©"Заметки по еврейской истории"
июль  2011 года

Борис Альтшулер

Памяти Елены Боннэр

 

Приложение 1. К 85-летнему юбилею Елены Боннэр
Приложение 2. Письмо Е.Г. Боннэр

 

18 июня ушла из жизни Елена Георгиевна Боннэр. «Yihe zikhra barukh! – Да будь благословенна её память!», - написал мне из Иерусалима старый товарищ. 21 июня состоялась церемония прощания в США и «параллельно» друзья почтили её память в Центре Сахарова в Москве. В основу своего выступления на этой встрече я положил написанную 3 года назад статью-поздравление «К 85-летию Елены Боннэр» - прилагаю.

Елена Георгиевна до последнего дня была чрезвычайно активна в общественном и даже политическом плане. Известны ее жесткие заявления по ситуации в современной России, выступления в защиту Израиля… По причине этой активности ее, в основном, и воспринимают именно в этом контексте. Моя же статья была о другом – о человеческом, а также, так сказать, культурном «лице» этого уникального человека. Что касается культуры, то Елена Боннэр и поэзия, стихи – две вещи нераздельные. В этом они с Андреем Дмитриевичем Сахаровым счастливо нашли друг друга (см.. напр., «Пушкин, стихи, музыка в «Дневниках» Андрея Сахарова» http://berkovich-zametki.com/2007/Starina/Nomer3/Altshuler1.htm ).

Познакомился я с Еленой Георгиевной в 1972 году, после того как Сахаров поселился в знаменитой квартире № 68 в доме 48-Б на ул. Чкалова (ныне Земляной Вал). До этого я иногда, после нашего знакомства в 1968 году, посещал Андрея Дмитриевича на его «средмашевской» квартире на Соколе – по своим диссертационным, а, бывало, и по другим делам. Наше знакомство тоже было не случайным, поскольку мой отец работал вместе с А.Д. в ядерном центре КБ-11, затем «Арзамас-16» (г. Саров), и их связывали давние дружеские отношения, а также единство позиций по многим вопросам. В вышедшей 2 месяца назад в издательстве Физико-математической литературы книге «Экстремальные состояния Льва Альтшулера» (http://www.mdk-arbat.ru/bookcard?book_id=2407399 ) приводится такая выдержка из сравнительно недавно рассекреченного документа ноября 1950 года: «Такие заведующие лабораториями, как Альтшулер, Сахаров и другие, не внушающие  политического доверия, выступающие против марксистско-ленинских основ советской науки, должны быть отстранены от руководства научными коллективами», - из Заключения важной московской комиссии, проверявшей работу КБ-11 и в том числе задававшей всем ведущим ученым дежурный, «для галочки», вопрос: «Вы согласны с политикой Коммунистической партии?». Все разумные люди ответили очевидным «да», однако два вышеуказанных «диссидента» не согласились с политикой партии в области биологии, стали защищать генетику. Как с юмором ответила мне Елена Георгиевна, которой я послал эти документы: «Если бы слушались этих идеологов, то никаких бомб никогда у СССР не было бы». В этой же книге – короткая заметка Елены Боннэр, написанная по моей просьбе в 2009 году, – также прилагаю, это тоже дань ее памяти.

Самое интересное в любых воспоминаниях – живые эпизоды, некие «фотоснимки» прошлого. Поделюсь некоторыми.

В марте 1969 года умирает от рака первая жена Сахарова и мать его троих детей Клавдия Алексеевна Вихирева. Я был на похоронах, помню, что Андрей Дмитриевич плакал. Смерть жены он перенес очень тяжело: «жил как во сне, ничего не делая ни в науке, ни в общественных делах». С Еленой Георгиевной он познакомился примерно через два года, поженились они 7 января 1972 года. И вот картинка, рассказанная моей жене Ларисе Миллер Валентиной Борисовной Монгайт (с ее мужем академиком А.Л. Монгайтом Сахаров дружил в течение многих лет): «Иду я по улице, это был 1971 или 1972 год, и вижу, как по противоположной стороне идут Андрей Дмитриевич и Елена Георгиевна. Но идут не просто, а взявшись за руки, и у обоих такие счастливые просветленные лица, как у 20-летних влюбленных юнцов. А ведь каждому из них тогда было в районе 50-ти».

