©"Заметки по еврейской истории"
декабрь  2011 года

Элла Грайфер

Морально неустойчивые


Высокая гора
Был царь Иван. Из недр ее удары
Подземные равнину потрясали
Иль пламенный, вдруг вырываясь, сноп
С вершины смерть и гибель слал на землю.
Царь Федор не таков! Его бы мог я
Скорей сравнить с провалом в чистом поле.
Расселины и рыхлая окрестность
Цветущею травой сокрыты, но,
Вблизи от них бродя неосторожно,
Скользит в обрыв и стадо и пастух.
          А.К. Толстой

Кина не будет!

В общем, значит, не секрет –

Лукоморья больше нет,

Все, о чем писал поэт –

Это бред.

      В. Высоцкий

За этим фильмом я охотилась много месяцев. Еще бы – по любимому роману «Атлант расправил плечи», который я прочла запоем, как в детстве «Всадника без головы», роману, который по стилю так и просится на экран. С того самого дня, когда впервые прочла объявление о его съемках, потом – о премьере, потом по интернету пошли рекламные ролики, и наконец… Наконец, я его скачала, и, чертыхаясь и проклиная ляпы в русских субтитрах, просмотрела, и раз, и два, и три… и могу теперь с полной ответственностью заявить: фильм не получился.

Да, есть отдельные удачи, очень хорош, к примеру, Джим Таггарт, неплохи Франциско и Эллис Вайет, прекрасная идея сделать Эдди черным, но… Исчез главный нерв романа, источник высокого напряжения, создававший ток в его проводах: отрицание традиционной морали. И виноваты в этом не кинематографисты, не нехватка денег и не бойкот Голливуда, а объективная реальность, данная нам в ощущениях – в той части общества, которую стремится отобразить картина, этой морали больше нет. Никого уже не шокирует ни развод в миллионерской семье, ни дама, управляющая железной дорогой.

Исчезла мораль, а проблемы, которые автор ставит ей в вину, остались, и усугубились, и более чем когда либо угрожают самому существованию свободного Запада. Не надо уже никакой таинственной Атлантиды, всем известно волшебное заклинание «аутсорсинг», в недосягаемые дали уводящее всех, кто хочет и может работать. В американских университетах русские евреи обучают китайцев и индусов…

Не знаю, заметили ли вы (и замечала ли сама Айн Рэнд), что ее Джон Галт, в сущности, копирует логику книги «Дварим»: СМОТРИ, ПРЕДЛОЖИЛ Я ТЕБЕ СЕГОДНЯ ЖИЗНЬ, И ДОБРО, И СМЕРТЬ, И ЗЛО (30,15). Причем, также как Тора, по умолчанию предлагает избрать жизнь не для одного поколения, а чтобы «продлились дни твои». Но обеспечит ли их продление предлагаемая в качестве альтернативной морали "теория разумного эгоизма"?

Развод положительного Хэнка с отрицательной Лилиан ни у автора, ни у читателя протеста не вызывает, также как и переход Дэгни от положительного Франциско к еще более положительному Хэнку, и, наконец, к непревзойденному Джону Галту. Не вызывает, потому что… ни в одном из указанных случаев у пары НЕТ ДЕТЕЙ. В райской Атлантиде, помнится, встретилась Дэгни с парой ребятишек, что без опаски и присмотра лазят по горам и растут счастливыми и свободными. Охотно верю, что со стороны счастливых и свободных жителей Атлантиды им и вправду опасаться нечего, но вот любительское скалолазанье в семилетнем возрасте в мои представления об идеале вписывается с трудом. Можно, конечно, по рекомендации Жан-Жака Руссо, дать им пару раз в пропасть сорваться для накопления собственного опыта, но это, согласитесь, не каждому подойдет.

Человеческий детеныш рождается беспомощным, нуждается в уходе, защите и воспитании. Для этого, собственно, и придумана семья, подпираемая множеством моральных заповедей насчет уважения к старшим, покровительства младшим и прочей взаимопомощи. Да, в речи Джона Галта забота о своих (а не чужих!) детях приводится в качестве примера правильного поведения, но противоречит этому клятва жителей Атлантиды: Клянусь своей жизнью и любовью к ней, что никогда не буду жить ради другого человека и никогда не попрошу и не заставлю другого человека жить ради меня. Не возникнет семьи, если не согласятся двое жить друг для друга, не смогут нормально расти дети, если на каком-то этапе не будут родители жить ради них и надеяться, что в дальнейшем дети дадут им, постаревшим и ослабевшим, место в своей жизни.

