©"Заметки по еврейской истории"
март  2011 года

Генрих Шмеркин

Божий дар и еврейская яичница

(отрывок из романа «Кент Бабилон»)

 

Глава 41 

В верхнем этаже Харьковского института коммунального строительства помещалась сводная аудитория, представляющая собой амфитеатр. Лекции по научному коммунизму превращали её в театр военных действий.

Наступление на антикоммунизм велось силами одного отставного майора (в прежнем – политрука, а ныне профессора, заведующего кафедрой общественных наук ХИИКСа) Александра Андреевича Антюкова.

Профессор был кряжистым мужичком с короткой стрижкой и военной выправкой.

В аудиторию набивалось шесть групп вечерников.

Лекции по научному коммунизму начинались с переклички. Услышав свою фамилию, студент обязан был встать и доложить: «Я».

Не «есть». Не «здесь». А именно – «я».

В случае отсутствия вызываемого – профессор залеплял ему «Н» в журнал посещаемости.

По каждому факту своего «небытия» вечерник обязан был представить справку от врача или командировочное удостоверение.

Учащийся, превысивший квоту прогулов, лишался оплачиваемого отпуска на сессию.

Тут надо сказать, что никто из преподавателей, кроме Антюкова, унизительной этой процедурой не занимался. Следить за посещаемостью доверялось старостам групп.  

Да и сам Антюков, в общем-то, не хотел тратить драгоценное время на подобную ерунду.

Проверка списочного состава (в армии это называется «расход людей») занимала у профессора считанные секунды.

Александр Андреевич выкликал ровно семь фамилий. Каждый раз это были:

1. Зильберштейн

2. Фельдман

3. Вайнблат

4. Иоффе

5. Блинкина

6. Капелюшник

7. Казачинер

Убедившись в присутствии вышеперечисленных (или зарегистрировав их отсутствие), профессор приступал к изложению материала.

«Тема сегодняшней лекции, – говорил он, не торопясь и давая возможность записывать, – это создание материально-технической базы коммунизьма („коммунизм“  и прочие „измы“ Антюков произносил с застарелым хрущёвским „изьканьем“).

Материально-техническая база коммунизьма, товарищи, ведущая нас к изобилию, уже создаётся советским народом – наперекор сотням вражеских „голосов“, вещающих на СССР. На строительство и содержание этих радиостанций, товарищи, американский империализьм и израильский сионизьм тратят миллиарды долларов.

Волюнтарист Хрущёв, товарищи, не проявил должного научного подхода. Вместо научного подхода, товарищи, Хрущёв проявил волюнтаризьм.

Хрущёв пообещал нам коммунизьм к 1980-му году.

Это была ошибка, товарищи.

Верней, не совсем ошибка, потому что помешала война (отсюда следовало, что Хрущёв предрекал эту дату ещё до войны).

Одурманенные геббельсовской пропагандой немецко-фашистские полчища, товарищи, разрушили наши города и сёла, заводы и фабрики, нанесли невосполнимый ущерб советской экономике.

Материально-техническая база коммунизьма, товарищи, предполагает расширенное воспроизводство продуктов питания и товаров первой необходимости, она предполагает исчезновение понятия „дефицит“.

Приведу простой пример. Сразу после войны хлеб, масло и мыло выдавали, товарищи, по карточкам. Сейчас о карточной системе уже забыли. Я хочу хлеба, – я иду в магазин и покупаю себе булку хлеба. Хочу масла, – покупаю себе пачку масла. А если я захочу приобрести мыло, товарищи, то я пойду в хозмаг и куплю себе кусок мыла. Без очередей и без переплаты всяческим Израилям Рафаиловичам, Абрамам Залмановичам и Рахилям Соломоновнам.

Но у нас пока – дефицит шерстяных кофточек.

И если моей жене, товарищи, нужна кофточка, то я иду не в магазин, а иду на базу – через чёрный ход, даю Ицику Менделевичу десять рублей сверху, и он за это выделяет мне кофточку.

Пока мы не добьёмся существенного роста производительности, не овладеем новейшими технологиями, пока у нас в дефиците кофточки и пока среди нас крутятся все эти Янкели Лазаревичи и Цили Соломоновны, мы не построим материально-технической базы, и  не видать нам коммунизьма, как сами понимаете чего.

Скажу, товарищи, больше.

Залманы Менделевичи прочно обосновались на всех уровнях управления страной и народным хозяйством. Особенно много их в науке и технике, литературе и искусстве, медицине и народном образовании. Мы не увидим ни одного из них у станка, за штурвалом комбайна или в забое. Они устраиваются так, что всю тяжёлую работу за них делает русский Иван, товарищи.

Они кичатся званиями, постами.

Но кто, – скажите, – из великих учёных был еврей? Ломоносов? Менделеев? Лобачевский? Бехтерев?  Нет, товарищи. Евреями они не были.

Ах, они – изобретатели?! Рационализаторы?!

Тогда ответьте: Туполев – еврей? Антонов – еврей?

Опять-таки – нет.

