©"Заметки по еврейской истории"
июль  2011 года

Тамара Дубина

Жакельна Лякельна и другие


Если сегодня я скажу вам, что мне всерьез прочили большое театральное будущее, вы ведь не поверите, не правда ли? А между тем так оно и было. Именно мне дали одну из двух главных ролей в спектакле, и были репетиции, и настоящая сцена, и премьера, и успех, и аплодисменты... И даже цветы, правда, полевые - васильки, ромашки. Словом, все, что полагается примадонне.

Случилось это во время той большой и страшной войны, которая началась в июне 1941 года и длилась четыре года. Через месяц после начала войны немцы начали регулярные ночные бомбардировки Москвы, и нас с мамой водным путем (Москва-река – Ока – Волга – Кама – Белая) власти эвакуировали на Урал. После замечательного своей познавательностью (с точки зрения двенадцатилетней девочки) и трудного, голодноватого и вшивого (с точки зрения взрослых) месячного путешествия на баржах и теплоходах мы нашли пристанище в поселке при большом военном заводе на Урале.

Все население поселка четко делилось на «местных» и «эвакуированных». В свою очередь, эвакуированные тоже делились на москвичей, ленинградцев и рыбинских. Москвичи акали, рыбинские окали, а ленинградцы всех презирали. Хотя сами смешно называли ручку с перышком для письма «вставочкой»! Впрочем, весь этот антагонизм существовал в нашей детско-школьной среде, а каковы были отношения между взрослыми обитателями поселка, пришельцами из разных мест, а также между местными и эвакуированными – не помню. Точнее, не могу вспомнить ничего плохого. Наверное, страсти и переживания взрослых обтекали нас, детей, как с гуся вода, если только дело не касалось еды. В этом вопросе у нас с взрослыми была полная солидарность – еды катастрофически не хватало. И когда в наш поселок начали привозить из блокадного Ленинграда изголодавшихся, похожих на скелеты людей, то мы все относились к ним с сочувственным пониманием, их жалели и местные, и приезжие, взрослые и дети.

А вообще, жизнь местного населения мало пострадала от нашего нашествия, да и от карточной системы тоже. У них, у местных, были родственные связи с деревней или свои подсобные хозяйства; они не голодали, в отличие от большинства эвакуированных. Местные даже приоделись: эвакуированные охотно меняли свои красивые и добротные носильные вещи на муку, крупы, молоко, мед. Но война ударила по местным иначе: все здоровые мужчины от 18 до 45 были мобилизованы и воевали. Кроме тех, кто очень нужен был на заводе и имел «бронь», освобождавшую от мобилизации в армию.

Нам с мамой завод выдал ордер на комнату в одном из спешно выстроенных для размещения приезжих и совсем сыром еще доме, сделанном из невиданных ранее бетонных блоков. В этом Блочном поселке мы прожили бесконечных три года; там я закончила шестой и седьмой классы.

Хотя главное мое желание в те годы можно было сформулировать просто – «чтобы скорее закончилась война!» – все же то голодное и неуютное существование скрашивалось моим детским ненасытным любопытством к окружающим людям и ко всему происходящему вокруг. И случались к тому же какие-то нечаянные радости, и было запойное чтение, и дружба, и даже влюбленность, доходящая до обожания. Вот о ней-то – о первой любви – я хочу рассказать.

2.

Дорога от нашего дома до школы представляла собой дугу довольно большого радиуса. Дорога эта, по которой изредка проезжали легковые эмки, а чаще – конские упряжки-двуколки летом или санки на полозьях зимой, тянулась вдоль такой же дуги бесконечного заводского забора с его двумя проходными. А слева от дороги, торцом к ней, торчали старые деревянные двухэтажные дома с облупившейся штукатуркой, их называли «рубленые». Миновав эти дома и чахлый скверик перед заводоуправлением, в центре которого на постаменте высилась «Девушка с веслом», мы проходили мимо рабочей столовой с ее запахами горохового супа и кислой тушеной капусты, и опять слева тянулись неприглядные рубленые дома. Внезапно жилье кончалось, и начинался пустырь, за которым виднелся овраг. И далее до самого клуба дорога шла мимо оврага. Собственно, овраг и был изначально большой дугой, а дорога и заводской забор повторяли его форму.

Чтобы не опоздать в школу, выходить приходилось минут за сорок до начала занятий. Чаще всего мы шли гурьбой и болтали, но и шлепая в одиночестве, я тоже никогда не скучала. Потому что минут через семь-десять ходьбы начинали доноситься звуки из громкоговорителя, висящего на столбе у заводоуправления, и Левитан своим строгим государственным голосом передавал сводки с фронта. Потом в голосе его появлялась теплота, и он сообщал о трудовых успехах рабочих и колхозников со всех концов нашей Родины; они жили и работали с одной мыслью – все для фронта, все для победы! Затем радио начинало передавать музыку. Что это была за музыка, я не знала, но она была прекрасной. Иногда мне от нее хотелось упасть на землю и зарыдать от непереносимого отчаяния, но упасть было нельзя – мокро, грязно, и в горле стоял комок... А иногда музыка уверяла, что мы победим, война скоро окончится, и я вернусь, вернусь в Москву! И я тогда шла, бодро размахивая портфелем и подпевая.