Энергии Елены Георгиевны можно только поражаться. На вечере памяти в Сахаровском центре было много воспоминаний. Вот смешной эпизод периода ссылки Сахарова. Е.Г. постоянно совершала челночные поездки «Москва-Горький-Москва…». И в одну из таких поездок решила навестить по дороге жившую «за 100-м километром» – в Петушках Владимирской области – друга и правозащитника Мальву Ланда. Задача была нетривиальной, поскольку ее всегда в пути сопровождали сотрудники  КГБ - молчаливые крупные мужики, дремавшие на соседних полках. Ехали они из Горького вдвоем, вместе с Лизой Алексеевой; поезд прибывает в Петушки примерно в 5 утра и стоит 1 минуту. Лиза потом рассказывала, что не поняла, почему Елена Георгиевна сказала ей не брать в дорогу никаких вещей, а спать в вагоне, не раздеваясь. И вот поезд подходит к Петушкам. Елена Георгиевна слезает с полки, толкает Лизу: «пошли». Та лишних вопросов не задает, а мужики поглядели – решили «бабы в туалет отправились» (так рассказывала Е.Г.). А они тихонько сошли с поезда, и тот вместе со всеми сопровождающими уехал в Москву. Как было приятно «сбросить хвост», остаться одним. Утром они заявились к Мальве, это была радостная встреча. А после обеда другим поездом приехали в Москву. И, подходя к дому № 48-Б, увидели у своего подъезда толпу сотрудников КГБ – человек 50. Паника в ведомстве в связи с утерей «сопровождаемой» была великая. И, как рассказывала Е.Г., видно было по лицам, какое облегчение, счастье они испытали, увидев приближающихся к дому двух искомых женщин.

И в заключение – всерьез. Почему Елена Георгиевна Боннэр стала неразрешимой проблемой для тоталитарной системы? Наберите в поисковой системе интернета слова «зверюга в юбке», и вы сразу попадете на стенограмму исторического заседания Политбюро ЦК КПСС августа 1985 года. На нем Горбачев поставил вопрос о том, что надо сделать так, чтобы Сахаров прекратил полугодовую голодовку: надо отпустить его жену на операцию. Андрей Дмитриевич бился за то, чтобы его жена не погибла, как любой мужчина должен был это делать. Они этот вопрос решали. Так вот, «зверюгой в юбке» члены Политбюро называли жену Сахарова. А Горбачев добавил: «Вот что такое сионизм». Но надо отдать ему должное: и разрешение Е.Г. на лечение в США он продавил через Политбюро, и потом вернул Сахарова и Боннэр в Москву. Вопрос: почему такое внимание к личности Елены Боннэр на высшем политическом уровне СССР? Тот же вопрос – про Андрея Дмитриевича Сахарова. У меня нет ответа. Думаю, что это вопрос для будущих историков.

И совершенно поразительно, что всё это актуально и сегодня. Месяц назад, в дни 90-летия Сахарова «Первый канал» ЦТ показал «юбилейный» фильм «Мой отец Андрей Сахаров», в котором слово в слово повторяется вся та грязь и клевета, которую компетентные органы распространяли о Сахарове и Боннэр четверть века назад. И, как это бывало и в прошлые годы, «инструментом» обличителей стал младший сын Андрея Дмитриевича, бывший для него пожизненным, и, как видно, и послежизненным, несчастьем. Но эту беду я обсуждать не буду. Известно ведь, что детей, как и родителей, «не выбирают».

Андрей Дмитриевич умер 21 год назад, Елена Георгиевна из-за болезни сердца почти 10 лет не приезжала в Россию. Почему же их имена все так же невыносимы для «нечистой силы», унаследованной новой Россией от бывшего СССР? Странно всё это и тревожно.

