©"Заметки по еврейской истории"
февраль  2011 года

Моисей Борода

Исповедь

– Марта, Хайнц! Наконец-то! Мы уж и не знали, что думать. Хайнц всегда такой пунктуальный, хоть часы по нему проверяй. А тут – ждём, ждём, гадаем, что могло случиться...

– Ах, Хильде, ты себе не представляешь! Только мы выехали, поезд ещё и скорость набрать не успел, вдруг: стоп! В чём дело, что случилось – никто ничего не объясняет. Стоим и стоим. Так вот час с лишним простояли, потом поезд тронулся, но поехал куда-то в другую сторону – мы уж совсем перепугались. По-прежнему никто ничего не объясняет. И только потом, когда, наконец, приехали, выяснилось: за час до того, как мы выехали, разбомбили тот участок пути, по которому мы должны были ехать...

– А, теперь я понимаю. Мы уж думали, что летят наш город бомбить, а они, оказывается...

– Ну да, да, бомбили железнодорожный узел, наш поезд пришлось пустить в обход – и пожалуйста: опоздали к Вам на кофе. А всё эти проклятые бомбёжки! И я думаю, что если бы за каждую такую бомбёжку вешать по...

– Ну, Хильде, берегись: Марта села на своего конька. Видно, в дороге недостаточно наговорилась.

– Хайнц, не затыкай мне рот!

–...Господи, Хильде, как вам удаётся доставать такой дивный кофе? Аромат по всему дому...

– Ах, Хайнц! «Удаётся» – какое слово! Если подумать, чем стали для нас самые обычные вещи…

…Твои домашние туфли, Марта? Там, где они были всегда… да нет же, направо, на нижней полке… Что значит ты долго у нас не была… Ну, пойдёмте уже. А то Петер будет мне потом выговаривать, что это я вас так долго в передней держала.

***

– Привет, Хайнц! Здравствуй, Марта! Ну, наконец-то!

– Привет, Петер, и извини пожалуйста за опоздание. Марта уже рассказала твоей жене, что случилось: бомбили железнодорожный узел неподалёку от нас, поезд пустили в обход, и...

– Ах, вот оно что!..

…Слушай, Хайнц, сколько же мы с тобой не виделись? Полгода? Да нет, больше, больше. Да и Марта – когда ты была у нас в последний раз... м-м... ну, тоже что-то около этого...

– ...О-о-о! Хильде! У вас новая мебель! Мой бог, какое чудо этот буфет! Нет, Хайнц, ты посмотри, ты только посмотри! Красное дерево! А какая работа, мой бог, какая работа! А этот комод с инкрустациями – нет, это просто произведение искусства... погоди, Хайнц, дай мне вдоволь насмотреться. А... – нет, ты погляди... эти часы на комоде! Да это же музейные вещи!

Хильде, ради бога: где? Где вам удалось такое купить?

– Ах, Марта, купить!

– М-м-м... но... Ах, боже мой, какие потрясающе красивые бокалы! Хайнц, ты видишь?

– Да, вижу, вижу, но, честно говоря, я в этом ничего не понимаю. Бокалы как бокалы, ну, может быть, не совсем обычной формы, но...

– Это баккара, милая Марта! Французская работа, XIX век…

– Французская работа... XIX век…

– Да, да, настоящие баккара, не какая-нибудь подделка! Так, во всяком случае, нам сказали специалисты, а им уж можно верить.

– Но это... это невероятно! Откуда? Такое купить...

– Ах, милая Марта, ну, где же можно такое купить, а уж тем более сейчас? Это – всё то, что ты сейчас видела, это – ну, как бы это сказать… подарок, или, точнее...

– Подарок?!! От кого?

– Ну, то есть, строго говоря, это не совсем подарок...

– Ладно, Хильде, строго или не строго – от кого? Мой бог – подарок!..

– Ну, я же сказала – это не...

– Да говори же ты, наконец, что ты меня мучаешь!..

– Ну, в общем, эти вещи – они от... мадам... Розенталь.

– Ах, вот оно что! От Розенталь... От жены доктора Розенталя. Этого... еврейского... лекаря. Но их же, как я слышала...

– Да, Марта. Да... Но... за неделю до того, как их... как они... уехали, я встретила мадам Розенталь на улице, и... спросила её...

– Хильде! Ты – заговорила – на улице! – на глазах у всех!! – с еврейкой?!! Ты? С женой этого еврейского... доктора, который выстроил себе в центре города – в самом центре! – двухэтажный дом! На наши деньги, на высосанную из нас кровь? И ты... нет, у меня просто нет слов!

– Ну, зачем же так, Марта? Не будем забывать, что именно доктор Розенталь установил у твоего сына начинающийся менингит. И если бы не он, вряд ли твой Рихард остался бы жив – ну, или был бы...

– Ну, и пусть бы он лучше умер! И я...

– Хильде, не слушай её! Она сегодня с самого утра как заведенная.

– Хайнц, не затыкай мне рот! И, если хочешь знать, Хильде, Рихард до сих пор стыдится этого. И он прав! Прав! Прав! И будь я на месте тех, наверху, я бы...

– Ну, вот, опять начинается! Разговоров по дороге тебе, похоже, не хватило!

– Хайнц!

– Ладно. Я всё же хочу узнать от Хильде, что же было дальше.

– Ну, вот, и я… спросила, как их дела – ну, что ты так смотришь на меня, Марта, это же… это же, в конце концов, просто вежливость… Да, я знала, ну… то есть, я понимала, что им рано или поздно придётся… покинуть наш город, но…

…И когда фрау Розенталь сказала мне, что их... пересе… что им... ну, в общем, что они через неделю должны... уехать, я сразу предложила ей купить что-то из её мебели и... из других вещей – ты помнишь, Марта, у неё ещё была изумительная норковая шуба, и когда мадам Розенталь появлялась в этой шубе... я… глаз оторвать не могла. Мадам Розенталь, между нами говоря, была и без того красивой – ну, Марта, положа руку на сердце, разве это не так? – но в этой шубе она была просто... великолепна. Ну, вот, и я предложила ей за несколько вещей из... из того, что у них... осталось...

– Уму непостижимо! Мы несём на себе всю тяжесть этой войны, этой развязанной евреями войны, и в это же самое время этот... еврейский... лекарь со своей женой живут среди дорогой мебели, пьют из дорогих бокалов вино, а мы...

– Марта, не перебивай!

– Хайнц, ты перестанешь, наконец, затыкать мне рот?

– Ладно. И что же было дальше, Хильде?

– Ну, вот, я предложила фрау Розенталь за… ну, вот за этот комод, буфет и часы, и... у них ещё было замечательное столовое серебро... фамильное...

– Ах, вот как! Фамильное!

– Погоди, Марта!

– Нет уж, Хайнц! ...А, кстати, Хильде, откуда ты узнала, что у них... что у них есть – ну, вот этот буфет, и... столовое серебро, и…

– Ах, Марта, ну, разве это так важно?

– Ты что... ты... ты может быть, посещала их?

– Ну, зачем же так?

– Ладно, Хильде, продолжай.

– Ну, вот, и я... я предложила мадам Розенталь за... за эти вещи... ну, и за... их столовое серебро... то есть, я ей сказала, что готова предложить за это... четыреста марок... и... – если правду сказать, я была готова поднять эту цену даже до... пятисот – да, Петер, да! и не смотри на меня так, пожалуйста! – до пятисот – если бы фрау Розенталь стала торговаться!

– Четыреста марок?! Хильде, не обижайся, ты вообще представляешь себе цену этих вещей?

– Милый Хайнц, я не дура. Конечно, представляю. Но... но это ведь были... особые обстоятельства. И там, куда их пере... куда они... уезжали – им ведь предстояло... работать. И...

– Еврей – и работа! Это что-то новое!

– Погоди, Марта... Ну, и вряд ли такие вещи, как – ну... вот эти часы или... бокалы – вряд ли это могло им там… понадобиться. Деньги – деньги другое дело...

…Ну, вот, я предложила фрау Розенталь... я предложила ей деньги, но она посмотрела на меня... каким-то странным взглядом... очень странный был у неё взгляд... и сказала, что после гибели их сына ей... им... всё стало безразлично, а...

– Гибели? Вот как? Погибают наши солдаты – на фронте! А не евреи – дома! И где же этот еврей...

– Ну, Марта, я же тебе рассказывала, после этих… беспорядков... ну, тогда... в… в ноябре тридцать восьмого[1]

– Беспорядков?! Вот как ты их называешь! Впрочем, ты права: не витрины надо было разбивать, а еврейские головы!

–...тогда сын Розенталей… ну, его тогда… задержали, и когда… когда он… вышел, он сделался… не совсем нормальным, и… В общем, он попал в тридцать девятом в эту клинику, в... Графенек[2], и потом… им пришло... извещение...

– Ах, да, вспомнила. Ладно.

