. Среди гостей был еврейский писатель из Америки, имя которого я не запомнил. Помню только, что этот писатель сидел все время и глядел на фотографию Бергельсона, вытирал слезы и шептал без конца: «Кто это мог подумать?.. Кто это мог подумать?..

Мы прошли в переднюю. Я оглянулся. Сзади стояла Ципа и смотрела своими грустными глазами на меня.

Не перескажешь всего, что говорилось в последний вечер моего последнего визита к ней. Я сказал ей, что предпринимаю шаги для отъезда в Израиль. Помню ее слова в ответ на это:

– Правильно вы делаете, Израиль! Да поможет вам Бог. Ох, могла бы я все начать сызнова…

***

Лет пять тому назад узнали мы о кончине Ципы, жены Давида Бергельсона. Мое сердце вздрогнуло. Дорогая Ципа! Все что осталось от нее в памяти моей, я написал. Все было связано со временем, с болью и с реальностью не только зла, но и добра.

* Впервые опубликовано в журнале "Менора" №7, 1974 г. - Ред.


К началу страницы К оглавлению номера

Всего понравилось:0
Всего посещений: 1171




Convert this page - http://berkovich-zametki.com/2011/Zametki/Nomer8/Evarovich1.php - to PDF file

Комментарии:

Элиэзер М. Рабинович - А. Штильману
- at 2011-08-28 04:32:23 EDT
Я согласен с Вами в отношении Эренбурга, позицию которого именно в 1953 г. я оцениваю очень высоко. Но перед нами перепечатка статьи 1974 г. из журнала "Менора", по-видимому, теперь уже покойного автора. Тогда прошло только 7 лет со дня смерти Эренбурга, и его архив еще не был открыт, и это влияло на суждение автора.
A.SHTILMAN
New York, NY, USA - at 2011-08-28 00:41:19 EDT
Поразительное свидетельство из первых рук. Человек, вышедший "оттуда" - уже чудо! Эти воспоминания - прекрасная иллюстрация готовящегося нового - уже сталинского - Холокоста российских евреев.Ах да! Действительно, документов нет обо всё об этом. И не надо. Вот документ! Он перед нами. Как прекрасно, что такие редчайшие свидетельства появляются здесь на страницах "Еврейских Заметок"!
Бергельсон...Я услышал эту фамилию в начале 1949 года.В нашу квартиру на Большой Калужской, которую мы делили с режиссёром Цирка А.Б.Буше, позвонила в дверь молодая девушка. Она сказала, что какие-то наши знакомые сказали ей, что моя мама ищёт домработницу.Дела у нашей семьи были не такими блестящими, чтобы нанимать домработницу, да и спать ей было негде, кроме кухни /по договору с соедями/. Она сказала, что работала у писателя Бергельсона, что она из Белоруссии, ей 18 лет и вот теперь она без работы..."А почему вы ушли от Бергельсона?" - спросила мама.
"Бергельсона, моего хозяина, арестовали..." Мы понятия не имели о происходящих жутких событиях - только вроде бы начинала как-то утихать кампания "космополитизма" - во всяком случае для моего отца. Мама наняла Валю, так звали девушку. Как-то она рассказала, что во время ареста их почти сутки держали в квартире, не разрешая никуда выходить."А потом меня прямо выкинули из квартиры и приказали больше там не появляться - даже вблизи этого дома.Что с хозяевами - даже не знаю...Такие хорошие, добрые люди..."Вот так я впервые услышал имя Бергельсона.Сейчас всё вспомнилось. Читая это замечательное свидетельство, трудно согласиться с автором в его оценке Эренбурга. Конечно моя реакция на статью Эренбурга была иной - мне было 14 лет, а автору... Мне и тогда и сейчас кажется, что Эренбург как-то хотел предупредить о готовящихся акциях,как-то дать понять, что он всё понимает, что он говорит то, что можно сказать, но между строк читалось многое. Взгляд из ГУЛАГа не мог быть таким же. Это совершенно понятно.Но это не главное. Главное - вера автора в будущее, вера в свой народ, в Его провидение хода еврейской истории. И он оказался прав! И попал в конце-концов в Израиль! Вот таким люядм, камень за камнем закладывавшим и нашу свободу, мы должны быть всегда благодарны и помнить о них.Спасибо за публикацию.

Рута Марьяш
Рига, Латвия - at 2011-08-10 22:56:04 EDT
Давид Бергельсон и его жена были с юности знакомы, дружны с моим отцом - таким-же "грешным" идишистом.И я бывала в их московской квартире в годы войны,хорошо помню их. В персональном архиве отца Макса Шац-Анина, хранящемся в национальной библиотеке Иерусалимского Университета, есть переписка моей матери с Ципеле Бергельсон после её возвращения из ссылки.
Светлая память всем им!