Мне могут сказать, что в авиастроение их не пускают. Придерживают, так сказать, за их обрезанные штаны. Зато в школе они, мол, учатся лучше других.

Товарищи!

Не нужно путать божий дар с яичницей.

Что такое божий дар, товарищи?

Божий дар, товарищи, это божий дар.

А яичница, товарищи, это яичница.

Что мы имеем в сионистской семье, товарищи?

В сионистской семье мы имеем папу – завмага или врача, который лечит нас за наши же взятки. И неработающую фифочку-маму, которая сидит дома и занимается только ребёнком. Хочешь, Абрамчик, курочку, – пожалуйста, тебе курочка! Хочешь яички, – пожалуйста, яички! Хочешь икру красную, – пожалуйста! Чёрную, – пожалуйста! Мамаша бегает за сыночком, за мамашей бегает молодой Хаймович с мясокомбината, приносит ворованную вырезку, балыки… На таком питании, товарищи, у любого идиота заработают мозги.

А что мы имеем в семье титульной нации, товарищи?

В семье титульной нации мы имеем работягу-отца и выработанную маму, питающихся прошлогодней картошкой и гнилой капустой. И когда у матери рождается младенец, она кормит его молоком, нагулянном на гнилой капусте и прошлогодней картошке. Младенец подрастает и сам начинает питаться прошлогодней картошкой и гнилой капустой. А потом рождает своего ребёночка, и этот ребёночек…

Так что ещё раз. Не нужно путать божий дар – с яичницей.

В шахматы они хорошо играют?

Так недавно его армянин обыграл! (Очевидно, имелся в виду матч между Ботвинником и Петросяном.)

В Брюсселе сейчас проходит сионистский шабаш.

Вражеские голоса твердят, будто советское государство притесняет евреев и даже ввело запреты на профессии для ихней нации. Будто бы имеются ограничения на поступление в ВУЗы.

Что можно на это сказать, товарищи?

Численность лиц еврейской национальности, проживающих на территории СССР, составляет 0,25% от всего населения. То есть, на одного еврея приходится 400 не евреев.

А ну, Казачинер, возьмите 0,25 процента от числа 150!».

И наш Изя Казачинер, не задумываясь, выдаёт: «Получается ноль целых триста семьдесят пять тысячных».

«Правильно, Казачинер. Триста семьдесят пять тысячных чего?».

«Ноль целых триста семьдесят пять тысячных еврея, Александр Андреевич!».

«Умница, Казачинер. Мы видим, яичница пошла вам на пользу. Итак, на 150 студентов, находящихся в этой аудитории, должно приходиться  0,375 еврея. Округлим эту цифру, товарищи. Получается ноль евреев или, как максимум, один. У нас же их – не один, а целых семь! Я не собираюсь быть голословным, товарищи! Сейчас они докажут нам всё сами».

Профессор снова берёт журнал посещаемости:

– Так… Зильберштейн… Встаньте, пусть на вас посмотрят товарищи.

Студент группы ГЭТВ-3 («Городской электрический транспорт», вечернее отделение, 3-й курс) Марик  Зильберштейн поднимается с места.

– Ммг, Зильберштейн… Если не ошибаюсь, Марк Борисович, – продолжает лекцию о коммунизме Александр Андреевич. – Расскажите, как притесняют лично вас. Как не приняли вас в ВУЗ, в группу ГЭТВ-3, студентом которой вы в настоящее время являетесь. Рассказывайте, не стесняйтесь, мы вас внимательно слушаем.

– Меня никто не притесняет, – потупив очи долу, говорит Марк.

– А как семья? Семья у вас есть? – спрашивает Антюков.

– Да, у меня есть семья, – чуть слышно отвечает Марк.

– Так может, семью вашу, Марк Борисович, кто-то притесняет?

– Нет. Семью не притесняет никто.

– Понятно, – говорит Александр Андреевич. – Следующий – Семён Эфроимович Фельдман. Семён Эфроимович, вас никто не притесняет?

…В перерыв, в битком набитой курилке, раскрасневшийся Изя Казачинер шептал мне на ухо, обдавая синими клубами дыма:

– Фашист! А ещё – коммунист! Секретарь парторганизации, называется! Я привлеку его по статье! За разжигание национальной розни! Я принесу магнитофон – и запишу! А потом отнесу, куда следует.

Всё отдам!

Незаметно записать лекцию на катушечный «Днепр» – утопия.

А миниатюрным диктофоном Изьку брюссельские покровители не снабдили.

А если б и снабдили?!  

Кому показал бы Изя свой вещдок?

…Перекурив, мы с Казачинером направлялись в туалет.

…Себе Изька спирт не разбавлял.

Во внутреннем кармане пиджака он носил плоскую фляжку из нержавейки и – специально для гостей – алюминиевый складной стаканчик. Сам Изька употреблял прямо из фляжки. Я разбавлял Казачинеровский спирт водой из-под крана.