Когда в конце концов мы вернулись в Москву, и я впервые попала в Большой зал консерватории, то я узнала ту музыку: Бетховен, Чайковский, Глинка, Григ... А пока неведомая Музыка сопровождала меня почти до самого заводского клуба. Тогда возникало новое увлекательное занятие – чтение афиш, висевших на длинном одноэтажном здании клуба.

Новые кинофильмы в клубе показывали редко, месяцами крутили «Два бойца» или «Веселые ребята», но иногда из города привозили спектакли эвакуированных столичных театров, и тут важно было – не пропустить! К чтению афиш по этой причине я относилась очень ответственно; покупка билетов на спектакли была моей обязанностью.

Ну, а после клуба уже и до школы оставалось рукой подать, и тогда я повторяла заданное наизусть стихотворение или пыталась своими словами описать «образ Татьяны». Я была отличницей и очень этим гордилась.

А чем еще я могла гордиться? Что я из Москвы? Я кожей чувствовала, что во мне нет ни капельки столичного блеска, и что с виду я кажусь куда более забитой и провинциальной в моем байковом платьице и тесном пальтишке, чем добротно одетые одноклассницы из местных. Не говоря уже о раскованных бойких девчонках, эвакуированных из Ленинграда или Рыбинска, дочках заводского начальства. Эти вообще ходили в настоящих меховых шубках! Или в красивых пальто с серым каракулевым воротником и такими же манжетами. А Лерка, дочка начальника Орса (так называли сокращенно Отдел рабочего снабжения) даже в школу приходила в плиссированной юбочке из синего шевиота и в белой шелковой блузке! Я себя в таком наряде вообразить могла только на большом празднике, на дне рождения, в театре. А она – каждый день! В школу! Конечно, я этой Лерке завидовала, тем более что она была к тому же еще и красивая, рослая девочка. У нее были яркие синие глаза, большой улыбчивый рот, нежный румянец, и мальчишки из нашего класса, кто посмелее, старались привлечь ее внимание – писали записки, дергали за косы. Другим благополучным и красивым девочкам я тоже завидовала, но меньше.

Завидовала я тайно, стесняясь этого чувства и стараясь принизить значение так прельщавшей мое эстетическое чувство красивой одежды. Ну, подумаешь, говорила я себе, расфуфырились они, воображалы эти, а сами на уроках ни бе-е, ни ме-е!

Действительно, все превосходство этих нарядных девочек исчезало, когда мы писали диктанты, изложения или контрольные по математике. Или когда нас вызывали к доске. Тут я была несравненно лучшей – из всех! И по всем предметам!

Робкая на переменах, стесняющаяся своего убого вида, у доски я преображалась: я отвечала уверенно, спокойно, без тени страха перед учителем, быстро решала тут же у доски задачи. И получив очередную пятерку, отряхивала руки от мела и победно возвращалась к своей парте.

Я знала, что числюсь у «них» зубрилкой, и они меня за это презирают. Ну и пусть! Доказывать, что это не так, что просто мне все интересно и потому легко запоминается, было смешно. Тем более не имело смысла объяснять, что получение красивого ответа при решении математических задач дает ни с чем несравнимое наслаждение – они бы не поняли. Ну, и зубрить наизусть стихи и отрывки прозы тоже приходилось, куда денешься. Чуден Днепр при тихой погоде... Но так или иначе, они не принимали меня, но и я никогда не пыталась ни с одной из этих воображал заговорить. Хотя отверженность от нашего классного «высшего общества» была мне неприятна и задевала меня за живое.

Но по дороге в школу эти мысли меня не одолевали, дорога в школу не была скучной. Особенно зимой. В тех местах на Урале, с их континентальным сухим климатом, даже при тридцатиградусном морозе жизнь не замирала, и занятия в школе не отменяли. Мороз пощипывал щеки и нос, и ноги мои в матерчатых чунях с галошами подмерзали, и пар изо рта клубился, но снег на наезженной колее так сверкал на солнце, что становилось весело. И само собой возникало озорное желание вскочить на проносившиеся мимо санные упряжки. Иногда это удавалось, и если седок в меховой шапке-ушанке и богатом желтом тулупе поощрительно улыбался, то можно было доехать на запятках до самого клуба, и тогда оставалось еще время забежать в клуб и погреть у батареи замерзшие красные руки.

Иногда попадались злобные седоки, они не давали прицепиться, ругались, а один раз даже кучер огрел меня плетью. Что за люди разъезжали на этих экипажах, мы не знали, но поражали их дородные сытые лица. Какое-то начальство... Прицепиться и прокатиться – это был такой азарт, спорт, мы потом хвастались удачей, иногда и привирали, само собой. Но когда снег сходил, и вместо санок коней запрягали в двуколки, это наше развлечение исчезало. Кони по убитой дороге мчались так быстро, что даже самые отчаянные мальчишки не могли за ними угнаться.