– Ну, вот, и фрау Розенталь... она посмотрела на меня таким... взглядом и сказала, что ей... что после… смерти их сына ей всё стало безразлично, а уж теперь – тем более, и что эти вещи, которые я собиралась у неё купить... что я могу взять себе, всё равно их отберут. Я сперва ушам своим не поверила и переспросила «Как, всё это?», и услышав ответ, я была... я была просто вне себя от счастья и, ей-богу, если бы это было можно, я была бы готова обнять и расцеловать мадам Розенталь, так я была впечатлена...

– О, да! Впечатлительности у тебя хватило бы на троих – недаром мать говорила: наша Хильде – сама сентиментальность! Обнять и расцеловать еврейку! С ума можно от тебя сойти!

– Помолчи, Марта, не перебивай!

– Хайнц!

– И что было дальше, Хильде?

– Ну, я тогда сказала фрау Розенталь, что возьму эти вещи на… хранение, и когда они с мужем… когда они вернутся, я…

– Вернутся?!! Хильде, ты… сошла с ума? Увидеть этих… этих… вновь среди нас?!

– Марта, да послушай же! Конечно, вернуться им будет… трудно, ну, да, да, я всё понимаю, я не дура, но… если они даже не вернутся…

– У тебя останется этот буфет с часами и…

– Но, Марта, разве фрау Розенталь не будет приятно, что её вещи не в каких-то… чужих, руках, а… – мы всё же раньше – ну, пока это было можно – встречались… на концертах, в театре – доктор Розенталь был ведь одним из учредителей нашего театрального общества… и… Марта, положа руку на сердце…

–… Тебе эта еврейка всегда нравилась.

– Марта, дай, наконец, досказать!

– Хайнц, я не нуждаюсь в твоих подсказках!

– Ладно, Хильде, что же было дальше?

– Ну, я всё-таки попыталась дать ей денег... сто пятьдесят марок… это всё же сумма… деньги ведь могут им пригодиться на их... новом месте… но фрау Розенталь посмотрела на меня каким-то особенным взглядом – мне на момент даже показалось, что она скривила губы – и сказала, что это, конечно, очень мило с моей стороны, но что эти... деньги... что я могу оставить их себе.

...Нет, всё-таки, что ни говори, а какое-то благородство в этом жесте было. И мне стало даже на момент жаль, что такие милые люди... что их... ну, что они... покидают наш город. Но потом я сказала себе, что может быть, там, куда их пересе... куда они... едут – что им там будет… не так плохо.

– Ну, что ж, эти вещи вернулись, так сказать, на их законное место.

– Что ты имеешь в виду, Марта?

– Что? Ну, дом, в котором вы с Петером живёте – он ведь принадлежал раньше отцу… этой самой… МАДАМ… Розенталь.

– Но… Марта, мы этот дом в тридцать восьмом… купили. Кстати, почти день в день с тем, когда к Хайнцу перешла фабрика Эпштейна… Всё было законно. Отец фрау Розенталь… он согласился с нашими условиями[3]… И я тебя не понимаю…

– Ещё бы ему было возражать: в конце ноября этого плутократа выпускают – и пожалуйста, месяц ещё не прошёл – он уезжает в Палестину! Сбежал! Даже дочку с зятем с собой не прихватил!

– Но, Марта, доктор Розенталь… он не хотел уезжать. Ему… ему ведь полагались льготы – он имел железный крест первой степени…

– Который он наверняка получил обманом – и в тылу!

– Марта, может быть, хватит на сегодня?

– Хайнц, ты постоянно затыкаешь мне рот! Это, в конце концов, просто неприлично!

– ...Ну, Вот и вся история с этим буфетом, и с часами, и с...

...Ой, боже мой, ну и хозяйка же я! Совершенно забыла про кофе! Ради бога, извините! Марта, тебе, как обычно, кофе без молока? А тебе, Хайнц? Если твои привычки не изменились, молоко, чуть приправленное кофе... нет? На этот раз... да, кофе действительно замечательный. Повезло... Ну, Марта, как и где – это наш маленький секрет...

…Спасибо, Хайнц, спасибо за комплимент, печенье мне в этом году действительно удалось... спасибо, спасибо... ...Ну-ну, не говори: Марта – замечательная мастерица печь, такой рождественкий Штоллен, как у неё, мне пока ни разу не удалось спечь...

...Ладно, ладно, в гостях всё всегда вкуснее...

...– Послушай, Петер, а как ваш Гюнтер, как его дела? Ты знаешь, я всегда был к нему неравнодушен, про Марту и говорить не приходится. А уж моя племянница как увиела его тогда в его новой униформе – ему, кстати, поразительно идёт чёрное – так с тех пор только о нём и говорит. И...

– Как Гюнтер? Ну, об этом он вам сам расскажет.

– Гюнтер здесь? Приехал? И вы молчали?

– Ну, у моей жены была её любимая тема: фрау Розенталь и её благородный поступок. Не хотел ей мешать.

– Погоди, Петер. Так что Гюнтер сейчас у вас! Вот это новость! И когда он приехал?

– Вчера вечером.

– И... он остается на Рождество?

– Ну, конечно. До того, как началась эта война, мы Рождество всегда праздновали вместе, но последние два года – увы! – он не был на праздники с нами: с отпуском не получалось.

– А сейчас его так просто отпустили? Сейчас ведь с отпусками...

– Ну, что значит «просто»? Конечно, непросто. Конечно, он нужен там, тем более что он уже командует группой его имени! Айнзатцкоммандо Гюнтер![4]

– Потрясающе! И в каком же он чине?

– Гауптштурмфюрер!

– Гауптштурмфюрер! Мой бог, вот это карьера! За три года!

– Ну, почему же за три? До этого он ведь два года служил в Польше. И останься он там, он был бы уже наверняка в аппарате Франка[5]. Тем более что Гюнтер имел от него личную письменную благодарность за проделанную работу.

– И где он служит теперь?

–В Белоруссии. Сейчас, насколько я знаю, их группа стационируется в этом, как его… в... Гродно. Впрочем, он бывает по службе в разных местах.

– Гауптштурмфюрер! ...Да-а-а... А ведь начинал, кажется, совсем недавно, и был таким милым, благовоспитанным, домашним молодым человеком.

– Ну, Марта, что до воспитанности – она осталась, а...

– …Петер, звонят в дверь. Это наверняка Гюнтер. Я пойду открою.

– Нет, нет, оставайся с гостями. Я открою сам.

***

…– Послушай, почему ты так опоздал? Марта с Хайнцем уже здесь, они, правда, тоже опоздали, но их можно извинить – пути разбомбило, а ты…

– Извини, отец, было несколько встреч, не всегда можешь оборвать разговор, и вот…

– Ладно, снимай шинель, и пойдём уже…

…– Тётя Марта! Герр Штрайх! Рад вас видеть! ...Мать, извини – было несколько встреч, раньше освободиться не мог…

…– Гюнтер, боже мой, ты ли это? Как возмужал, мой бог, как возмужал! С ума сойти –… нет, тебя просто не узнать!

– Мужчину из мальчика делает война, Марта. Ну, и, конечно, женитьба, ответственность за свой маленький райх.

– Ну, Петер, за этим дело не станет! Любая семья сочла бы за честь… почему ты так улыбаешься, Хайнц? Ты, конечно, подумал о твоей Лизхен.

– ...

– Я не тороплюсь, тётя Марта.

– Ладно, давайте пить кофе. Тебе с молоком, Гюнтер?

– Как всегда, мать…

…Послушай, мать, я сейчас по дороге домой встретил нашего нового пастора. Вы мне даже не сказали, что у нас новый пастор.

– Просто не успели. Ты же только вчера приехал – были другие темы, более…

– Хорошо, а где же наш прежний? Он, был, правда, уже немолод, но, вроде бы, и не так стар, чтобы выходить на пенсию, тем более сейчас. Или…

– Понимаешь, Гюнтер, как бы тебе это сказать… В общем, он был в последнее время какой-то… ну… не… не совсем сдержанный в… разговорах, и не только в частных разговорах, но даже в проповедях… да, даже в них. Эта война… не у всех хватает… выдержки…

– Ах, вот как!

– …И он… он говорил, что мы… что… как будто… что где-то умерщвляют ну… эти… неполноценные су… ну, то есть… безнадёжно больных, и даже… даже наших раненых солдат… И ещё… ещё он говорил, что… что это… что это – ложь, что евреев переселяют на Восток, и что в действительности их… свозят в… в эти… лагеря и там убивают – всех: и стариков, и женщин, и детей... Да, даже и детей. И что эта война… что эта война… давно проиграна, и нас всех… ждёт ужасный конец… что… нас настигнет… божья кара за эти преступ…

– Вот оно, значит, как! Этот старый дурак, эта... старая ветошь докатилась до измены!

– Гюнтер!

– Я это заподозрил уже тогда, когда был в коротком отпуску после польского похода. Эта тварь…

– Гюнтер! Он… ты… он принимал у тебя твоё первое причастие! Конечно, он… оступился… он… эта война…

– Так. И что было дальше?

– Ну, мы не знаем… точно, но… его… так говорят, что его… приговорили…

– Понятно.

– И правильно, тысячу раз правильно, Хильде! Тысячу раз правильно! Судьба предателя всегда одна: конец – на виселице! А ещё лучше – на гильотине! И зря…

– Марта! Ты всегда была такой… сердобольной… Что это на тебя нашло?