Работал Изя на «Серпе и молоте» электромонтёром и спирт получал для протирки контактов. Он широко использовал устаканенное русское ноу-хау – принять вовнутрь, дыхнуть  (х-хау!) спиртовыми парами на тряпочку, после чего протереть ею контакт.

На закуску – возвращались в аудиторию и снова слушали про яичницу и божий дар.

Коммунизм переставал казаться фашизмом, в голове шипела развесистая сионистская яичница.

 

Глава 42

 

Экзамен по научному коммунизму проходил в узком невентилируемом карцере, примыкающем к кабинету зав кафедрой общественных наук.

Карцер был отвоёван Антюковым у еврейского коменданта Зямы Тринкера. Хранившиеся там вёдра и швабры – депортированы к Зяме в кабинет.

На боковую стенку коммунистического карцера была навешена коричневая школьная доска, похожая на откидные нары. В углу чернела параша для бумаг. Сверху скалилась лампочка Ильича. Окно заменял портрет Суслова. Напротив нар висел ленинских кистей плакат: «Коммунизм есть советская власть плюс электрификация всей страны».

Антюков сидел под портретом – за столом, покрытым красным сукном.  На столе мирно сосуществовали революционный бюст Ленина и пузатый капиталистический графин. Между графином и Лениным ёжилась горстка экзаменационных билетов.

Казачинер на экзамен не явился. Как Ленин на суд.

Приглашал Александр Андреевич строго по списку.

Я был вызван в числе последних.

Билет мне достался архилёгкий: 

1. Преимущества коммунистического строя перед капиталистическим;

2. Неизбежный крах капитализма;

3. Коммунизм – светлое будущее всего человечества. 

Все три вопроса ясны, как божий день. Я взял у Антюкова чистый проштемпелёванный листок и сел за парту, которую только что освободил наш староста Витюня Кабанюк.

Пока я набрасывал тезисы, подсевший к экзаменатору Витюня впивался взором в вырванную из чужого конспекта страницу.

Страница начиналась фразой: «Мат-техн. база ком-ма предполагает расш-ное пр-во т-ров нар. потр-ния».

– …Математическая …техническая …база коммунизма предполагает …расширенное …правительство …трансформаторов …наружного …потрошения, – мазал мимо сокращений староста, с трудом преодолевая загогулины чужого курицелапого почерка.

– Стоп, товарищ Кабанюк, – говорил ему Александр Андреевич. – Повторите ещё раз, и не волнуйтесь.

Дома Кабанюку было не до коммунизма.

Пролетарий всей страны Кабанюк работал обходчиком ЛЭП и разводил кроликов. Шкурки сдавал в потребкооперацию, а мясом торговал на Благовещенском рынке.

– Математическая техническая база… –  осторожно повторял Витя.

– Какая же она математическая, Кабанюк? Вы какой предмет сегодня сдаёте?

– Научный коммунизм.

– Правильно, Кабанюк! А на какой вопрос отвечаете?

– На первый.

– Не по счёту, а прочитайте, что написано в билете.

– В билете написано: вопрос номер один, материально-техническая база коммунизма.

– Так. Значит не математическая база, а какая?!

– Материально-техническая…

– Правильно. Материально-техническая база коммунизма предполагает…

– Расширенное… – предположил Витюня.

– Правильно, расширенное.

– Расширенное правительство…

– Не правительство, а производство!

– Материально-техническая база коммунизма предполагает расширенное производство… товаров народного…

– Правильно, народного…

– Потребления!

– Молодец, Кабанюк. Видите, вы всё знаете. Главное – не волнуйтесь.

…Через десять минут измотанный, но счастливый Витя – с четвёркой в зачётке – покидал нашу коммунистическую конуру.

Затем успешно отстрелялась Лида Калачёва.

Подошла моя очередь.

Антюков широко улыбнулся, – дав понять, что весь превратился «в слух».

Я начал рассказывать…

– Как вы считаете, Капелюшник, – перебил меня экзаменатор, – зачем лично вы учите научный коммунизьм?

Я не полез за словом в карман:

– Лично я, Александр Андреевич, должен знать этот предмет назубок. Так как именно мне и моему поколению предстоит воплотить планы партии в жизнь. А чтобы построить коммунизм, необходимо владеть теоретичес…

Антюков перебил снова:

– Правильно понимаете. А теперь скажите. Вы знали материал? Или сдули со шпаргалки?

С этими словами Александр Андреевич встал из-за стола, направился к парте, за которой минуту назад сидел я, и принялся извлекать из неё шпоры, оставленные отстрелявшимися одногруппниками. Это были миниатюрные «гармошки», глянцевые карточки, исписанные торопливыми каракулями, страницы, вырванные из учебников и конспектов.

– Ваша трахомудия? – спросил профессор.

Возможно, сейчас я сказал бы ему, что коммунизм – есть религия, а Господь мой – есмь Он, Александр ибм27 Андреевич. И не забыл бы присовокупить речения о богоизбранности племени свово. И вознёс бы Господу тому хвалу – за благодеяния Его, за то, что именно мя избрал Он агнцем на закланье, – дабы зело покарать паству за все прегрешения ея.