Мы учились во вторую смену, и обратная дорога из школы домой в зимние темные вечера была уже не такой интересной, как днем, а иногда и жутковатой, если не было попутчиков, и приходилось идти мимо оврага в одиночку. Бояться было кого: могли поколотить кучковавшиеся на пустыре местные мальчишки, воспользовавшиеся неразберихой первого года войны и бросившие школу; эти числились хулиганами и ненавидели эвакуированных «умников».

Но был и другой страх, беспричинный, страх темноты. Про овраг ходило много жутких мистических историй – с мертвецами и привидениями; их нам местные с удовольствием рассказывали. Ох, как колотилось мое сердце, когда случалось в сумерках идти одной. Но я не позволяла себе бежать, я развивала силу воли. Один раз я даже заставила себя спуститься в овраг – на спор. Ноги мои быстро увязли в глубоком снегу, снег попал в чуни, сразу стало мокро и холодно, и до дна оврага я под этим предлогом не спустилась. Но мысль, что я – трусиха, не вынесла простого испытания, долгое время меня угнетала.

Но вот однажды в школе повесили объявление, что в клубе начинает работать драмкружок, и занятия его будут проводиться в вечернее время, с 7.30 до 9-ти. И я, забыв все страхи позднего возвращения мимо оврага, немедленно в этот кружок записалась.

3.

Театр я не просто любила – я обожала его, хотя была в театре до войны всего несколько раз. Зато дважды – в Художественном! «Синюю птицу» я помнила наизусть: все реплики и жесты актеров и декорации как будто жили во мне, и я с удовольствием при случае рассказывала – и показывала – сцены из этого спектакля. Актеры казались мне небожителями, людьми совсем из другого теста. И вдруг оказывается, что вести занятия драмкружка у нас в клубе будет не кто-нибудь, а самая настоящая актриса! И к тому же – так было написано в объявлении – силами участников драмкружка будет поставлена пьеса!

Я очень возбудилась и, конечно же, примчалась в клуб на первое занятие сразу после школы. Потому что домой идти было далеко, я боялась опоздать, и хотя у меня подгибались коленки – так хотелось есть, решила потерпеть, не впервой. Разыскав в клубе нужную комнату, я постучалась и робко вошла.

Я была первая.

Актрису звали Жанна Яковлевна Добрынина, я запомнила это имя из объявления, висевшего в школе. Это оказалась невысокая женщина, с лицом хоть и веснушчатым, но выразительным, красивым даже, мимо него на улице не пройдешь – обернешься. Темные слегка вьющиеся волосы у нее были расчесаны на прямой пробор, сзади собраны в пучок, ничего особенного, так ходили очень многие женщины. Но в целом ее лицо и весь облик сразу же показались мне приятными. Про ее возраст я ничего не могла бы точно сказать – ни молодая, ни старая, так, среднего возраста. Да и в голову не приходило оценивать ее возраст. Я сразу приняла ее всю, как есть, мне все в ней понравилось, и необычное, редкое имя – Жанна – тоже оказалось ей к лицу. Это еще не была любовь, но – пятиминутная готовность.

Жанна Яковлевна обрадовалась, когда я вошла, и как-то очень мило, совсем по-домашнему, сказала:

– А я боялась, что никто не придет! Ну, давай знакомиться.

Пока она меня расспрашивала, не скрывая живого любопытства, – откуда я, с кем живу, как учусь, что читаю, – стали понемногу подтягиваться другие ребята, успевшие сбегать домой и поесть. К моему изумлению и тайному неудовольствию пришли чуть ли не все девчонки и мальчишки из нашего седьмого класса. Даже наши аристократы, дети заводского начальства, державшиеся отдельной компанией, тоже все пришли! Я и в классе-то с ними никогда не разговаривала, а тут почувствовала что-то вроде ревности. Конечно, этот раскованный болтун Женька, и красавица Лера, и обе фифочки, Рита и Вика, они ведь и выглядят старше меня, и одеты так красиво, как взрослые, и вообще... Конечно, они заберут все главные роли в пьесе!

Но тут Жанна Яковлевна начала нам рассказывать про театр, про систему Станиславского, да так интересно, что я про свои ревнивые опасения быть отодвинутой на задний план и думать забыла. И к тому же Жанна Яковлевна, хоть и встретила всех ребят приветливо, но наши с ней возникшие какие-то особенные отношения не забыла: рассказывая, она смотрела на меня и как бы именно мне объясняла, чем современный театр отличается от театра прежних времен с его дурным пафосом и усиленной жестикуляцией. Оказывается, по Станиславскому на сцене все должно быть естественно, как в жизни, и убедительно, но в то же время сценично! Но добиться этого очень трудно, это требует работы над собой, и все актеры – великие труженики...