– …И зря мы миндальничаем с евреями и их приспешниками. Переселяем на восток! Да они и там устроятся. И будут ещё жить лучше нас! Нет, будь я на месте тех, наверху, я бы… я бы не отправляла их на восток – нет! А…

– Так что бы ты сделала, тётя Марта? Мне интересно.

– Гюнтер!

– Минутку, мать! Так всё же – что бы ты сделала, тётя Марта?

– Я бы… я бы собрала этих… еврейских плутократов с их женами и с их детьми в одном мес… в одном лагере, и за каждую бомбёжку наших городов, даже за простую попытку нас бомбить, вешала бы по десять… нет, по двадцать пять евреев! За каждую бомбёжку! И тогда эта война против нас, которую они развязали и от которой они… только богатеют – тогда бы эта война быстро кончилась. И с последним повешенным евреем весь мир лёг бы у наших ног!

– И у твоих?

– Да, мой милый Хайнц, и у моих! С последним повешенным евреем! И если правда то, что говорил про ев… про этих… паразитов наш прежний пастор – если это правда, а такие разговоры я уже слышала, то я… мы все должны это только приветствовать. И весь мир это должен приветствовать! В конце концов все должны понять, что мы … что мы стараемся не для себя! И Америка, которая объявила нам войну, потому что её правителей купили евреи – Америка тоже поймёт, что мы были правы. Да! Правы! Именно! Я даже хотела об этом письмо фюреру написать, но мой милый Хайнц…

– Тётя Марта!

– Да, Гюнтер!

– Сколько трупов вместе ты в своей жизни видела? Пять? Десять? Двадцать?

– Я – трупов? Мой бог, Гюнтер, я… я тебя не понимаю. Я… – откуда я могла видеть трупы? Я всю жизнь была…

– Да, да, я понимаю. Но – ты только что говорила о том, что за каждую бомбёжку… вешала бы…

– Ты… Гюнтер, ты… тебе что… жалко этих…

– Я не о том. Я просто спросил, сколько трупов ты лично в своей жизни видела и скольких ты лично отправила, так сказать, в небытие?

– Гюнтер, я тебя не понимаю. Трупы… Какое отношение я имею к трупам – я что, работаю в больнице? Или я – солдат на войне? Ты… говоришь странные вещи, и таким странным тоном… я как-то не привыкла…

– Да нет, тётя Марта, я же не сказал ничего такого, я просто спросил…

– Гюнтер, прекрати немедленно! Ты, кажется, забыл, какие сейчас дни! И вообще – с этой темой на сегодня покончено!

– Извини, отец! На войне привыкаешь к тому, чтобы слово не расходилось с делом. И ещё к тому, чтобы отвечать за сказанное.

– Гюнтер!

– Ладно, отец. Извини, тётя Марта. Я совсем не хотел тебя обидеть. Позволь мне всё же дать тебе совет:

– Гюнтер!

– Минутку, мать! …А именно: ты только что сказала, тётя Марта, что слышала разговоры о… ну, похожие на то, о чём болтал наш прежний пастор. Так вот: никогда не повторяй этих слухов. Учти: это называется поддержка вражеской пропаганды. И за это голова скатывается с плеч…

– Гюнтер!

– …гораздо быстрее, чем человек может это себе представить. Это – всё. Извини, отец. Я просто обязан был предупредить.

– Ладно, кончили с этими темами. Хайнц, как дела с твоей фабрикой? Как я слышал, дело процветает.

– Ну, Петер, кое-какие заказы есть, но «процветает»… нет, это уж более чем сильно сказано. Хорошие контракты достаются тем, кто покрупнее.

– Закон природы.

– Но, в общем, не жалуюсь, жить можно. Но напрягаться приходится будь здоров, дома, можно сказать, почти не бываю. Вот моя милая Марта, чтобы не соскучиться, завела на нашем деревенском участке птицеферму. Впрочем, это вы уже знаете…

– Ах, Хайнц, о чём ты говоришь! Птицеферма! Маленькое хозяйство, основной доход – поставляем куриные яйца для близлежащего госпиталя…

– Ну, Марта начало совсем неплохое.

–…ну, и гусей к рождеству. Вот, пожалуй, и всё. Но работы немало, я и не знаю, как бы я управлялась, не будь у меня моих полек.

– Вот как! И когда они у тебя появились?

– Уже полгода, как они у нас. Трое. Нет, нет, даром они нам не достались, цену заломили за них сперва несоразмерную, так что пришлось похлопотать. Но я не жалею. Они, в общем, расторопны, аккуратны, что поручишь – выполняют. Вначале, правда, пришлось с ними повозиться, мы уж думали отправить их обратно в лагерь, но потом я занялась ими всерьёз… знаешь, Петер, ничто так не приучает к послушанию и дисциплине как голод… И сейчас я ими довольна.

– А как ты с ними общаешься?

Ну, по-немецки они говорят не хуже наших деревенских, а может быть, и лучше… они же из под Данцига!

…Мой бог, уже без четверти семь! Хайнц, ты слышишь – без четверти семь! А мы обещались быть к половине восьмого у твоей тёти – ты, надеюсь, не забыл? ...Опоздать к ней? Ну, уж нет, мой дорогой! Мы договаривались об этом визите почти за полгода…

Хильде, Петер, нам надо идти. Спасибо за кофе и беседу. Милый Гюнтер, и тебе спасибо! Рады были тебя видеть…

…Ах, Петер, не говори! Я давно уже не чувствовала себя так свободно, давно мне не было так легко. Это… это… как…

– После исповеди…

– Гюнтер!

– Да нет, Петер, наверное, Гюнтер прав… что-то вроде этого. Хайнцу легко, он всё время в общении, а я постоянно дома одна – не с работницами же мне разговаривать!

…А сейчас – сейчас мы просто должны бежать.

..............................

– …Хайнц, пошли, твоя тётя ждать нас не будет… одевайся быстрей, что ты копаешься? …Шарф? Да вот же твой шарф! Да!

Хильде, Петер, ещё раз спасибо. И Хильде… ты... проследи за Гюнтером. Он, мне кажется, немного… взволнован.

– Он устал, Марта. Это ведь так понятно.

– Да, да, конечно. Хайнц, пошли.

***

– М-да-а.

– Что значит твоё «м-да-а», Петер? Я знаю, ты недолюбливаешь Марту.

– Ну, её как-то всегда немножко… много. А в этот раз уж было совсем через край...

– ...Гюнтер!

– Да, мать.

– Ты был сегодня… несдержан. Я понимаю: ты устал. И всё же…

– Извини, мать, если можно, отложим этот разговор. Я пойду к себе, мне нужно ещё кое-что сделать…

– Ты не будешь ужинать?

– Сегодня… пожалуй, нет. Я немного устал, и…

– Хорошо, Гюнтер, в самом деле: ты только вчера приехал…

***

– Послушай, Хильде, как будет с завтрашним днём?

– Я не совсем поняла: что значит «как»? Вечером мы всей семьёй в церкви… – как всегда, потом…

– Да нет, я не об этом.

– Тогда я тебя не понимаю.

– Ну, как же, мы ведь с тобой об этом говорили, когда узнали, что Гюнтер приедет на рождество.

– Ах, вот ты о чём! Да, я с ним поговорю. Хотя…

– Что – хотя?

– Но… у них там, где он... служит… там, наверное, тоже есть пастор. И я думаю, что Гюнтер…

– Наверное! Я думаю! Хорошенькие слова! К таким вещам, как исповедь, относиться так несерьёзно – я тебя не узнаю, Хильде! Будь Гюнтер кто угодно – хоть обергруппенфюрер: он не должен забывать, что он прежде всего – католик!

– Несерьёзно?! Я – отношусь – к этому – несерьёзно?! Я?!

– Ладно, Хильде, не будем сейчас спорить. Но с Гюнтером надо поговорить. И будет хорошо, если это сделаешь ты, и сделаешь сегодня.

– Спасибо за совет. Я и без твоих советов собиралась это сделать. И не тебе, мой милый, учить меня, каким должен быть мой сын. В нашем роду, например, католиками были все, из поколения в поколение, чего о твоей семье не скажешь!

– Ладно, Хильде, ладно.

– В общем, я иду к Гюнтеру. Поужинаем потом. Может быть, уговорю его поужинать с нами.

***

– Гюнтер, можно к тебе?

– Да, мать, заходи. Я, правда, хотел бы уже лечь... нет, нет, заходи.

– Я ненадолго. Я... мы с отцом как раз говорили о завтрашнем дне... когда мы, наконец, всей семьей пойдём... к рождественской проповеди и молитве... мы так ждали этого дня, и...

– Мать, это ясно, я тоже рад быть с вами в эти дни, но... ты ведь не за тем пришла, чтобы сказать мне то, что и так ясно, и... мать, я...

– У тебя такой странный тон. Ты... никогда раньше так со мной не разговаривал...