 

Приложение 1:

 

К 85-летнему юбилею Елены Боннэр

 

Поздравляя дорогую Елену Георгиевну Боннэр с полукруглым днем рождения, хочу сказать о масштабе личности этого человека, сознавая при этом, что для многих предвзятых, узко мыслящих либо неосведомленных людей говорю нечто нетривиальное.

          В чем, как я понимаю, проявляется масштаб личности Елены Боннэр?

В том, что, будучи вовлеченной в материи, так сказать, глобальные, да еще при таком активном характере, она продолжает видеть за всем этим конкретного человека, в естественном внутреннем приоритете простых и понятных человеческих начал (уверен, что для нее было бы невозможно на замечание из зала, что у нас пенсионеры голодают и умирают, ответить «меня это не интересует»). Дом Елены Боннэр всегда был пристанищем, и не только для репрессированных диссидентов и их родственников. Всё гораздо глубже. Для меня, как детского правозащитника, важно, например, такое свидетельство (из книги «Постскриптум», гл. 6, здесь Елена Георгиевна вспоминает о жизни в Ленинграде у бабушки перед войной, после ареста родителей): «… Мы живем в одной комнате – бабушка, брат, сестра и я. За стеной (все слышно) жил человек по имени Федоров, там его жена и четверо детей, он всегда пьян и бьет их. Когда они успевают убежать от него, то проводят ночь у нас, сидя на сундуке… Федоров никогда не врывался к нам в комнату – боялся моей бабушки; ее все боялись…». Да, в плане домашнего насилия идеализировать прошлое просто глупо, надо смотреть вперед и строить «мир, пригодный для жизни детей», чем мы с друзьями и стараемся в меру возможностей заниматься.

Еще цитата. Е. Боннэр (речь идет о периоде после 4-х лет фронта и окончания мединститута): «У меня большой опыт работы с подростками. В нашем медучилище большую часть учащихся составляли девочки из малообеспеченных семей, из неполных... И говорить с ними о высоком, о духовных ценностях было поначалу не так-то просто. Но все же... Если попытаться научить их что-то любить, то из этого «что-то люблю» всегда вырастает потом человек... Мы с ребятами в училище занимались поэзией, музыкой, словом, всем сразу. Причем в основном это были те учащиеся, кого по разным причинам собирались исключать. Они в уборной курили, под лестницей пили, и мы проделали довольно большой путь, прежде чем стали лучшим коллективом художественной самодеятельности в медсантрудовской системе Московской области, ездили по стране с большими представлениями, даже ставили «Голого короля» Шварца. Мы научились говорить друг с другом обо всем и уже не было равнодушных ни друг к другу, ни к тому, что происходит вокруг. Эти отношения сложились уже на всю жизнь. Я не боялась вводить их и в свой дом, и в дома наших друзей... Коротко говоря, всегда важно, чтобы нашелся хоть один взрослый, который отыскал бы то светлое в ребенке, за что можно зацепиться. Не важно, что конкретно это будет, – страсть к року или к абстрактному искусству. И так же не важно, любишь ли ты сам рок-музыку или предпочитаешь «Франческу да Римини»... У нас же достаточно неравнодушных людей, которые могут понять молодежь.» (Из интервью А. Сахарова и Е. Боннэр газете «Молодежь Эстонии», 11.10.1988). Я подчеркнул здесь программные слова, это же и есть те самые «патронат» и «наставничество», за системное внедрение которых в России мы бьемся в последние годы.

Принцип такого «человеческого» подхода очень точно сформулирован в том же интервью газете «Молодежь Эстонии» - в ответе на вопрос корреспондента о содержании упомянутого А.Д. Сахаровым понятия «активная нравственность»:

А. Сахаров: “Активная забота о тех, кто рядом, и по возможности – активная забота о тех, кто далеко от тебя. Но первое условие является обязательным.” - Е. Боннэр: “У Кайсына Кулиева есть такие строчки: «Легко любить все человечество, соседа полюбить сумей-ка!». Это я говорю в продолжение мысли Андрея Дмитриевича”. – А. Сахаров: “В нашей совместной жизни Елена Георгиевна не раз цитировала мне эти слова, и я теперь считаю, что именно под ее влиянием такая мысль стала мне более близкой, чем прежде, когда я был, скажем так, несколько абстрактен”.