Но тогда, тридцать пять лет назад, – я, со школярским упорством, начал доказывать, что шпаргалки не мои.

И Антюков влепил мне «неуд».

…Я ожидал его в коридоре.

Экзаменационное помещение покинул радостный Вова Щербаков, за ним – Саша Яковенко. Вслед за Яковенко вышел Антюков.

– Александр Андреевич, когда можно пересдать? – задал я наивный вопрос.

– Когда пересдать? – переспросил тот. – …Видите ли, Капелюшник… Математику, физику и другие необщественные (это прозвучало как «антиобщественные») науки можно вызубрить, списать и забыть. А с коммунизьмом – по-другому. Вы правильно сказали. Мы учим вас не для того, чтоб вы сдали – и забыли. А для того, чтоб строили коммунизьм. А в моральном кодексе – что написано? Прежде всего, – честность. А вы хотели меня обмануть. Придёте пересдавать, – не когда вызубрите. А когда станете честным. Так что ни через месяц, ни через три ко мне приходить не нужно. За несколько месяцев человек честным не станет. Тем более вы. И за год-два он тоже не станет честным. Иному и жизни не хватит, чтоб брехать людям перестать…

Я понял: меня могут отчислить, притом легко.

 

Глава 43

                                                                           

ХАРЬКОВ. В разгар рабочего дня в институте НИИэлектромаш внезапно рухнул потолок.
По счастливой случайности никто не пострадал.

Из газет

 

Спустя три месяца после лажи с коммунизмом – мне в Металлпром позвонил Казачинер.

Изька с понтом, от имени вечернего деканата, поздравил с началом учебного года и поинтересовался, почему меня нет на занятиях.

Я не был настроен что-либо объяснять.

Ибо, с одной стороны, был поглощён сочинительством.

Я сочинял не любовное послание, нет! Я создавал  схему управления подъёмно-поворотной тележкой.

Она снилась мне всю ночь.

И теперь целое утро я рисовал эту схему, все эти датчики, транзисторы, диоды. Я перекантовывал на тележку раскалённый пятитонный рулон, я просаживался от его тяжести вместе с тележкой. Я срабатывал вместе с каждым конечным выключателем, я мысленно замыкал и размыкал контакты, отпирал и запирал намалёванные транзисторы…

Я сваливался с тележки вместе с рулоном, ломая ролики рольганга и подкрановые пути – из-за своей же ошибки в системе блокировок. Я сгорал вместе с неправильно выбранным резистором, я восставал из пепла, рвал эту схему к чёртовой матери на клочки и вышвыривал в урну… И снова брал чистый лист, и снова рисовал датчики и транзисторы…

…Во-вторых, у нас было не принято занимать служебный телефон личными разговорами.

Уж так устроен человек. Если телефонная беседа носит производственный характер, – она ничуть не отвлечёт невольного её свидетеля от творческого процесса.

Хочешь убедиться, читатель?

Тогда поручи твоему покорному слуге измыслить стишок – на любую тему, а сам встань рядом и, что есть мочи, начинай орать:

«Алло, здравствуйте! Это НИИ Уралчерметавтоматика? Свердловск? Позовите, пожалуйста, Николая Петровича Окунькова из информационного сектора! Да, я подожду… …Николай Петрович? Здравствуйте, Николай Петрович! Моя фамилия Дмитриев. Ещё громче? Хорошо! С вами говорит Дмитриев, город Харьков! Да, из НИИметаллпромпроекта. Я беспокою  вас по поводу струйных реле для стана 1700 Галацкого меткомбината в Румынии. Да. Мы направили запрос ещё в июле. Когда точно? Минуточку, сейчас посмотрю. Ага, вот есть. При письме от четырнадцатого десятого сего года! Классификация реле?.. Струйное, типа УФ-2! Да, нам необходимо его быстродействие и требования к технической воде. Давление, допустимая загрязнённость, удельное сопротивление, нагрузочная способность, гарантируемое число срабатываний и принципиальная схема. Да, и габариты! Обязательно габаритно-установочный чертёж, иначе наши конструкторы не смогут…».

А сам, дорогой читатель, смотри в мою тетрадку, – сколько стихотворных строчек за время отвлекающего твоего манёвра я успею сочинить. И не удивляйся, если твоему взору предстанет:

 

Вместо прошлого – пустошь, руины,

Рваный ветер да ржавый песок.

Нет ни Харькова, ни Украины,

Ни каморки с окном на восток.

 

Ни асфальта, ни Лопани мутной,

Ни газетой оклеенных рам,

Ни будильника из перламутра,

Что будил нас с тобой по утрам.

 

Ни трамваев, ни арки вокзала,

Ни костра, ни избушки в горах –

Всё развеяла ты, разметала,

Разбомбила, порушила в прах.

 

Ни облезлой дорожки ковровой –

В коридоре, где мрак ворожил,

Ни всей жизни моей непутёвой,

Что к твоим я ногам положил…

 

Всё, читатель.

Больше – не успел.