Себя она считала ученицей великого актера и режиссера Всеволода Блюменталь-Тамарина. Это имя было в то время на слуху не менее чем имена Вахтангова, Станиславского или Немировича-Данченко. Это уже потом, после войны, добавлю от себя, его имя было запрещено к упоминанию – из-за того, что оказавшись во время войны в оккупированной зоне, артист принял сторону немцев. Но тогда, в разгар войны, эти порочащие его имя факты не были известны. И Жанна Яковлевна взахлеб рассказывала нам о своем учителе и его методах обучения актерскому искусству.

Для меня все это было откровением. И к концу нашего первого занятия я в Жанну Яковлевну уже была влюблена. Никогда еще ни один взрослый человек не вызывал у меня такого восхищения, такого обожания, такого желания ловить и запоминать каждое слово...

4.

Я начала регулярно посещать занятия, на которых Жанна Яковлевна учила нас тому, что она называла «сценическим мастерством». Мы выполняли разные задания. Мне особенно запомнилось такое: у тебя порвался чулок на коленке, времени снять, чтобы зашить нет, ты зашиваешь прямо на ноге. Игла, нитка, дырка на чулке – все воображаемое, ты должен, сидя на стуле, показать, как ты увидел сам эту дырку – или кто-то пристыдил тебя, – как берешь иголку и вдергиваешь нитку в игольное ушко, как шьешь.

Штопать чулки для меня было дело привычное: шла война и купить новые чулки было негде; мама мне показала раз – и я эту науку освоила. Поэтому и на том занятии я очень натурально все действия воспроизвела: оторвала от клубка и послюнила воображаемую нитку, попала как бы не без труда в игольное ушко, и давай зашивать-штопать... И Жанна меня похвалила! О, радость!

Другой девочке досталось такое задание: упал бутерброд на пол, маслом вниз, а выбросить жалко... Эти сценки она называла скетчами; иногда в импровизациях на заданную тему участвовали двое-трое. Мы разыгрывали ссоры из-за мяча или книги, драки, вызов к директору, родительские поучения, покупку хлеба по карточкам, и много чего еще, к общему веселью и удовольствию. А потом пошли коротенькие спектаклики, но пока еще не на сцене. Но уже надо было зубрить наизусть роль, реплики свои и партнера, предварительно их переписав, так как у Жанны был всего один сборник таких коротких пьесок, она давала его нам на короткий срок.

Вот тут наш круг начал убывать. Импровизировать было весело, а зубрить роль – труд! Первыми отсеялись Женька-весельчак и красавица Лерочка, потом перестали на занятия приходить Вика и Рита... Так и получилось, что когда мы стали ставить настоящую пьесу, то главные роли достались мне и другим стойким ребятам из нашего и других классов.

Эта «настоящая» называлась «Голубое и розовое», автором ее была известная детская писательница Александра Бруштейн.

Пьеса рассказывала о событиях 1905 года в восприятии учениц женской гимназии. Я уже не помню всех деталей пьесы, а перечитать ее, как следовало бы, раз уж я о ней пишу, мне не удалось: дома книг Бруштейн нет, а в интернете ссылок хоть и много, но полный текст пьесы не открывается; видно, денег хотят. В библиотеку тащиться за книгой? нет, тяжело!

Что я помню – это что в пьесе есть девочка-заводила Женя, которая сочувствует революционерам, и тихая еврейская девочка Блюма; они учатся в одном классе в женской гимназии. Гимназистки увлекаются какой-то глуповатой игрой в «голубое и розовое», но грозная поступь революции вторгается в их жизнь. Блюму хотят исключить из гимназии, хотя она прекрасно учится. Это трагедия для ее бедных родителей, ведь Блюму приняли по известной 3-х процентной норме для евреев. А исключают ее потому, что ее брат Йоня оказался замешанным в революционных событиях. Тогда смелая Женя встает на защиту справедливости и поднимает бунт в гимназии. И намечается романтическая линия между Женей и Йоней...

Понятное дело, что мне Жанна Яковлевна поручила роль Блюмы, других еврейских девочек в нашем кружке не было. Уже с первых репетиций Жанна восхищалась моей игрой, это называлось «очень удачно вошла в образ». Я млела от счастья, но уже тогда понимала, что просто играю саму себя. Жутко робея, я говорила тихим голосом, потупив от смущения глаза – а это все соответствовало поведению Блюмы перед лицом гимназического начальства.

Но не о моей игре и даже не о спектакле вообще я пишу. Главное, что волновало меня тогда и что запомнилось на всю жизнь – это наши с Жанной Яковлевной особые отношения.

По какой-то причине – то ли надо было вернуть Жанне книжку с пьесой, то ли что еще, но возникла необходимость зайти к ней домой. Она дала мне свой адрес, и я в условленное время пришла. Квартира оказалась большой, в несколько комнат, и занимала ее только семья Жанны, состоявшая из самой Жанны Яковлевны, ее дочки и каких-то пожилых женщин; кажется, одна из них была всегда жившей в семье няней, другая – бабушкой или тетей, не помню. Это было необычно: как правило, эвакуированным – кроме большого начальства – давали только одну комнату на семью, так что все мы, рядовые приезжие, жили в коммуналках на две-три семьи с общей кухней.