Другой для меня немаловажный критерий масштабности личности – стихи, как способ жить и чувствовать, которые часто вплетаются в канву жизни неожиданно, но всегда к месту.

Елена Георгиевна рассказывала о забавном эпизоде во время ее выступления в одном из американских университетов в начале 90-х. Она по ходу речи заметила, что не любит Достоевского, чем привела профессорскую и студенческую аудиторию в состояние шока (американцы мыслят великую русскую литературу в понятии трех незыблемых икон: Достоевский, Толстой, Чехов). В ответ на недоуменную реакцию Елена Георгиевна спросила, а может ли кто-нибудь встать и прочитать стихотворение великого американского поэта Уолта Уитмена? Среди сотен присутствовавших ни одного такого, конечно, не нашлось, и тогда она сама прочла им Уолта Уитмена, естественно по-русски, а принимавший ее профессор перевел смысл под аплодисменты зала.

Удивительно описание ее встречи с Папой Римским Иоанном Павлом II (таких встреч было три – в 1979, 1986 и 1989 годах, третий раз – вместе с Андреем Дмитриевичем). Е. Боннэр: «Первая встреча (точной даты я не помню) была в конце февраля или в начале января 1979 года вечером в том помещении, где Папа обычно принимает посетителей. Я была с Ириной Алексеевной Альберти. Папа подробно расспрашивал об Андрее, его родителях, детстве и юности и сам  вспоминал свое детство и юность. Рассказал, что у них в доме квартировал какой-то русский студент и занимался с ним немного русским языком, читая ему стихи Некрасова и Надсона. И потом мы (в основном я) читали стихи. Папа знал первые строки нескольких стихотворений, он начинал, я продолжала все стихотворение. И конечно здесь было «От ликующих, праздноболтающих, Обагряющих руки в  крови, Уведи меня в стан погибающих За великое дело любви». Мне казалось, что Папа очень радовался стихам. Пробыли мы с Ирой у него около часа…» (А. Сахаров, Е. Боннэр, «Дневники. Роман-документ», том III, стр. 42, «Время», Москва, 2006).

И впечатляет преемственность поколений. Осенью 2007 года в США вышла книга Даниила Хармса – 272 страницы, с предисловием и в переводе Матвея Янкелевича, в связи с чем Елена Георгиевна написала друзьям: «Очень рада и горжусь моим первым внуком». Мы тоже радуемся вместе с ней, и, пользуясь случаем, снова поздравляю ее и Матвея с этим замечательным событием.

Заканчивая свой, далеко не полный, перечень признаков масштабности личности Елены Георгиевны Боннэр, хочу сказать о таком качестве, как способность взглянуть на себя со стороны, критически оценивать собственные слова и действия, переходить от весьма определенных утверждений к вопросам, что является необходимым условием развития понимания ситуации и определения задач на будущее. Качество это вообще не часто встречается, а у людей с таким бурным характером – это вообще уникально.

К дню рождения 15 февраля 2008 года Елена Георгиевна получила очень много поздравлений и потом ответила на них общим благодарственным письмом:

«Дорогие друзья!

Очень хотелось написать каждому, но сил не хватает. Простите. Горячо и искренне благодарю всех, кто поздравил меня с моим долголетием. И хоть ноша годов тяжела, но от ваших добрых слов вроде как стала легче. Спасибо вам за это. И больше всего за память об Андрее Дмитриевиче. А я как луна - отраженный свет.

Почему-то вспомнился Омар Хайам. И захотелось закончить мое «спасибо» его строками: «Бремя любви тяжело, если даже несут его двое. Нашу с тобою любовь ныне несу я один. Но для кого и зачем, сам я сказать не могу»

Будьте! Верьте! Надейтесь!