Но согласись, – сие доказывает, что творческий процесс в моей черепушке имел место быть, – несмотря на все твои «быстродействия», «гарантируемые числа» и «удельные сопротивления» (для меня эти термины подобны плеску речной волны, шелесту тополей, монотонному стуку дождя по крыше).

Но стоит тебе, читатель, залепетать в телефонную трубку: «Привет, это я… Да, с работы… Нет, не один… Да… Да… Нет… Да… И я… Да-да, безумно… Да… Нет… Да… Нет… Да… Да… Нет… Да… Нет… Конечно… Нет… Нет… Да… Нет… Обязательно… И мне… И я тоже… И я… И я …», – и я не смогу написать ни строчки, ни полстрочки, и только что пришедшая мысль, громко хлопнув дверью, исчезнет из моей жизни навсегда, и её уже не вернуть, – как не вернуть мне сейчас Марину…

…И, в-третьих, нельзя было информировать весь отдел, что в оркестре Пинхасика я занят теперь каждый вечер.

Высвечивать перед «начхальством», что помимо проектирования ты имеешь ещё один полюс приложения сил – дело гиблое.

Хотя биполярность твоя – секрет Полишинеля…

Биполярников в институте хватает. К обеду народ потихоньку рассасывается – якобы в техническую библиотеку, якобы в местные командировки, якобы к зубным и иным врачам.

«Редкий проектировщик досидит до середины рабочего дня…» – сказал бы классик, доживи он до звания Героя Соцтруда…

Подавляющая часть «инженерюгенда» имеет альтернативный заработок.

Кто-то смывается мыть лестницы в подъездах, кто-то – натирает полы в гостинице, кто-то – клеит обои…

Побочных своих занятий никто не афиширует.

Зав сектором программируемых устройств не кичится тем, что умеет рихтовать кузова. Автор системы главного привода – не хвастает навыками гнать мраморную плитку встык и выполнять затирку минеральной крошкой.

К хорошему такие анонсы не приводят.

Работал у нас старшим инженером некий Тер-Тычников. Проектировал электрооборудование доменных печей. Нормальный технарь, в сетях и заземлениях рубил не хуже других. Но имел неосторожность не скрывать, что пишет стихи.

Литстудию посещал – при «Спилке письменников».

Руководил студией харьковский совпис Владимир Револьский.

Он-то и втемяшил в башку старшему инженеру, что у того – дар настоящего большого поэта.

И Тер-Тычников растрезвонил про свой дар по всему Металлпрому.

И вот вызывает Тер-Тычникова начальник доменного отдела товарищ Мясотуров, царство ему небесное, и говорит, – постукивая по столу своими толстыми волосатыми пальцами.

Так, мол, и так.

Нам оказана большая честь.

Есть решение райкома наградить институт почётной грамотой. И вручать её приедет сам товарищ Ляжопа, первый секретарь.

И приветствовать Ляжопу будут пионеры, учащиеся подшефной школы. И от тебя как от поэта требуется – сочинить им текстовки, минут этак на десять. Так что  давай, поэт, твори!

И тут Тер-Тычников, вместо того, чтобы сказать «спасибо» за проявленное доверие и обещанное материальное вознаграждение, полез в бутылку. И заявил, что он не какой-нибудь рифмоплёт, а поэт милостью божьей. И его сфера - это любовная лирика, окрашенная болью познаний. А «клепать всякие там речёвки» он не собирается.

Мясотуров настаивать не стал.

Заказ на речёвки отдал в «Спилку письменников». И там за него ухватился тот самый совпис Револьский.

Револьский сочинил, бабульки срубил и купил на них торшер в гостиную и 2 запаски для «Запорожца».

Новый Год на носу.

В вестибюле приказ вывешивают: «В связи с ростом деловой и технической квалификации установить новые должностные оклады…».

Фамилий много, а Тер-Тычникова нет.

Через год – опять Новый Год.

А ещё через год – снова.

И каждый раз – приказы, и каждый раз Тер-Тычникову – ни копья прибавки.

И вот записывается поэт на приём к товарищу Мясотурову и говорит:

– Я разработал то-то, изобрёл то-то и то-то. Экономэффект – выше крыши, можете справиться у товарища Иванова из патентного бюро. А вы мне за это даже пятёрки не накинули. Как прикажете такое понимать?

Тут начальник (культурно воспитанный был человек!) сражает поэта его же оружием. Поэтом, мол, можешь ты не быть, но гражданином быть обязан. И что в ответственные будни обязан быть с народом вместе и от общественных заданий не отрекаться никогда. И вообще, специалисты «по любовной лирике и болям познаний» доменному отделу нужны, как зайцу стоп-сигнал. И как на инженера, мол, на Тер-Тычникова всерьёз никто не смотрит. Так что о повышении – он пусть и не мечтает.

Ну, думает старший инженер, ничего. Получу я свою пятёрку. Не мытьём – так катаньем.

И с самыми благими намереньями приглашает начальника к себе домой – отметить День Металлурга. А поскольку для Тер-Тычникова, как и для многих, не было секретом, что Мясотуров – не дурак выпить (а выпить – тот был очень большой не дурак!), то наш поэт набрал водки аж семь пузырей.