Жанна встретила меня не просто приветливо, она мне обрадовалась! И сразу же повела меня в одну из комнат, откуда доносились звуки музыки. Там девочка приблизительно моего возраста сидела на стуле и довольно бегло играла на виолончели. Это была ее дочь Надя. Надя довольно равнодушно кивнула мне, не вставая, а после нескольких взаимных вопросов-ответов в рамках поддержания хорошего тона, снова взялась за смычок.

Жанна была недовольна, пыталась Надю разговорить, хвалила меня – я и на скрипке, мол, учусь играть, вот, будет у вас дуэт, я и в школе хорошо успеваю, и в пьесе участвую... Она явно хотела, чтобы мы нашли общие интересы, подружились. Но Надя, уже тогда показавшаяся мне странноватой (у нас дома это называлось «не от мира сего»), отнеслась ко мне с полным безразличием и хотела одного – чтобы ее оставили в покое.

Забегая вперед, скажу, что и последующие усилия Жанны Яковлевны нас сдружить ни к чему не привели. И во все разы, что мне случилось еще побывать у них дома, Надя всегда играла на своей виолончели. Поначалу меня не оставляло желание как-то растормошить Надю, затеять обычные среди наших сверстников игры, поспорить, пойти погулять – хотя бы потому, что Жанне Яковлевне это будет приятно, но у меня ничего не получалось, и я эти попытки оставила. Ко всем странностям еще добавилось, что Надя учится дома, школу не посещает. То ли к ней ходят репетиторы, то ли сама Жанна и бабушка с ней занимаются. Расспрашивать я не посмела, чувствуя, что это будет им неприятно.

Все в этом доме было удивительно-непохоже на хорошо знакомую мне жизнь обычных эвакуированных семей. Всякий раз, как я у них бывала, Жанна Яковлевна старалась мне всунуть что-нибудь съестное: то бутерброд с колбасой, то пирожок, то стакан молока с печеньем. Колбаса! Молоко! Невиданные деликатесы в то голодное время! Нам по мясным карточкам давали лярд и яичный порошок, и то очень скупо. Я, конечно, отнекивалась, смущалась, но так как всегда была голодна, то не выдерживала соблазна и давала себя уговорить. Потом мучилась своей беспринципностью... И сравнивала: в нашей-то семье все было рассчитано, разделено на равные порции, еды было мало, накормить кого-то чужого мы бы не смогли. И не предложили бы даже, пожадничали, вот что казалось мне ужасным!

Жанну Яковлевну все домашние, включая и Надю, называли «Жакельна Лякельна». На мои удивленные расспросы – что это? почему? – мне охотно рассказали, что таким именем ее называла Надя, когда ребенком только-только начала лепетать, и это смешное имя с тех пор так и закрепилось в семье. Я тоже посмеялась, и хотя в дальнейшем при обращении по-прежнему продолжала произносить полное имя-отчество, но мысленно отныне называла ее не иначе, как «Жакельна Лякельна». Под этим именем она и сохранилась в моей памяти.

5.

Работа над пьесой шла с переменным успехом, и если бы не героические усилия нашего режиссера, то мы бы не дотянули и до генеральной репетиции. Случалось разное. То кто-то из ребят заболевал, и репетиция была неполноценной, то клуб не давал помещение. А однажды на нашу репетицию пришла завуч и объявила, что она запрещает участвовать в пьесе ребятам, у кого по математике тройка, не говоря уже о двоечниках; мол, они вместо того, чтобы домашние задания выполнять, бегают по вечерам в клуб! И несколько актеров отпало, в том числе и главный наш революционер, брат Блюмы. Пришлось искать замену; и тогда Жанна на все остальные роли тоже начала готовить дублеров. Это задержало нас еще на месяц.

Но все, же весной в заводском клубе, в большом зрительном зале, состоялась генеральная репетиция. Все было как в настоящем театре: три звонка, занавес, зрители – клубное начальство, родители, сочувствующие. Генеральная прошла с невероятным успехом! Были и смешные промахи, мы забывали реплики, суфлер подсказывал слишком громко, а то вдруг кто-то понес отсебятину, а кто-то другой на сцене споткнулся и упал... Бледная Жанна Яковлевна нас выталкивала в нужный момент из-за кулис и так переживала, что и сама нечаянно выходила на сцену. Потом было столько смеха и разговоров!

А настоящий спектакль при полном зрительном зале состоялся всего один раз. Планировалось-то много: мы поедем в город и там будем играть во Дворце пионеров, и нас пригласил клуб при Крекинг-заводе, и еще, и еще...