– Мать, я устал. С утра было несколько встреч, в двух случаях я должен был сообщить родителям о гибели их сына, что, как ты понимаешь, не очень приятно. Потом эта неостановимая пустая болтовня тёти Марты, в которой неизвестно чего больше – злобы, глупости или немощи. Знаешь, что она мне напоминает?

– Гюнтер!

– Бочку с нечистотами, из которой при каждом движении...

– Замолчи немедленно! Марта – моя сестра!

– Ах, да. Правда, сводная. Ладно. Ты хотела спросить меня – о чём?

– Гюнтер, ты... давно не... исповедовался?

...Как... как ты можешь... как ты можешь так улыбаться, Гюнтер... не смей, слышишь, прекрати немедленно! Немедленно! Ты можешь командовать там, у себя, на фронте, а здесь – здесь ты будешь... здесь ты будешь подчиняться благопристойности. Да, именно: благопристойности!

– Да, мать, хорошо, тем более что это недолго продлится. Извини, если тебе есть что сказать – говори, я хочу спать.

– Гюнтер, ты был лучшим учеником нашей католической гимназии – лучшим из лучших! Тебе прочили карьеру пастора!

– Ну, теперь я пасу несколько иных овечек. И поверь мне, мать, о жизни и смерти я узнал за эти два года много больше, чем на всех наших уроках, вместе взятых.

– Я понимаю тебя. Война – тяжёлое испытание, тяжёлый... долг... но... если верить, если... если каждый вечер молиться, то... – раньше ты это делал каждый вечер, даже когда был болен, а сейчас... мне кажется, что ты...

–…И когда видишь перед собой десятки людей, которые через несколько минут, после того, как догола разденутся...

– Гюнтер! Я, в конце концов, твоя мать, я женщина!

– …и через минуту после того, как эти люди, уже голые, сложат свою одежду, станут трупами…

– Гюнтер!

– ...а некоторым, находящимся, так сказать, на полпути, приходится ещё и помогать...

– Гюнтер, я не хочу этого слышать! Мне хватает наших бомбёжек... Мы с отцом, да и многие... – ах, что я говорю, почти все – тоже страдают от этой войны. Раньше у нас по средам и пятницам бывали в церкви концерты, приезжали музыканты из Гамбурга, из Франкфурта, даже из Берлина, сейчас же это стало непозволительной роскошью. А...

– ...и вот когда видишь, когда делаешь всё это: поверь мне, мать, жизнь и смерть представляется не такой уж сложной штукой, да и особенно интересной – тоже. Всё становится рутиной, и единственное, что раздражает, к чему сложно привыкнуть – это детский плач, а уж в особенности визг младен…

– Гюнтер, ты... ты... то, о чём ты говоришь, это... ты... пугаешь меня, как меня в детстве пугала моя тётя, рассказывая на ночь о чудовищах, которые едят маленьких детей... Ты... ты просто устал, просто устал, бедный мальчик! Война – не для тебя. Ты всегда был таким... таким благовоспитанным, таким чувствительным... Да, на войне бывают... бывают жестокости, конечно, война ведь есть война, и, как говорит твой отец, нельзя впадать в сентиментальность, нельзя быть милосердным к... нашим врагам, мы должны... должны защищать себя от... варваров, иначе они… уничтожат… нашу… культуру… уничтожат нас, и ты не думай, я всё понимаю, но....

– ...И когда ты сделал это несколько раз, пропадает интерес, даже перестаёшь чувствовать себя всемогущим Богом, хозяином жизни и смерти, и...

– Гюнтер! То, что ты сейчас сказал, это... это – святотатство, Гюнтер! Да, святотатство! Ты не смеешь так говорить! Это... это... грех, страшный грех! Господь не простит тебе эти слова!

– ...Впрочем, иногда... встретишь что-то особенное: еврейки бывают подчас очень красивы, просто ослепительны, особенно когда разденутся...

– Гюнтер, я не желаю это больше слушать!

– …нескольких я даже сфотографировал – конечно, ДО этого... Что ты так смотришь на меня, мать?

– Ты... Гюнтер, ты... ты не можешь, об этом... об этом нельзя... так говорить!

– Об этом вообще нельзя говорить. И если я сейчас сделал для тебя исключение, то я надеюсь, что ты запомнила то, что я сегодня сказал твоей… сестре.

– Гюнтер, ты... Нет, война – не для тебя. И я понимаю, что тебе с твоей чувствительностью приходится испытывать, исполняя свой… исполняя свой долг...

…Я ведь ещё помню, как ты принёс домой крохотного щенка. Кто-то высадил его в холодный зимний вечер на улицу – бывают же такие бессердечные люди! – и он, забившись под голый куст, так жалобно скулил от холода и страха! И вот ты, хотя на улице стоял жестокий мороз, снял с себя куртку, завернул в неё щенка и вот так принёс домой – отец ещё был против, но ты настоял на своём, выхаживал щенка, кормил его из рук, купал, даже хотел, чтобы он спал с тобой...

…Мой бог, как давно это было, как давно! И всё же – я... я верю, что ты остался таким же – чувствительным, любящим… просто эта война, скорее бы она уже кончилась, она заставляет нас всех быть... сдерживать свои чувства, и...

…Мне ведь тоже... тоже приходилось… сдерживать мои чувства, когда некоторых наших знакомых – ну, хотя бы фрау Розенталь с её мужем... когда они... уезжали. Я... я даже хотела пойти на вокзал, чтобы с ними попрощаться, но твой отец... он не позволил, он... это могло ему повредить, и... я потом подумала, что, может быть, фрау Розенталь тоже будет грустно при прощании, и, наверное, так будет лучше...

...Нет, нет, не смотри на меня так, как будто бы я с чем-то несогласна. Я... кто же говорит… И всё же... Гюнтер, не смотри на меня так... это…

– Что – «всё же», мать?

– И всё же я думаю: может быть, не все... не все они... всё-таки среди... среди евреев есть... могут быть ведь и исключения – фрау Розенталь, например, или... или фрау Вайншток...

– Мать, это разговор не к ночи. К тому же...

– Извини, я не хотела об этом... я вовсе не хотела об этом говорить, просто к слову пришлось, и... нет, ты не думай...

– ...К тому же это – старая песня. У каждого немца есть, так сказать, свой еврей. Нет, конечно, все остальные евреи – отвратительные свиньи, крысы, тараканы, или что там ещё. И – да, с ними надо бороться, от них надо избавлять мир, и – кто же будет о них жалеть? Но вот именно этот, его еврей – исключение. Особая специя. Благородный металл среди кучи мусора...

Старая песня. Мы, немцы, вообще сентиментальны по отношению к тому, что себе облюбуем, будь это скулящий на улице щенок или...

– Гюнтер!

– ...Но мой ответ каждому такому немцу одинаков. Твой еврей идеален? Благородный металл? Прекрасно. Тогда он первым пойдёт на переплавку. Или – извиняюсь за каламбур: на переправку. В лучший мир.

– Гюнтер, я прошу тебя!

– Всё, мать! Всё об этом… Ты хотела мне ещё что-то сказать?

– Да. У меня... Гюнтер... у меня из головы не выходит, что ты... что ты... фотографировал... голых женщин, что ты... смотрел на них, это... это – грех, Гюнтер, это... просто неприлично! Мой сын! ...Не смотри на меня с такой улыбкой! Да, это грех. И ты не можешь этого не знать. И ты...

– Хорошо, мать. А сейчас – я просто борюсь со сном.

– Да, я ухожу, ухожу. Но ты... ты ведь пойдёшь завтра на исповедь, Гюнтер, ты ведь...

– В чём, чёрт побери, мне исповедоваться, в чём?!

– Гюнтер, поминать… поминать на ночь... чёрта...

– Так в чём же я должен исповедоваться? В каких грехах? В том, что мы отправили в небо энное число представителей избранного народа? В этом?

– Но, Гюнтер, кто же... я разве об этом... разве я об этом говорю? Я... не спрашивала, что ты там... что тебе там... приходится... выполнять. Но... смотреть на неодетых женщин, фотографировать их – это...

– Хорошо, понял. Что ещё?

– Гюнтер, ты... ты вообще... молишься?

– Когда есть время... иногда.

– Когда есть время! Мой бог, разве можно так легкомысленно относиться к таким вещам? Но... об этом мы ещё поговорим.

– Да, мать, да.

– Но... ты пойдёшь завтра на исповедь? Это... Гюнтер, это – обязательно. К рождеству... к этому дню надо приходить просветлённым, с чистым сердцем. И ты...

– Да, мать, пойду.

– И ты... не помолишься на ночь?

– Сейчас не могу. Смертельно хочу спать. Завтра... хорошо, как только встану.

– Ах, Гюнтер, как ты всё же изменился. Но – спи. И пусть тебе приснятся...

– Да, да, ангелы на небесах. Или те. Во рву.

– Гюнтер!

– Ладно, мать. Спокойной ночи.

…………………………..

– Слушай, что ты так долго? Время ужина давно прошло, я жду тебя, жду… Ты ведь должна была только спросить его, и…

– Я полагаю, что мать всё-таки может поговорить со своим сыном, не правда ли? Тем более что мы с ним так долго не виделись.

– Ладно. Так как – пойдёт он завтра на исповедь?