А жена у поэта была необыкновенно красивая, прямо куколка. Губки бантиком, бровки пташечкой. Голосок, как звонкий бубен. Мужа очень любила, все дороги забегала.

Короче, после работы привёл поэт начальника к себе на квартиру. А там уже всё – на мази. Холодец, оливье, яблочки мочёные, духи, причёска, декольте. Попробуй сказать такой барби: «Не прибавлю я вашему мужу пятёрку!»…

Как там у них всё в точности происходило, никто не знает. Тайна за семью пузырями.

Выпили, конечно, от души, – в полном смысле этого крылатого слова.

А на следующее утро – звонит поэт в отдел кадров. Просит оформить отгул.

Мясотурова – тоже на работе нет. День нет, два, три.

Сестра начальника (неженатый был) все больницы, все морги оббегала. В милицию обратилась. Вызвали поэта с женой к следователю. Вы, мол, последние, кто его видел. Куда он мог деться?

Молчат. Не знают, не помнят. Сами, мол, пьяные были.

А через неделю в канализационном люке, неподалёку от дома Тер-Тычниковых, обнаруживается отвратительнейшая находка – человеческая рука. По всей видимости, мужская. Пальцы толстые. Волосатые.

Выясняется, что – на следующий день после пьянки – гражданка Тер-Тычникова появилась на работе лишь в 11 часов. Взяла в профкоме два рюкзака и топорик. Сказала, что в выходные они с мужем собираются в поход на байдарках. И сразу ушла. Может, в поход, а может, и нет.

Рюкзаки возвратила не в понедельник, а в четверг. Выстиранные. И даже, почему-то отутюженные.

Взяли рюкзаки на экспертизу. Не замытые пятна крови выявили. И на топорике. И на одежде.

Потом ещё два ужасающих фрагмента нашли – в мусорном баке, тоже недалеко от дома.

Повторяю: что там происходило, никто не знает.

Может, и завязалось что.

Вот вам и рифма.

«Кровь – любовь»…

Но жену его – красавицу – расстреляли.

А поэт – десять лет схлопотал. То ли за соучастие, то ли за недоносительство. Где он сейчас, неизвестно. Такая любовная лирика.

 

Глава 44

 

В ответ на моё бурчание в трубку Казачинер сообщил: в деканате висит объявление.

Профессор Антюков с тремя группами дневников отбыл на картошку.

Хвосты по коммунизму – вместо Антюкова – принимает доцент Белоконь.

Я рванул на улицу и перезвонил Пинхасику в музкомедию. Сказал, что сегодня на работу прийти не смогу.

…Мы встретились с Казачинером  у деканата – тем же вечером.

Переэкзаменовку нам назначили на утро.

Ровно в 9 мы с Изей стояли у институтской кафедры общественных наук.

Белоконя ещё не было.

Не приехал он и через час. И через два...

– Будет хреново, если этот поц заболел. Послезавтра возвращается этот мудак, – поделился своими соображениями Казачинер.

Под «этим поцем» подразумевался доцент Белоконь, под «этим мудаком» – профессор Антюков.

Через час секретарша Зинаида Афанасьевна сообщила: звонил Белоконь. Он ещё не выехал из своего Рыжова. В Дергачах сошёл с рельсов товарный состав, электрички не ходят, и будет ли сегодня Белоконь, неизвестно…

На беду, Вячеслав Викторович Белоконь был поездником.

Наш с Казачинером шанс не быть отчисленными таял, как свиной студень под солнцем Иерусалима.

– Давай по чуть-чуть, а то может начаться мандраж, – предложил Изька.

…Из туалета мы двинули в буфет. Взяли по винегрету, потом вернулись на кафедру. Узнав, что новостей нет, вышли покурить. Снова пошли узнать, не появился ли Белоконь, снова  мотнулись в туалет…

Вскоре 300-граммовая Изькина фляжка была пуста.

– Чем будешь драконить контакты, Изя? – радостно спросил я Казачинера и вдруг увидел в конце коридора Вячеслава Викторовича.

…Белоконь завёл нас в научно-коммунистический карцер, включил свет и прикрыл дверь.

– Извините, хлопцы, ради бога. Сколько можно, просто не знаю, электричками ездить?! Каждый божий день! Полтора часа туда, полтора обратно! Не институт, а богадельня! Обещали трёхкомнатную на проспекте Гагарина!..  А дали Антюкову, горлохвату люботинскому… Всё захапал бы себе, куркуляка!

Белоконь достал из портфеля продолговатый уклунок. В уклунке оказалась разрезанная пополам французская булка с салом.

Доценту было явно не до нас.

– Давайте, хлопцы, зачётки! По три балла, надеюсь, хватит?!

Мы протянули доценту зачётные книжки.

Белоконь вытер руки о тряпицу, в которую был завёрнут бутерброд, вынул дешёвую чернильную авторучку и…

Доцент хищно повёл носом.