Но учебный год окончился; после седьмого класса нам предстояли серьезные выпускные экзамены по разным предметам, устные и письменные; тогда их называли «испытания». Свидетельство об окончании семи классов уже был серьезный документ, с ним можно было учиться дальше в десятилетке, поступить в любой техникум или просто найти хорошую «чистую» работу где-нибудь в конторе. Поэтому все отнеслись к экзаменам очень серьезно, и стало не до театра. А после экзаменов иных наших актеров – из местных – родители на лето услали в деревню, и некоторые счастливчики – из эвакуированных – с родителями вернулись в Москву. В войне произошел перелом, фронт уходил на Запад.

На том и закончился наш первый театральный сезон. Предполагалось, что осенью занятия драмкружка возобновятся, мы еще пьесу поставим.

В августе наш бывший седьмой (и будущий восьмой) класс в полном составе поехал в совхоз на 3 недели. Я тоже должна была поехать со всем классом, но опоздала – я всегда опаздываю – к отбытию грузовика. И всего-то на две минуты задержалась, грузовик с детьми только тронулся с места. Я и кричала, и махала, шофер видел, но не остановил машину. Я была в отчаянии, чувствовала себя дезертиром... Школа все же помогла мне выполнить мой долг перед Родиной и фронтом: меня пожурили за опоздание, но простили и послали на уборку помидоров в заводском подсобном хозяйстве. Это тоже был бесценный опыт, запомнившийся на всю жизнь, и когда-нибудь я о тех помидорчиках еще напишу.

Однажды, в конце августа, я пришла с поля домой, голодная и усталая, как обычно. И мама встретила меня словами:

– А тут приходила твоя руководительница драмкружка, Жанна Яковлевна. Они сегодня уезжают в Москву. Вот, она оставила свой московский адрес и просила, чтобы, когда мы вернемся в Москву, ты к ней обязательно пришла. А еще она сказала, что у тебя есть актерское дарование, и если мы остаемся еще здесь, то тебе стоит не в восьмой класс идти, а поступить в Театральный техникум в городе. Там и стипендию платят... Она очень тебя хвалила!

Не скрою, я была горда и счастлива. Жакельна Лякельна приходила! Попрощаться! Со мной! Нашла где-то мой адрес!

Но о театральной карьере я не думала. Я уже тогда знала, что не последую ее совету. Не то, чтобы мне были чужды мечты о славе, напротив! Но мечтала я о славе научной, о великих открытиях на благо человечества – не меньше, о ночных бдениях в лаборатории, ну и о Нобелевской премии, почему бы и нет?! Я уже начиталась разных научно-популярных книг, и про Пастера, и про Фарадея… Кроме того, я не считала – в отличие от Жанны – что у меня и вправду есть актерский дар. Ну, Блюму-то я сыграла, потому что я на нее похожа, но живую, веселую и озорную Женю мне не сыграть, я бы в этой роли позорно провалилась! А настоящий актер должен уметь в любой образ войти и сыграть – лучше или хуже, – но самые разные роли. Какая из меня актриса?! Жанна мои способности почему-то переоценивает, но я ее за это еще больше люблю!

Записку с адресом я спрятала, и к мечте о возвращении в Москву добавилась еще и мечта о будущей встрече с Жакельной Лякельной.

А с сентября началась учеба в школе, в восьмом классе. Теперь мальчики и девочки стали учиться раздельно. Оказалось, к моему удивлению, что без Женьки-остряка в классе стало скучнее. Я же его презираю?! – а вот сожалею, что его нет… Странно!

6.

Через три месяца, в конце зимы 1943 года, мы с мамой получили «вызов» от московских властей, то есть бумагу с печатью, дававшую нам право на возвращение из эвакуации «по месту постоянного жительства». И мы уехали.

Москва в те поры еще жила с затемнением; так называлось ежевечернее занавешивание окон чем-нибудь темным на случай налета вражеских самолетов. Считалось, что это помогает – враг не увидит цели. Сигналы воздушной тревоги еще случались, но налетов и бомбежек уже не было, наши истребители отгоняли немецкие самолеты, не подпускали их к Москве.

По приезде у нас было много дел: всякие формальности, связанные с получением продуктовых карточек; визиты к родственникам, которые тоже, как и мы, вернулись из разных городов и сел, кто из Узбекистана, кто из Сибири; мне, наконец, надо было в школу записаться, в восьмой класс. Да и просто по Москве погулять хотелось, я ведь так мечтала пройтись по Неглинной, по Герцена, по Бульварному кольцу... На это ушли все десять дней школьных новогодних каникул, а потом начались занятия в школе, где я оказалась в статусе новенькой и встречена была очень недружелюбно. Уважение учителей и соучениц тоже еще надо было завоевать.

Визит к Жанне Яковлевне я пока откладывала. Нередко, гуляя в одиночестве по улице Горького, где она жила, я колебалась: зайти? или не стоит? зайти? Меня удерживала робость, на меня вдруг нападал страх: я постучусь, войду, а меня встретят холодно... или она будет занята, приход мой некстати окажется, она сделает вид, что рада, но скажет – приди в другой раз... Я этого не вынесу!