– Да.

– Твоё «да» звучит не очень уверенно. Тебе что-то не понравилось?

– Да нет. Всё было…

– Он тебе что-то… необычное… рассказал?

– Что ты имеешь в виду?

– Ты очень хорошо знаешь, что я имею в виду. Гюнтер… он… несдержан, и это…

– Ты… ты подслушивал! Это свинство, свинство, свинство!

 – Произнеси ещё раз – может быть, полегчает. Подслушивать, моя дорогая, не было никакой надобности – ты неплотно прикрыла за собой дверь. И говорили вы – во всяком случае он – не шёпотом. Так что твои слова насчёт свинства… ты можешь их спокойно забрать обратно.

– Это был разговор матери с сыном! В конце концов, это… у нас могут быть наши... тайны, которые тебя... не касаются. Тебе этого не понять. У Гюнтера чувствительная душа. Да!

– У тебя всё? Так вот, эта тайна, как ты изволила сказать, моя дорогая, касается не тебя и не меня – она касается райха, понимаешь, райха! И болтать...

– Он рассказал это мне! Мне! И тебе нечего опасаться, что он на исповеди...

– Ты уверена?

– Да, уверена! И, если хочешь знать...

– Если ты так уверена, разговор исчерпан. И вообще, ссориться в такой день...

– ...Ты... ты думаешь, что мне надо... с ним... поговорить?

– Не знаю, но мне кажется...

– Ну... тогда – завтра, перед тем, как он пойдёт... ...Нет, нет, ты не сумеешь. Вы, мужчины... вы лишены... тонкости, чувствительности...

– Ну, да, где мне с тобой сравниться! ...Кстати, чего ради ты рассказывала Марте с Хайнцем эту сентиментальную историю про МАДАМ Розенталь? Ты, видимо, забыла, что эта самая хайнцевская Лизхен в минуту может узнать, каким путём нам это всё досталось... Да, да, именно – как референту крайсляйтера ей это не будет стоить никаких усилий. Не хватает ещё, чтобы о нас говорили как о лицемерах!

– Но я же... действительно хотела предложить фрау Розенталь деньги... Ну да, потом это стало... лишним. Но... но... ты что – хотел, чтобы на вопрос моей сестры я бы стала рассказывать, как было дело? И...

– Ладно, оставим это.

– Нет, не оставим. Ты мне... я просила тебя, чтобы фрау Розенталь с её мужем... чтобы они уехали...

– Ну да, в спальном вагоне. На двоих!

– Послушай, ты же мне это...

– Нет уж, моя дорогая! Обещать тебе такие вещи я никак не мог. Моё дело как начальника дороги – обеспечить бесперебойную отправку составов с этими... переселяемыми, остальное – в компетенции гестапо. Ты, я думаю, не хотела бы, чтобы я потерял место и отправился бы на фронт – не правда ли? И покончим с этой темой... Ещё раз – ты поговоришь завтра с Гюнтером?

– Да, я уже сказала: да! Да! Ты будешь ужинать?

– Нет, сегодня уже поздно. Нам надо выспаться перед завтрашним днём.

– Боже мой, как мы раньше любили этот предрождественский день, как волновался перед исповедью наш Гюнтер, какой он был трогательный в церкви, как он трогательно смотрелся в своём белом одеянии!

– Ладно. Мы все были когда-то детьми, и все были трогательными. Иди спать. Мне нужно ещё кое-что сделать. И не забудь...

– Да! Да! Я не забыла... Спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

***

– Гюнтер!

– Да, мать!

– Ты был сегодня... у меня нет слов... ты был... просто великолепен. Ты... как только мы вошли, все повернулись в нашу сторону, а женщины смотрели на тебя с таким восхищением!

– Ты преувеличиваешь, мать. Я, вроде, ничего такого не заметил, и потом...

– Нет, нет, я видела, как то одна, то другая, даже во время службы... украдкой... оглядывалась на тебя, ты смотрелся так мужественно в твоей форме и вместе с тем так... трогательно, я слышала, как фрау Зайдлитц сказала своей соседке: «Какая счастливая мать!»

Когда ты молился, когда пел вместе с нами «Stille Nacht, heilige Nacht» – боже мой, ты был... ты был так прекрасен, у тебя было такое... просветлённое лицо, ты был... как прежде!

И я подумала, как же я всё-таки была права, когда уговорила тебя пойти к исповеди, исповедоваться! И пусть ты... пусть ты даже не мог рассказать того, что ты мне... – это ведь так было, Гюнтер, не правда ли?..

– Мать!

– Да, да, я понимаю. Но всё равно – исповедь есть исповедь, и... и я уверена, что это... что это поможет тебе... там, на войне, выполнять твой... долг, твой... тяжёлый долг.

– Да, мать. Да. Но пойдём уже. Отец ждёт.

Примечания


[1] Имеется в виду т. н. «Хрустальная ночь» – организованно прокатившиеся с 9 на 10 ноября 1938 г. по всей тогдашней территории «Третьего райха» еврейские погромы, сопровождавшиеся уничтожением синагог, убийствами евреев, разгромом еврейских магазинов, и т. д. Параллельно было арестовано около тридцати тысяч евреев; арестованные были заключены в концентрационные лагеря – Дахау, Бухенвальд, Заксенхаузен и другие; часть из арестованных евреев была там же убита, многие из тех, кого позже выпустили, вышли искалеченными, тяжело больными и вскоре после своего освобождения скончались; другие, не выдержав издевательств, заболевали психически. По решению, принятому 12 ноября 1938 года на совещании под председательством Геринга, на еврейские общины «Райха» была наложена миллиардная контрибуция. Контрибуция эта, как и в стремительном темпе проведенная «аризация» еврейских собственности позволила, по замечанию Геринга, поправить критическое положение с финансами.

[2] Клиника в замке Графенек, в которой в ходе программы умерщвления «не представляющих жизненной ценности существ» только в течение 1940 года было убито более десяти тысяч человек (орудием убийства служил угарный газ). Уже в июле 1939 года, в преддверии «польской кампании», на совещании Гитлера с имперским шефом здравоохранения Конти, шефом имперской канцелярии Ламмерсом и Мартином Борманом было принято решении об «эвтаназии» (хотя это планомерное убийство происходило уже и раньше, в основном касаясь тяжело и безнадёжно больных).

[3] «Ариизация» еврейского имущества путём конфискации или в самом лучшем варианте продажи по мизерной цене началась почти сразу после прихода нацистов к власти, так что уже к осени 1938 года в руках «ариизаторов» оказались более сорока процентов еврейских предприятий, не говоря уже о награбленном частном имуществе – домах, картинах, драгоценностях. Конфискованное при «переселении в восточные области» (т. е. в лагеря уничтожения) имущество становилось имуществом государства.

[4] Айнзатцкоммандо: часть т. н. «Айнзатцгруппы» (Einsatzgruppe) – подразделения, состоящего из полиции безопасности, службы безопасности (SD), полиции порядка и военнослужaщих Waffen SS и предназначенного для борьбы с «подрывными элементами». Основным объектом деятельности этой команды убийц были массовые расстрелы евреев – в том числе и в особенности на территории СССР (в частности, в Белоруссии и на Украине).Легенды о принципиальном неучастии регулярных армейских частей в этих убийствах отброшены давно. Отчёты типа: Exekution von mindestens 50 000 Juden vorgesehen. Wehrmacht begrüßt Maßnahmen... (предусмотрен расстрел 50 000 евреев. Вермахт приветствует эти меры...) или директивы «Солдат должен полностью понимать необходимость жестокой, но справедливой кары еврейских недочеловеков» (приказ [от 10.10.1941] генерал-фельмаршала фон Райхенау, не только приветствовавшего, но и форсировавшего массовые расстрелы евреев, в частности, «операцию» в Бабьем Яру; по его прямому приказу были убиты под Белой Церковью девяносто еврейских детей, оставишихся сиротами после убийства их родителей. На адресованный фон Райхенау вопрос одного из офицеров о судьбе этих детей, генерал-фельдмаршал подтвердил, что они должны быть расстреляны) – всё это не было ни в какой мере исключением (см. напр. Wolfram Wette: Die Wehrmacht. Feindbilder, Vernichtungskrieg, Legenden. Fischer-Verlag, Frankfurt 2004; его же: 1939 bis 2009: Lügen im Dienste des Krieges. Blätter für deutsche und internationale Politik 9/2009; Léon Poljakov/Jopseph Wulf. Das Dritte Reich und seine Diener, Fourier Verlag). Только к концу 1941 года действующими на территории СССР «Айнзатцгруппами» было убито более 500 000 евреев.

[5] Ханс Франк (Hans Frank) – 1939-1945 генерал-губернатор оккупированной Польши, один из главных военных преступников, повешенный в 1946 году по приговору Нюрнбергского трибунала. Только одна цитата из его директив: “Mit den Juden – das will ich Ihnen auch ganz offen sagen – muss so oder so Schluss gemacht werden (…) Wir müssen die Juden vernichten“. [«С евреями – это я должен сказать вам совершенно откровенно – должно быть так или иначе покончено... Мы должны уничтожить евреев»] (Ханс Франк на одном из совещаний в Кракове).