Покачал головой.

Снова принюхался...

За те несколько минут, в течение которых мы находились в невентилируемом карцере, концентрация спиртовых паров в нём достигла критической точки.

Доцент подбежал ко мне и принялся обнюхивать, – как собака-ищейка посылку с наркотой. Потом принялся за Изьку.

Белоконь грохнул кулачищем по столу с такой силой, что Ленин подскочил едва ли не до потолка.

– Вы куда пришли? На экзамен или в бильярдную?!

– Вячеслав Викторович, мы – по чуть-чуть. Шесть часов всё-таки ждали, – сказал Изька и икнул.

– Алкаши вы, а не студенты. Элементарные советские алкаши, – заключил штатный носитель коммунистической идеи. – Вот уж не думал, что ваша нация  тоже… Идите. И больше не приходите…

– Вячеслав Викторович, извините, от волнения…

– От волнения?! А я думал – на радостях! Что пока Антюкова нет, можете проскочить!

– И на радостях тоже, – честно признался Изька, – Вы же сами только что сказали…

– Ладно, еврейцы-красноармейцы, – сказал вдруг Белоконь. Желание насолить Антюкову, очевидно, взяло верх над  желанием поставить на место обнаглевших вечерников.  – В чём заключается историческая миссия рабочего класса?

– Историческая миссия рабочего класса, – с надеждой в голосе ответил я, – заключается в установлении диктатуры пролетариата.

– А цель диктатуры пролетариата, так это уничтожение эксплуатации человека человеком, – подобострастно ввинтил Казачинер.

– Скажите спасибо, – что это я, а не он, – сказал доцент и вывел в обеих зачётках «удовлетворительно».

После чего, как бы извиняясь, добавил:

– Берите, хлопцы, хлеб-сало. Не стесняйтесь,– закусывайте на здоровье!

 

– Да, напрасно я его поцем обозвал, – сказал мне Изька, когда мы вышли на улицу. – Он не поц, а самый настоящий Георг Отс! Красавец!

Мы зашли в гастроном на Пушкинской, взяли два пузыря «Столичной» и вернулись в институт. Казачинер зазвал Вячеслава Викторовича в светлый коммунистический карцер и, с глазу на глаз, вручил ему наш дупель-презент.

 

Глава 45

Профессор (студенту): Расскажите, как работает трансформатор.

                                                                                            Студент: У-у-у...

                                                                                                           (анекдот)

 

…Знаете ли вы трансформатор, как знает его инженер по электроустановкам? Любите ли его? Сможете ли обеспечить  достойной дифзащитой, оберечь от токов короткого замыкания?

Ох, не хочется мне, читатель, снова устраивать ликбез – донимать тебя объяснениями, что есть трансформатор, и что состоит он из сердечника и двух проволочных обмоток,  и что к одной из них подключается источник тока, а к другой – потребитель.

Скажу проще. Трансформатор подобен вогнутой лупе.

Если смотришь в лупу с одной стороны, то видишь всё увеличенным. А если с другой – уменьшенным.

Если подключить трансформатор к розетке одной стороной, то напряжение на другой его стороне будет в несколько раз выше. А если перевернуть и подключить обратной, – во столько же раз ниже.

Вот и вся недолга, как говорила Марина, когда после момента счастья я засыпал, повернувшись зубами к стенке…

Теперь понятно, что есть трансформатор?

Это знает любой индивид, окончивший нормальный ВУЗ.

Не обижайся, читатель-филолог, зоолог, перформансист, товарищ прокурора, историк моды и даже дипломированный ясновидящий! Но теперь это знаешь и ты.

 С Витей Кабанюком («математическая техническая база коммунизма предполагает расширенное правительство») мы получили дипломы в один день.

…Последний свой студенческий монолог Кабанюк, нахальнейшим образом, тоже читал по шпаргалке.

Когда Витя дошёл до слов: «А к 66-му фидеру у меня подключён понижающий трансформатор освещения…», один нетерпеливый член ГЭК не выдержал:

– Спасибо, хватит! Вот вы, товарищ Кабанюк, только что сказали: «Понижающий трансформатор освещения». Не объясните ли вы, что такое понижающий трансформатор и чем он отличается от повышающего?  

– Почему же – нет? Объясню, – несмелым эхом отозвался Витя.

И, зажмурившись, выпалил:

– Понижающий трансформатор – понижает, а повышающий трансформатор – повышает. 

– А что именно повышает трансформатор, хотелось бы знать? – не унимался оппонент.

– Трансформатор повышает напряжение, – предположил соискатель электроинженерного звания.

– А можно ли, по-вашему, превратить понижающий трансформатор в повышающий? – не давал Вите спуску настырный.

Кроликовод по-заячьи покосился на аудиторию. Несколько «болельщиков» утвердительно кивнули.

– Да, можно, – еле слышно промолвил Витя.

– И что же для этого нужно сделать?!

Изя Казачинер, сидящий рядом со мной, мгновенно нашёлся. Он крутанул перед собой обеими руками, – как футболист, просящий у тренера замену.