И чем больше я откладывала это столь желанное свидание, тем нерешительней становилась. Я не знаю, чего я больше боялась тогда: унижения от того, что интерес Жанны ко мне угас, или наоборот – крушения своей любви к ней, но терзалась я ужасно и сама себя ненавидела за слабодушие и рефлексию.

Масла в огонь моих сомнений подливала и та информация, которую я еще там, в эвакуации, узнала про Жакельну-Лякельну. Она сама никогда при мне не рассказывала о том, кто ее муж, где они с Надей жили перед началом войны и как оказались в заводском поселке на Урале. Как-то само собой разумелось, что раз они москвичи, то и приехали из Москвы, как и все прочие эвакуированные.

Но из разговора с одной новенькой одноклассницей, Галей Новиковой, я узнала, что прибыли они на Урал вовсе не из Москвы, а совсем с другой стороны. С ума сойти! – они из Америки через Тихий океан летели на самолете! А с Дальнего Востока потом на Урал тоже летели, через всю Сибирь! Потому что муж Жанны Яковлевны был сотрудником Советского посольства в Соединенных Штатах Америки, и до начала войны они все жили там, в Америке.

Я тогда, при разговоре с Галей, была потрясена этим известием. Жанна Яковлевна, оказывается, раньше жила в Америке! Сейчас меня меньше бы удивила встреча с инопланетянином, чем тогда – сообщение, что мои хорошие знакомые бывали «за границей». Мы жили в таком закрытом сталинском мире... Мир «за границей» был абсолютно недоступен простым людям, он казался нереальным, сказочным. И к тому же перелет через Тихий океан! Ни я, ни мои родные на самолете еще никогда не летали. Да и видели-то мы их только высоко в небе. Или в кино... А тут – такой перелет! Все это поражало воображение.

Надо сказать, что Галя Н. рассказывала эти детали хотя и без тени хвастовства, но и тайны из своего необычайного детства, тоже проведенного где-то «за границей», вовсе не делала. Она, видно, по молодости еще не знала советские правила игры, о чем можно и о чем не стоит говорить; Жанна Яковлевна вела себя осторожней.

Вообще, в этой девочке сразу было видно отличие от всех нас, ее одноклассниц – она никогда не кричала, не бегала на переменах по коридору, не размахивала руками. Да и говорила Галя как-то не по-детски – спокойно, уверенно, со взрослыми оборотами вроде «я полагаю», «вполне возможно». Одета она была хоть и просто – но не так, как мы все, ткани другие, краски и покрой необычные. Туфли у нее так блестели... Мои ботинки и туфли, как их ни чисть с гуталином, как ни три щетками и лоскутом бархата, так не сверкали никогда! В те времена еще не было ни такого явления, ни таких слов – «импортная одежда», «импортная обувь»; впрочем, разные красивые вещи из других стран можно было до войны купить за золото в системе «торгсин», но это было доступно немногим. А то, что мы, обычные дети из семей среднего достатка, обували и надевали, было – по нынешним меркам – поистине ужасно.

Но не только внешние приметы отличали Галю; Лерочка или Вика тоже одевались красиво, а в остальном были как все, хотя и «воображалы». О Гале сказать «воображала» было никак нельзя – она была равно приветлива со всеми, ни к кому не примыкала, «аристократами» нашими не интересовалась. Так я на примере Гали понемногу начала постигать, что это такое – настоящая воспитанность. И даже, может быть, то, что в книгах называется «благородные манеры». К сожалению, Галя недолго проучилась с нами и исчезла так же неожиданно, как и появилась.

Вернусь, однако, к повествованию о Жакельне Лякельне. Собственно, и добавить мне почти уже нечего. Новое знание – о том, каким важным человеком является муж Жанны – мешало мне. Может быть, не узнай я от Гали обо всем этом, я бы преодолела свою стеснительность и пришла в гости по тому заветному адресу. Но – не решилась.

Так я и не встретилась больше со своей любимой Жакельной Лякельной; из-за глупой мнительности, нелепой гордости «маленького человека» – утратила с ней связь. Потеряла ту, которую обожала и которая одарила меня непонятно за что своим расположением. Ведь это могло бы стать дружбой на всю жизнь!

Непонятно за что... Может быть, ей в ее непростой жизни не хватало обожания? А в моих глазах оно светилось!

Перечитав написанное, я вдруг подумала – а может, еще не поздно?! Вдруг она еще жива? Разыщу ее!

Но вот простая арифметика: мне тогда, в разгар моего театрального романа, было четырнадцать лет, Жанне – около тридцати. Мне сейчас чуть больше... чуть больше восьмидесяти, значит ей – около девяносто пяти-шести. Вполне может быть, что она жива и даже здорова, только вспомнит ли то «Голубое и розовое» в заводском клубе? И меня, свою любимицу?

Заглянув в Интернет, я нашла сведения о ее муже. Заодно и про отца Гали почитала. Вот вкратце:

Добрынин Анатолий Федорович (1919-2010, апрель!). Полномочный посол в США (1962-1986), заместитель Генерального секретаря ООН (1957-1959). Написал и издал мемуарный труд «Сугубо доверительно». Другие его должности на дипломатическом поприще в той краткой справке не указаны, сказано только, что и до войны, и во время войны он был работником Советского посольства в США.