К началу страницы К оглавлению номера

Всего понравилось:0
Всего посещений: 2145




Convert this page - http://berkovich-zametki.com/2011/Zametki/Nomer2/Boroda1.php - to PDF file

Комментарии:

Михаил Ройтман
Германия - at 2013-07-12 19:28:39 EDT
Уважаемый Леонид, Вы, видимо, незнакомы с реалиями, о которых идёт речь. Описанные в рассказе люди - отнюдь не монстры. Кем их считает авор, не важно, я пишу о своём впечатлении и основываясь на многолетней жизни в Германии и интенсивных контактах. Дело как раз в том, что это - обычные люди, и будь они в нормальной ситуации, не будь - евреи - фактически поставлены в положение Freiwild, категорию людей, за которых не вступится никто (напоминаю, речь идёт о 1942 гг.), никто из героев рассказа и к мысли бы не пришёл поживиться чужим. А тут - даже в благородство можно сыграть: берём, спасая, чтобы потом отдать хозяевам. Но: традиционное немецкое уважение к собственности и некоторая принадлежность героев рассказа во всяком случае не к низам общества, а также традиционное лицемерие, опасность показать истинные чувства и пр. приводит к недомолвкам, запинаниям в речи. Лицемерие настолько проникло в кровь, что лицемеришь и перед собой. <Впрочем, и вне этого времени и вне Германии это качество не так уж редко>. Так мне кажется. Опять-таки авору виднее, почему и что. А ещё учтите страх - страх матери перед сыном. Она - из другого мира, сын - из другого. Она пытается уцепиться за что-то, к чему привыкла: мадам Розенталь, и т.д. И она в глубине души, наверное, не может принять, что её сын... ну да, и фотографировал... Но здесь - и ужас морального падения, глубину которого "нормальные", "добропорядочные" бюргеры не могли осознать н и тогда, ни долгое время потом. <почитайте хотя бы супругов Митчерлих об этом: Die Unfähigkeit zu trauern> Кроме того, она, мать, далеко не лишена и "хороших чувств": собиралась же она провожать мадам Розенталь "туда, куда их... куда они... уезжают", просила своего мужа их "устроить получше". Ужас этого времени в глубокой моральной деградации, внушённой страхом - и возможностью поживиться. А герои рассказа... Почитайте, Леонид, о профессорах, бесстыдно и БЕЗ угрызений совести ограбляющих еврейское имущество. О поэтах, призывающих к уничтожению "трихин и бацилл" - то есть нас. Вот это были настоящие монстры - не то, что глупая, истеричная, напуганная бомбардировками тётя Марта. Кстати, уже после прочтения рассказа я прочёл в одном из немецких изданий документов того времени предложения за каждую бобмёжку вешать по двадцать евреев - предложение, исходившее от женщины. Возможно, автор попасся на этом источниковом поле.
Леонид
Торонто, Канада - at 2011-12-13 10:14:32 EDT
Случайно наткнулся на сайт, на рассказ. В целом, впечатление хорошее. Есть несколько словечек промелькнувших из русско-советского лексикона, но общая картина и характеры даны достаточно достоверно. Несколько разрушают впречатление разорванные и неоконченные реплики, что дают некоторое эмоциональное напряжение в ущерб достоверности передачи живого диалога. Все постоянно перебивают друг друга и крайне эмоциональны. Это выравнивает характеры, делает их менее объемными. Из-за этого текст воспринимается, как некая одноактная пьеса. Мрак нагнетается, все персонажи - монстры по определению. Это упрощает историческую достоверность, приближая художественное произведение к пропагандистскому, лишает работу воздуха, неоднозначности. Каждый штрих свидетельствует о "монструальности" персонажей. Я полагаю, что жизненная (и художественная) правда заключается в контрастах и абсурдности происходившего. Чтобы пояснить свою мысль, скажу, что рассказ о польках - явный перебор. Не в смысле невероятности, а просто слишком явно видна задача автора создать персонажа доктора Франкенштайна.
Марк Аврутин
- at 2011-04-03 02:56:10 EDT
Помимо несомненных художественных достоинств, уже отмеченных в многочисленных отзывах, эта вещь Моисея Бороды отвечает ещё на вопрос, постоянно возникающий: зачем евреи живут в Германии? (см. отзыв "Леопольд
Кирьят -моцкин, и ряд других).
Чтобы самим своим пребыванием напоминать немцам, что в преступлениях против евреев участвовал практически весь народ, а не только те, которые расстреливали, строили крематории, создавали газ Циклон Б.
Те, казалось бы, весьма добродушные немцы, которые только брали вещи евреев "на сохранение", - тоже преступники.
Без евреев перестали бы функционировать еврейские музеи в Германии. Еврейские общины отмечают день ШОА солидарно с Израилем весной, а не зимой, как было принято лицемерной ООН.
Эта вещь Бороды мне представляется героической так же потому, что она существует и на немецком.
Огромная благодарность.

Alex Barshai
Jerusalem, Israel - at 2011-03-31 14:25:32 EDT
Уважаемый Моисей!
С огромным интересом и белой завистью прочел оба Ваши рассказа. Абсолютно согласен с подавляющим большинством откликов, кроме откровенно глупых... Мне почему-то Ваши рассказы напомнили по манере творчество Аркадия Львова (например, роман "Двор") и, как ни странно, Исаака Бабеля. Умение выстроить фабулу, атмосферу, характер людей с помощью диалогов, прямой речи героев - это, конечно, высший пилотаж, которым владеют не многие, даже большие писатели. Это сильно воздействует на читателя, создает очень мощный эффект достоверности. Присоединяюсь ко всем, кто искренне поздравил Вас с творческой и гражданской победой. Убежден, что Вы напишете еще очень много интересного и волнующего. Я желаю Вам этого.

Автор
Германия - at 2011-03-29 10:32:17 EDT
Автор - Элиэзеру Равиновичу. Дорогой Элиэзер, искренне благодаря Вас за Ваш замечательный отзыв, с большим извинением позволю себе возразить Вам - точнее, прояснить ситуацию с "написано русским евреем для русских евреев". Дело в том, что рассказ писался почти параллельно на двух языках (русский по времени всё-таки несколько опередил своего немецкого собрата) - как и "Дедушка". Немецкий вариант, показанный авторам-носителям языка, не вызвал у них возражений, кроме, пожалуй, одного: м.б. не стоит заострять. Что до откровенных разговоров, то все оттенки тогда были: от советов вешать по десять евреев за каждую бомбёжку (я читал такие письма к соотв. партайгеноссе - особенно, Б-г знает почему, старались женщины) до священников, казнённых за распространение пораженческих слухов, в том числе и о "переселениях евреев на Восток": десятки документов кричат об этом. Думаю, что Дмитрий из Германии прав (кстати, спасибо ему за поправку: в Бабьем Яру было убито более тридцати четырёх тысяч евреев). А массированный грабёж шёл совершенно бесстыдно, в рамках официально учрежденных групп (руководители которых после войны сделали хорошие карьеры - но это уже другой разговор). И многое оседало в надёжных частных руках, так что представления о верховенстве даже людоедских законов - не то, что в союзе нерушимом республик свободных! - очень преувеличены, это показывают исследования о коррупции в т.н. "третьем райхе". Совершенно прав Александр Гордон, отмечающий в своём отзыве, что в целом нация оказалась, мягко говоря, не на высоте - несмотря на присутствие и здесь целого ряда праведников мира, евреев спасавших и спасших. Про то, что всё происшедшее - то есть Катастрофа -было следствием поразившего страну как чума юдофобства - про это, как говорится, "в следующей главе".
Элиэзер М. Рабинович
- at 2011-03-17 22:57:11 EDT
Я - поздний читатель, потому что всегда как-то легче сначала читать нехудожественную прозу, о ней легче судить. Это блестящий живой диалог, так и чувствуешь атмосферу и соглашаешься с Гюнтером, что тети Марты "немножко много". Моисей Борода - первоклассный писатель.

Но все-таки чувствуется некоторое "но"... Это - рассказ, написанный русским евреем для русских евреев. Это то, как мы себе представляем их диалоги в то время. Случалось ли автору, по-видимому, свободно владеющему немецким, опробовать его на немцах? Я спрашивал коллегу-немца, который старше меня, что он знал во время войны. Он ответил, что происходившее от них, детей, скрывали, но когда приезжал кто-нибудь из родственников с фронта, детей отправляли в другую комнату, но они подслушивали и слышали откровенные страшные рассказы, в которых не было наивности и одобрения. Тем более в конце войны.

Рассказ Моисея Бороды привел на память рассказ "Летним днем" Фазиля Искандера, где в сильно послевоенное время автор на южном курорте беседует по-немецки с восточным немцем, и тот рассказывает о проблеме порядочных людей во время войны - рассказ на самом деле был, конечно, о проблеме порядочного советского человека во времена высокого советизма:
Автор: "– Но ведь она, порядочность, не могла победить режим?"
Немец: "–Конечно нет… …То, что я называю порядочностью, приобретало бы еще больший смысл как средство сохранить нравственные мускулы нации для более или менее подходящего исторического момента."