Елена Боннэр

 

Борис Альтшулер,

25.02.2008

 

 Приложение 2:

 

Письмо Е.Г. Боннэр

18 января 2009 г.

Из книги «Экстремальные состоянии Льва Альтшулера», Физматлит, Москва, 2011.

 

Дорогой Боря! Мне мало что есть написать о твоем отце. Я ведь только присутствовала, настоящего общения с ним у меня не было. Получится пересказ того, что говорил Андрей, да еще неточный, потому что точности время смывает как вода. Но я очень хорошо помню знакомство с Львом Владимировичем и с твоей мамой Марией Парфеньевной.

Было начало лета 1973 года. В Москве шел очередной международный кинофестиваль. Андрей купил билеты на какие-то просмотры в Дом ученых. Наши места оказались рядом со Львом Владимировичем и твоей мамой. Андрей был явно обрадован таким соседством и, как мне показалось, твои родители тоже. На каждом просмотре обычно демонстрировали два фильма. В антракте, который между двумя фильмами длился минут двадцать, а может и больше, мы вчетвером вышли на улицу, чтобы продышаться - в зале было очень душно. А я сразу заторопилась на улицу, чтобы покурить. В маленьком садике перед входом в Дом ученых было тесно, но вокруг нашей четверки образовалось некоторое пустое пространство, как будто был невидимый, но явно очерченный круг, куда нельзя ступать, хотя некоторые люди, явно знакомые Андрею, не входя в круг, слегка кивали - то ли здоровались, то ли случайно трясли головой. Неестественность этого движения как-то четко обозначалась на фоне очень благожелательного разговора твоих папы и мамы с Андреем. Почему все эти давно знакомые с Андреем люди так себя вели? Ведь еще не было вызова Андрея к Малярову. Соответственно, не было его (Андрея) пресс-конференции, обвинительного письма в его  адрес сорока академиков и последующей газетной анти-сахаровской травли, отраженной в сборнике "Pro et contra"[1].

Потом Лев Владимирович в декабре того же года посетил нас в академической больнице. А потом был долгий перерыв, когда я с ним не встречалась. А после нашего возвращения из Горьковской ссылки было несколько вечеров на нашей кухне, долгое чаепитие с чем-нибудь вкусным специально мной приготовленным. Немножко по Блоку  «Авось и распарит кручину, хлебнувшая чаю душа». Правда кручины уже не было. Даже наоборот - мерещились какие-то светлые дали - как будто мы все стали чуток Маниловыми. И время стало двигаться с иной скоростью, как бы толкая нас к неоправданной эйфории.

Но горьковская семилетняя без месяца изолированность с января 1980 по конец декабря 1986 года она навсегда сохранилась. Как сохранилось в памяти, что в каждый мой приезд в Москву (они были возможны до апреля 1984 года - до моего задержания в Горьком и суда) среди тех, кто встречал или провожал меня, помогал с почтой, покупками еды и книг и регулярно писал письма Андрею всегда был ты, Боря. И мне во время этих «блоковских» чаепитий всегда хотелось, но я почему-то не решилась поблагодарить Льва Владимировича за тебя. И эта моя записка - не воспоминания. Это благодарность! Благодарность за то, что ты один из тех, кто в то время житейски как бы буднично был с нами, также как Литинские-Кагановы, Галя Евтушенко, Копелевы-Грабари, Бэла Коваль, Юра Шиханович, Наталья Викторовна Гессе, Маша Подъяпольская, трагически рано ушедший из жизни Андрей Малишевский, Шинберги. И внешне вроде в поведении вас всех нет ничего, о чем стоит говорить - повседневность. Но в той нашей жизни такая «повседневность», это особые черты души и нравственности. Есть такой с советских времен словесный штамп «солдаты невидимого фронта». Вы и были такими солдатами. С риском для себя, для своей семьи. С нами. За нас. Были тем воздухом (не нарочно, но опять получается по Блоку), тем воздухом, которым можно было дышать. И который я при каждом возвращении в Горький, в Щербинки привозила Андрею.