Все, как Галя Новикова рассказывала!

Новиков Николай Васильевич (1903-1989) – советский дипломат, был послом СССР в Египте, в Греции, в США. В 1989 г. в Москве вышла его книга

«Воспоминания дипломата (записки о 1938-1947 годах)».

Более всего меня в этих сведениях о дипломатах, чьих близких я когда-то знала, взволновало, что они… как бы это сказать… не показались мне теперь такими важными и недоступными сановниками, какими воспринимались тогда, в моей юности. Я стала другая. Теперь бы я не побоялась встретиться хоть с Жанной, а хоть и с самим Добрыниным. Или начать переписку, что вероятней. И подумать только, Добрынин умер всего два месяца тому назад! Спохватись я раньше, ведь я давно подумывала написать воспоминания о Жанне Яковлевне, я могла бы связаться с Добрыниным – он был еще жив. Его адрес, наверное, найти было бы не так уж трудно. А теперь нет этой тонкой ниточки, потянув за которую еще можно было бы разыскать мою Жакельну Лякельну. Или хотя бы узнать, как сложилась ее жизнь.

P.S. Какие неожиданные пересечения и встречи устраивает случай! Лет через двадцать пять или тридцать, не помню точно, после окончания войны я в нечаянном разговоре со старшей коллегой (мы обе работали в Секторе геронтологии Академии Наук Белоруссии, в Минске) узнала, что и она годы эвакуации провела в том самом заводском поселке, что и я. Более того, выяснилось, что она знала Жанну Яковлевну и ее мужа, а также и семью Новиковых! Мы поудивлялись – и я забыла о том разговоре. Сейчас это странное совпадение всплыло в памяти, и я кинулась смотреть в Интернете и в разных справочниках, кем был муж этой моей коллеги, Валентины Демьяновны Михайловой-Лукашовой в годы войны. Что в Белоруссии он считался «важной шишкой» я знала и тогда: он был академиком, директором НИИ, кажется, геологии. В справочнике Белорусской Академии Наук о Константине Игнатьевиче Лукашове, академике АН БССР, есть большая статья о его научной деятельности. А вот что я нашла в Интернете:

Лукашев В.К. «Президент "Амторга" или ленд-лиз: как это было»

«Неман», 1990, № 5, стр. 114-143

Это статья в журнале «Неман» сына академика К.И. Лукашева. Так вот чем занимался академик Лукашев: он отвечал за ленд-лиз, поставки американских товаров в СССР в годы войны! Без той американской помощи – без американских джипов, сгущенки и свиной тушенки еще неизвестно, каков был бы исход войны…

Но почему семьи важных дипломатов – Добрынина, Новикова и Лукашева – Сталин в годы войны держал в одном и том же месте – в заводском поселке Черниковка возле Уфы?! В заложниках, не иначе! Возможно, там же жили семьи и других сановников?

Остается только добавить, что завод тот военный носил номер 26 и производил авиационные моторы для истребителей. Каждый третий истребитель в годы войны имел мотор, выпущенный тем заводом! Директором моторного завода № 26 был Баландин Василий Петрович (1904-1973).


К началу страницы К оглавлению номера

Всего понравилось:0
Всего посещений: 1088




Convert this page - http://berkovich-zametki.com/2011/Zametki/Nomer7/Dubina1.php - to PDF file

Комментарии:

Михаил Маянц
Кемп Хилл, РА, США - at 2011-07-24 03:41:29 EDT
Прошу извинения за описку в предыдущем посте:
Речь идёт об А.Ф.Добрынине

Михаил Маянц
Кемп Хилл, РА, США - at 2011-07-24 03:35:25 EDT
Информация о В.Ф.Добрынине неверная.
В описываемый период В.Ф.Добрынин учился в Московском Авиационном нституте, который окончил в 1942 году.
Далее работал в КБ Яковлева до 1944 года.Работал в США с начала 50-х годов.
Повидимому, речь идёт о каком-то другом Добрынине.

Абрам Торпусман
Иерусалим, - at 2011-07-21 16:24:41 EDT
Интересно, выразительно, кратко! У автора не только актёрские способности, но и - несомненно - литературные. Спасибо. Буду следить за другими публикациями.
Нелли
Иерусалим, Израиль - at 2011-07-16 23:41:30 EDT
Воспоминания Т.Дубиной отличаются естественностью честного человека. Вспомнить что-то может каждый, а вот остаться при этом самим собой, ничего не выдувать из себя и быть благодарным судьбе - не каждый. Успехов! Нелли
Самуил
- at 2011-07-13 04:34:21 EDT
Воспоминания о жизни девочки-подростка в эвакуации в заводском поселке на Урале. Никаких громких событий, просто картинки тогдашней жизни. Незатейливо и трогательно. Спасибо.