Но и к этому старому рассказу тот же вопрос: подлинным ли был немец в диалоге или это был просто перенос псевдо-Германии на советскую почву оппозиционным автором.

В любом случае, спасибо автору за яркое и интересное чтение.

Йегуда Векслер
Израиль - at 2011-03-15 18:20:37 EDT
Совершенно нет смысла пытаться что-либо добавить к тех безусловно заслуженным похвалам, которые уже высказаны. Диалог - как всегда у М. Бороды - построен блестяще, а то, что может показаться длиннотами - детали, вносящие новые оттенки, и потому все на своем месте. Вообще М. Бороде присуще очень тонкое ощущение формы: тут он в литературе проявляет себя как чуткий музыкант.
Поздравляю с успехом и желаю новых!

Дмитрий
Германия - at 2011-02-28 08:31:24 EDT
"Немцы так не говорят" "Закон". Увы! - должен Вас сильно разочаровать. Именно так во многих случаях частный грабёж и происходил. И никакой закон не предписывал продавать предприятия / супермаркеты, и т.д. по ничтожной цене - это делалось, как правило, совсем другими средствами. Точно так же никакой "закон" не устраивал "Хрустальную ночь" и никакой закон не был основой для ареста 30000 евреев (тут я мог бы автора поправить - по моим данным, их было более тридцати четырёх тысяч). И никакой закон не предписывал их убивать. Почитайте документы, Валерий. Что же до "так не говорят" (точнее, не говорили), то совет - тот же. Индивидуальный грабёж обставлялся вполне интеллигентно - в конце концов гери рассказа Бороды не из подворотни. Почитайте, кстати, о терминологии третьего рейха - там много интересного. Желаю успеха! Дмитрий (Германия)
Валерий
Германия - at 2011-02-20 09:15:57 EDT
Не понравилось.По сути верно,но напоминает советские фильмы о западной жизни,всегда искусственные и ходульные.
Все значительно проще и поэтому страшней,так немцы не разговаривают,много штампов,длиннот и говорильни. "Настоящий" немец бы пришел и сказал,-Извините доктор Розенталь,я уважаю Вас,я помню,что Вы лечили моего сына...
но вышел новый закон и я объязан его выполнить,мы же
в правовом государстве,а законы нужно уважать...

Марк Аврутин
- at 2011-02-19 07:11:07 EDT
Акива
Кармиэль, Израиль - at 2011-02-15 01:14:01 EDT

"То, что евреи сегодня живут в Германии, факт необъяснимый, мне этого не понять, как можно ежедневно слышать немецкую речь?".

Сожалеть, мне кажется, следует не о том, что евреи живут в Германии, а о том, что немцы не читают подобных произведений.
Между прочим, журнал наш - один из лучших в мире - тоже имеет "немецкие корни".

Хаим Соколин
Израиль - at 2011-02-18 05:13:31 EDT
Соплеменник: "И мне представляется возможным сказать, что проза или стихи NN - примитивная белиберда, а работа MM выполнена на уровне признанного корифея XX".
--------------------
"Примитивную белиберду" отбрасываем сразу, т.к в предыдущем письме я ограничил разговор работами ТАЛАНТЛИВЫХ творческих людей. Если талантливый, то не белиберда. Если белиберда, то не талантливый.

Что касается MM и XX, то кто устанавливает планку? Есть немало читателей, которые не принимают (вернее, не воспринимают) И.Бродского. А для других он несомненный XX. Вы относите Б.Ахмадулину к XX. Не буду спорить. Но вот что говорит о ней Дм. Быков: "Достоинства ахмадулинских стихов менялись, но недостатки оставались прежними: экзальтация (часто наигранная), обилие романтических штампов, монотонность, более-менее постоянный словарь, многословье и все та же водянистость". И еще: "Ахмадулина приобрела славу поэта ´сложного´ и даже ´темного´, тогда как она была попросту невнятна". Я не призываю соглашаться с Быковым. Но, как видите, его планка отличается от Вашей.

Особенность (и прелесть) ХОРОШЕЙ литературы в том, что она соткана людьми талантливыми, неординарными, которых противоестественно сравнивать, сопоставлять и распределять по ранжиру. Тем более противоестественно устанавливать "спортивные" планки типа "уровень XX", ибо творчество - не состязательный процесс.

Соплеменник - Хаиму Соколину.
- at 2011-02-16 19:14:59 EDT
Боюсь, обсуждение этого вопроса уведет нас в сторону от рассказа "Исповедь".
=====
Ваша правда. Но далее не могу согласиться.
=====
Но вопрос интересен сам по себе и вписывается в любую литературную дискуссию. Можно ли вообще сравнивать работу талантливых творческих людей, у каждого из которых своя ниша, в любой области искусства - литературе, музыке, живописи и т.д.? Мой ответ - твердое "нет". Независимо от того, идет ли речь о языке или уровне мастерства. Сравнение по любому "параметру" субъективно и основано только на личных ощущениях. Это то, что касается читателя (слушателя) или профессионального критика. Но здесь есть и другая сторона - сам сравниваемый писатель (композитор и т.д.). Широко известен ответ Цфасмана доброжелательному критику, сказавшему: "Если бы вы не разменивались на эстрадную музыку, то могли бы стать вторым Чайковским (в имени могу и ошибаться - Х.С.)". На что Цфасман скромно ответил: "Я предпочитаю быть первым Цфасманом". Точно так же любой писатель N предпочтет быть первым N, чем, допустим, вторым Достоевским. Возвращаясь к нашему автору, позволю себе предположить, что и Моисей Борода предпочтет быть первым Бородой, нежели вторым Алдановым. Я бы на его месте выбрал именно это.
==========
Тут Вы твёрдо возвращаетесь на свою позицию. А я - на свою.
Я же согласен с Вами, что сравнивать произведения по критерию "похожести" не следует, не стоит того. Любой автор (даже графоман, как я) предпочитает быть самим собой! Хотя (положа руку на ... клавиатуру и открыв поисковик) есть достаточно много отличных рассказов, написанных в форме диалога героев и не хуже, чем у "терроризируемого" нами автора. Но качество, что-ли, степень схожести всегда различны. И мне представляется возможным сказать, что проза или стихи NN - примитивная белиберда, а работа MM выполнена на уровне признанного корифея XX.
Так останемся "при своих"?

Хаим Соколин - Соплеменнику
Израиль - at 2011-02-16 11:21:35 EDT
"А по уровню мастерства? Полагаю, (сравнивать) вполне можно".
-----------------------------------
Боюсь, обсуждение этого вопроса уведет нас в сторону от рассказа "Исповедь". Но вопрос интересен сам по себе и вписывается в любую литературную дискуссию. Можно ли вообще сравнивать работу талантливых творческих людей, у каждого из которых своя ниша, в любой области искусства - литературе, музыке, живописи и т.д.? Мой ответ - твердое "нет". Независимо от того, идет ли речь о языке или уровне мастерства. Сравнение по любому "параметру" субъективно и основано только на личных ощущениях. Это то, что касается читателя (слушателя) или профессионального критика. Но здесь есть и другая сторона - сам сравниваемый писатель (композитор и т.д.). Широко известен ответ Цфасмана доброжелательному критику, сказавшему: "Если бы вы не разменивались на эстрадную музыку, то могли бы стать вторым Чайковским (в имени могу и ошибаться - Х.С.)". На что Цфасман скромно ответил: "Я предпочитаю быть первым Цфасманом". Точно так же любой писатель N предпочтет быть первым N, чем, допустим, вторым Достоевским. Возвращаясь к нашему автору, позволю себе предположить, что и Моисей Борода предпочтет быть первым Бородой, нежели вторым Алдановым. Я бы на его месте выбрал именно это.

Соплеменник
- at 2011-02-15 18:55:47 EDT
Хаим Соколин - Эстер Пастернак
"... мне бы хотелось привести слова Сомерсета Моэма, адресованные литературным критикам: "Никогда не сравнивайте писателя с другими писателями, даже если хотите польстить ему. Если язык и стиль писателя напоминают кого-то другого, он не настоящий, ибо лишен индивидуальности"."
================================
Уважаемый Хаим Соколин!
Справедливо для языка и стиля.
А по уровню мастерства? Полагаю, вполне можно.
Читаем стихи Ларисы Миллер - уровень явно высшего мастерства.
Так и просится сравнение с А.Ахматовой и Б.Ахмадулиной.

Хаим Соколин - Эстер Пастернак
Израиль - at 2011-02-15 05:09:28 EDT
"Психологические диалоги в рассказах Бороды напоминают диалоги в рассказах Алданова"
------------------------------------
В связи с этим мне бы хотелось привести слова Сомерсета Моэма, адресованные литературным критикам: "Никогда не сравнивайте писателя с другими писателями, даже если хотите польстить ему. Если язык и стиль писателя напоминают кого-то другого, он не настоящий, ибо лишен индивидуальности".