[1] Вызов А.Д. Сахарова к заместителю Генерального прокурора СССР М.П. Малярову, который заявил о недопустимости его встреч с иностранцами и предупредил о последствиях, состоялся 16 августа 1973 г. 21 августа Андрей Дмитриевич созвал «ответную» пресс-конференцию, на которой впервые заявил о серьезности советской военной угрозы всему миру и необходимости связать «разрядку» с демократическими реформами в СССР. 29 августа центральные газеты публикуют известное «Письмо 40 академиков», положившее начало гигантской «анти-сахаровской» кампании в газетах. См. «Андрей Сахаров. Pro et Contra. 1973 год: документы, факты, события», Сост. Г. Дозмарова, «ПИК», Москва, 1991. – Сост.


К началу страницы К оглавлению номера

Всего понравилось:0
Всего посещений: 347




Convert this page - http://berkovich-zametki.com/2011/Zametki/Nomer7/Altshuler1.php - to PDF file

Комментарии:

мадорский
- at 2011-07-23 09:27:28 EDT
Спасибо, Борис!
Ты сделал важное дело. Из таких зарисовок, документов, писем складывается постепенно портрет человека яркого, талантливого,бесстрашного, достойного своего великого мужа.

vitakh
- at 2011-07-23 04:59:31 EDT
Уважаемый Борис Альтшулер, спасибо за Ваши воспоминания и слова прощания. Елена Георгиевна была очень симпатичным человеком, ясным, благородным, интересным, эрудированным, с прекрасной памятью. И не только мы, но и российская история сохранит о Елене Георгиевне Боннэр добрую память.
Абрам Торпусман
Иерусалим, - at 2011-07-12 11:23:46 EDT
Один из лучших некрологов великой Елене Георгиевне. Ничего лишнего, информативно, интересно. Спасибо, Борис!
Борис Дынин
- at 2011-07-11 02:44:51 EDT
Спасибо за воспоминания. Они как красивый живой цветок, положенный на могилу Андрея Дмитриевича и Елены Георгиевны.
Самуил
- at 2011-07-11 02:20:25 EDT
Андрей Дмитриевич умер 21 год назад, Елена Георгиевна из-за болезни сердца почти 10 лет не приезжала в Россию. Почему же их имена все так же невыносимы для «нечистой силы», унаследованной новой Россией от бывшего СССР? Не потому ли, что новая Россия так же одержима «нечистой силой», как и старый СССР. Те же «бесы», только приодевшиеся в модных бутиках, да пересевшие из убогих "чаек" в дорогие авто. Ушедшие из цековских дач с казенной мебелью и вошедшие во вкус вилл, яхт, больших денег... Персонально же, те же — рыбьеглазые. Потому и ненависть.

Спасибо автору за опубликованные документы и воспоминания.

Валерий
Германия - at 2011-07-10 17:49:54 EDT
Уважаемый Борис!
Огромное спасибо за публикацию-воспоминание о замечательном Человеке, Елене
Георгиевне Бонннэр.
Для большинства, знавших о ней, она была одним из столпов сопротивления бесчеловечной Системы, была не только женой Андрей Дмитриевича, но совершенно автономной личностью, стойким и бескомпромиссным бойцом.
И это хорошо понимали ее и наши враги. В их ущербном представлении они полагали, что
многократно награжденный, хорошо обеспеченный человек Науки, не может и не должен
иметь поводов и причин для правозащитной деятельности, для заступничества, для протеста против несправедливости.
Поэтому они и считали Елену Георгиевну, мотиватором, подстрекателем ,движущей силой поступков и мировоззрения Андрея Дмитриевича, а как иначе, дочь репрессированных, еврейка, диссидентка с жестким характером, ее и сделали врагом номер один, предполагая, что в силу мягкого характера, им удастся Сахарова приручить…Ваша публикация приоткрыла и другие черты характера,- доброту, жертвенность, высокую образованность.
Она всегда была для нас нравственным камертоном, невольником чести и справедливости,
таким и осталась.
Высшей похвалой для нее будет то, что она была «настоящим» антисоветчиком