Кабанюк врубился в подсказку и коротко ответил настырному:

– Поменять.

– Что поменять?

Казачинер снова крутанул руками.

– Обмотки, – неуверенно произнёс Витя.

– Каким образом поменять? – не унимался экзаменатор, словно был полным идиотом, и не понимал, что обмотки следует поменять местами.

– Трансформаторные обмотки нужно… – раздумчиво начал Витя.

Изя снова прокрутил ему спортлото.

– Перемотать! – выдал кроликобой.

Вопросов Кабанюку больше не задавали, а за дипломный проект поставили «хорошо».

 


К началу страницы К оглавлению номера

Всего понравилось:0
Всего посещений: 1298




Convert this page - http://berkovich-zametki.com/2011/Zametki/Nomer3/Shmerkin1.php - to PDF file

Комментарии:

alex furman
kfar-saba, israel - at 2012-10-08 00:51:27 EDT
похоже что некоторых из этих героев я знал лично,а человек по фамилии Белоконь был почасовиком в хирэ,в котором я учился на в/о 66-73гг.ветераны тусовки в кофейне на ул.гаршина могут помнить меня по кличке "неотразимец",я там и в "бухенвальде" сбывал свои ювелирные поделки из серебра!
Купер Валерий Борисович
Хайфа, Израиль - at 2011-11-19 21:29:42 EDT
Привет,Гена!
Вчера полночи читал и сегодня продолжаю - молодчина,написано отлично,талантливо и волнующе-ярко!
Многое и многие вспомнились благодаря тебе!
Отправил ссылки Арустамовым,у них наконец-то есть свой комп,так что общаемся по скайпу.Здоровья тебе и настроения!
Привет от всех моих! Обнимаю!

sava
- at 2011-03-28 16:02:16 EDT
Хороший памфлет на всегда актуальную тему. Реальность происходящего в сюжете, не вызывает сомнения. Нечто подобное
наблюдалось и в моей студенческой жизни.Браво автору.

Майя
- at 2011-03-23 15:39:16 EDT
Да, держат ещё некотОрые камни за пазухой...
Aschkusa
- at 2011-03-23 15:12:35 EDT
Очень и очень симпатичные вещи.
Советско-еврейский смех сквозь слёзы.

Е. Майбурд
- at 2011-03-14 17:46:27 EDT
Читать было - спллошное удовольствие
Борис
Аугсбург, Германия - at 2011-03-12 16:30:43 EDT
Генрих Леонович, очень тепло! Немного Шолом Алейхема
по харьковски.
Две неточности: Казачинера звали Семёном, а Фельдмана- Юрой.
Это не меняет содержания.
В Шереметьево я стоял, провожая брата в Израиль, со списком еврейских иммигрантов. Вдруг толпа заволновалась, начали кричать, Вы нас делите на два сорта!
На что я был вынужден был ответить: Господа, успокойтесь,
Вы все граждане второго сорта!
Граждане успокоились.

Л.Беренсон Г.Шмеркину
Ришон, Государство Израиля - at 2011-03-12 07:34:17 EDT
Отрывок "Божий дар и еврейская яичница" - превосходно написан. Такой добродушный смех сквозь не очень горючие слёзы. Чисто еврейский симбиоз единства и борьбы противоположностей. Радостью хочется поделиться: разослал э-адрес источника друзьям харьковчанам в Лос-Анджелес и Сидней, Стокгольм и Ольденбург, Хайфу и Петах-Тикву, ну и в Харьков тоже. У каждого были свои Антюковы и Кабанюки. Спасибо автору и отличному вкусу редактора.
Элла
- at 2011-03-12 05:52:01 EDT
Очень симпатично! Вспомнился анекдот из серии про Вовочку, который на вопрос, что такое трансформатор, ответил:

- Мой папа. Получает 220, домой приносит 127, а на остальные гудит.

Б.Тененбаум
- at 2011-03-11 19:24:21 EDT
Блеск ! Полный ! Если позволите, уважаемый автор - добавлю к вашей замечательной истории о понижающем трансформаторе ? Совершенно такой же студент (правда, в МАИ) на вопрос: "Чем меряется перепад давления в аэродинамической трубе ?" после долгого раздумья сказал (с просветленной улыбкой) : "Различными приборами ..." :)
Анатолий
Ришон-Лецион, Израиль - at 2011-03-11 08:32:09 EDT
Чуть не написал - Харьков вместо Ришона, ибо имел честь прожить там 57 лет (за исключением 3 лет войны).
Спасибо за всё: и за форму и за содержание (узнаваемые и проектный институт, и литературный Револьд Банчуков, и антисемит-лектор 60-70-х, и горе-студент титульной нации и пр.)
Вот уж действительно "Все великие люди из Харькова, только не все в этом признаются" (с) :)))

Кашиш
- at 2011-03-11 03:43:40 EDT
Чудно! Зубами к стенке, гы-гы-гы!
Юлий Герцман
- at 2011-03-11 00:18:31 EDT
Прелестно!