Акива
Кармиэль, Израиль - at 2011-02-15 01:14:01 EDT
Присоединяясь ко всем комментаторам, соглашусь, что рассказ хорош. Надо помнить, что для "штурмфюреров" массовое убийство было обыденной работой. К 1943- му году они уже говорили об этом безо всякого пафоса. То, что евреи сегодня живут в Германии, факт необъяснимый, мне этого не понять, как можно ежедневно слышать немецкую речь? Борода хороший писатель.
Игрек
- at 2011-02-14 14:17:29 EDT
Мне очень понравился рассказ. "Нервная" тема на грани фола по-моему прекрасно передана нервностью диалога. И именно из-за этого его - диалога - кажущимися длиннотами.
Эстер Пастернак
Ариэль, Израиль - at 2011-02-14 13:59:10 EDT
Нет большей алхимии,чем слово художественное. Неординарность - одна из граней творчества Моисея Борода. В прозаическую практику писателя вторгается аллегория, подкупая чувство, и воздействуя на разум.Психологические диалоги в рассказах Борода, напоминают диалоги в рассказах Алданова. Слово стихия опасная, но Моисей прекрасно с ней справляется.
С уважением к автору и к его творчеству.
Эстер

Э.Левин
- at 2011-02-13 16:52:42 EDT
Рассказ очень хорош, но (чисто технически и, конечно, по моему собственному критерию требовательности к себе, без претензий на «истину в последней инстанции») он не совсем доработан. Написав такую пьесу (Ион Деген прав!), я бы немедленно взялся её сокращать: выискивать и удалять повторения, разжёвывания, лишние реплики персонажей, которых читатель уже хорошо понял; размазанность темпа – скорее русскую, чем немецкую – и т. д. В общем, % на 30 сделал бы текст короче и думаю, что он стал бы вдвое убойнее, и ярче было бы видно, какие они все бляди.
Михаил
Мытищи, Россия - at 2011-02-13 15:41:05 EDT
Лучший способ защиты - не уподобляться!
История ничему не учит.В послевоенном детстве,юности мне казалось,что в мире будет сделано всё,чтобы ужасы войны не повторились.Но войны продолжаются.И люди с ними так или иначе
соглашаются.Этот рассказ даже не о войне и Холокосте ,этот рассказ о деградации человека на фоне войны."Мёртвые сраму не имут",но как же жить,оставшимся в живых?Мир не живёт принципами индийской ахимсы(ненасилия),иудохристианского -"не убий",насилие рождает насилие. 21 век может повторить ужасы 20-го.Соглашательство со злом близит такой результат.

SAVA
- at 2011-02-13 15:38:40 EDT
Весьма реалистично построенные диалоги персонажей рассказа раскрывают сущность их нравственной деградации.То, что случилось с немецкой нацией в период Гитлеровского правления
не явилось следствием вражденной генетической особенности германского народа, склонностью к жестокости и насилию.Такое может произойти с народом любой другой страны,в которой установлен деспотичный и жестокий тоталитарный режим с правителем, подобным Гитлеру.
Однако,евреи, с трагическими судьбами, пережившие войну, сохранили в памяти выпавшие на их долю тяжелые испытания. Большинство из них, покинувших СССР (Россию),предпочли поэтому обосноваться на Святой Земле, а не в относительно благополучной Германии.

Виктор Каган
- at 2011-02-13 15:20:45 EDT
Леопольд
Кирьят -моцкин, ИЗРАИЛЬПрочитал все - at 2011-02-13

Давно пора прекратить эти глупости - судить о художественной литературе как о литературе и перейти к оценке её по критериям какой-то одной морали. Ну, как мусульмане литературу Рушди оценивают. Далеко пойдём ...

Карский Максим
- at 2011-02-13 14:20:16 EDT
Леопольд
Кирьят -моцкин, ИЗРАИЛЬПрочитал все - at 2011-02-13 11:30:29 EDT
А вот хоть кто -нибудь сказал, что в наше время есть евреи, которые живут в Германии и продолжают переселятся туда - жить среди потомков этих выродков.


Остается попросить Моисея Бороду не писать диалоги старых поляков, литовцев, французов, украинцев, русских и далее по списку, чтобы по логике Леопольда не стало ясно: евреям нигде, кроме Израиля, нельзя жить, ибо везде живут потомки "этих выродков". Но пока в Израиле живут не все евреи - раз Машиах еще не пришел - то остро встанет вопрос о другом глобусе.

Хаим Соколин
Израиль - at 2011-02-13 14:07:54 EDT
С рассказами Моисея всегда одна и та же история - если не успел написать отзыв первым, то потом поневоле приходиться повторять уже сказанное. Поэтому я просто присоединяюсь, искренне и с удовольствием, к Иону Дегену и авторам остальных отзывов. Добавлю лишь, что Моисей - непревзойденный мастер пронзительных диалогов с острым психологическим подтекстом, раскрывающим бездонную пропасть человеческого падения. "Исповедь" еще одно яркое тому подтверждение.
Леопольд
Кирьят -моцкин, ИЗРАИЛЬПрочитал все - at 2011-02-13 11:30:29 EDT
Прочитал все отзывы. Впечатление, что литературные критики на семинаре обсуждают начинающего члена литературного кружка, все талдычат о форме, сыпят дифирамбы--- да не нужны они Бороде, он прекрасно пишет. А вот хоть кто -нибудь сказал, что в наше время есть евреи, которые живут в Германии и продолжают переселятся туда -жить среди потомков этих выродков.
Ион Деген
- at 2011-02-13 05:58:38 EDT
Удивительное сочетание талантов в одном человеке: композитор, литератор, учёный. А «Исповедь» не рассказ. Это блестящая душераздирающая пьеса. Представляю себе её постановку. Моисей Борода предстал перед читателями «Заметок» достойнвм представителем ещё одного жанра. Благодарность и поздравление!
Nili Lachovsky
Jerusalem, Israel - at 2011-02-13 05:38:25 EDT
Невозможно без содрогания читать, великолепно написанный в стиле диалога, рассказ Мики Борода.Мозг не может переварить чудовищную жестокость,лицемерие ублюдков решающих судьбу целого народа!Эти мрази уничтожили генофонд европейского еврейства.Мне кажется,что художественная сторона этого рассказа переплетается с реалиями того страшного,зловещего времени. Сколько таких Розенталей было брошено на смерть и ограблено !До сих пор не могу простить и переварить хладнокровное убийство моего народа,только за то,что мы евреи.
Александр Гордон
Израиль - at 2011-02-13 04:42:34 EDT
Мастерски написанный рассказ, производящий очень сильное впечатление, - очередная творческая удача Автора. Потрясающие диалоги, "говорящие" сами за себя. Автору удалось глубоко проникнуть в души своих персонажей, воссоздать то страшное время и невероятной величины проблемы, стоявшие перед немцами, проблемы, с которыми многие по-человечески не справились. Рассказ имеет обобщающее значение и достоин более подробного литературоведческого анализа. Поздравляю Автора с большим успехом и желаю новых.
Лариса Воловик
Харьков, Украина - at 2011-02-12 12:45:51 EDT
Как и все, написанное Моисеем Бородой, нелегко читать - "рвет душу". Как и всегда, проникновение в глубинное.
На мой взгляд, автор - "король диалога", когда все остальное и не нужно.
Тяжело читать; вероятно, так же. нелегко писать,но и то, и другое просто необходимо.

Дай-то Б-г, чтобы читательская аудитория расширялась.

Борис Э.Альтшулер
- at 2011-02-11 16:24:39 EDT
Тяжёлый по настроению, но хороший рассказ с продуманными диалогами, задевающими многие темы наших дискуссий в Гостевой.

Рассказ матерски построен в форме нескончаемых диалогов, которые вообще составляют особенность изложения Моисея Бороды. Я бы лишь отметил некоторые длинноты и лишь иногда пробивающуюся искуственность.

Но в общем и целом Моисей Борода молодец. Темы его рассказов очень нелегкие, поэтому почёт и уважение тому, кто решился заняться такой особенной прозой.

A.SHTILMAN
New York, NY, USA - at 2011-02-11 12:28:59 EDT
Сила этой прозы в её естественном реализме. Некоторые фразы - документальные тексты - в устах героев звучат жизненно-естественно в ситуации времён заката третьего Райха.Поразительно передана сама атмосфера жизни одной семьи - правда не совсем простой, но всё же вероятно во многом типичной для Германии тех лет. Как слаб голос человеческой совести в условиях тоталитарной диктатуры! Он несмело пытается пробиться через собственный страх перед даже своими близкими - всё же как-то неудобно, хотя и на короткие мгновения, ощущать себя грабителем чужой собственности! Но власти прояснили, что это называется теперь - "ариизация собственности". Это как-то звучит солиднее. Ну, а большинство,наверное, и этих неудобных вопросов себе не задавало...Повествование поразительной силы! В моём сознании это перекликается с пронзительными новеллами Владимира Матлина, повествующими об этих же никогда не уходящих вопросах сегодняшнего бытья в прошлом. "Наш поезд уходит в Освенцим. Сегодня и ежедневно" - сказал поэт. Кстати - сегодня это становится снова всё более актуальным. Поздравления автору! Исключительно волнующая работа!