Единственная альтернатива: пособия для матерей-одноночек, интернаты, дома престарелых и т.п., иными словами – то самое ПЕРЕРАСПРЕДЕЛЕНИЕ, в котором сама Айн Рэнд не без основания видит корень очень многих зол, и в частности – неизбежного чиновничьего засилья. Это не теоретическое предположение, а суровая реальность: власть чиновника со всеми сопутствующими эксцессами неуклонно росла все эти годы по мере исчезновения последних остатков традиционной морали.

Нравственный долг перед семьей, родней и прочим ближним, по мнению Айн Рэнд – тяжелые кандалы, сковывающие инициативу трудолюбивого и талантливого. Возможно это, в какой-то мере справедливо, только ведь не в меньшей степени сковывают они и происки вороватого бездельника.

Не даром отрицательные герои романа все время крутят и вертят: «черный с белым не берите, да и нет не говорите…», пытаются нахрапом взять собеседника, упирая на свою «слабость», но хвост поджимают при первых же попытках разобраться, что к чему. Они – враги логики именно потому, что паразитируют на ОТМИРАНИИ работающей морали. На место СПРАВЕДЛИВОСТИ тихой сапой протаскивается РАВЕНСТВО, которое – тут Айн Рэнд совершенно права – с выживанием абсолютно несовместимо.

Что такое справедливость – это в разное время в разных местах каждый понимал по-своему, но все знали, что всегда она – оправдание НЕРАВЕНСТВА. Что дозволено Юпитеру – не дозволено быку, трудяге – бублик, лентяю – дырку от бублика, а вор и вовсе должен сидеть в тюрьме. Справедливость – это такая иерархия, которую большинство населения правильной признает, несправедливость, соответственно, – такая, которая народу не нравится, но вот совсем без иерархии ни в человеческом, ни даже в животном сообществе жить нельзя.

Потому что сообщество – это совместные действия, а чтобы все разом стали делать одно, или, наоборот, распределили роли в достижении общей цели, надо, чтобы за кем-то признавалось право принимать решения за всех и от имени всех. Невозможно вокруг каждой мелочи устраивать детский крик на лужайке. И, кстати, если уж на то пошло, и для прогресса мало создавать новшества, их надобно еще сообществу передать, а иной раз даже и навязать, ломая старые привычки. Чтоб русская деревня картошку полюбила, пришлось когда-то власти власть употребить, и это удалось, поскольку, при всем недоверии к незнакомому корнеплоду, признавал мужик законность этой власти.

В столь ненавистные Айн Рэнд патриархальные времена не поздоровилось бы тому же Филиппу Реардэну: право майората, принятое на Западе, обязало бы его убираться из родительского дома и на стороне искать себе пропитания, а принятое в России право старшинства поставило бы в полную, рабскую зависимость от брата-добытчика (см. пьесы Островского). Двор бы заводской подметал да подзатыльники получал от всякого мастера, коли уж на большее не способен, тупица.

Пусть патриархальная мораль обязывала Хэнка Реардэна содержать и почитать состарившуюся мать, но в пакет предоставляемых услуг никоим образом не входила трата времени на развлечение ее или ее приятельниц. Тем более что развлечения эти (как и вообще образ жизни) у мужчин и у женщин были совершенно различны. Иными были и требования, предъявляемые друг другу в браке: семья была, прежде всего, сотрудничеством с целью продолжения рода, в ней существовало четкое разделение труда, супруги дополняли друг друга, у каждого была своя сфера деятельности, в которую не вмешивался другой, но каждый имел право рассчитывать на поддержку партнера и исходить из предпосылки психологической совместимости.

Тогда, конечно, не часто приходилось дамам управлять железными дорогами (которых, тем более, еще не изобрели), но из всяких правил бывают исключения. Довелось мне как-то прочесть биографию некой (шотландской, кажется) пиратской атаманши. После смерти папы, кланового вождя, она решительно заявила, что теперь будет главной, вызвала на поединок и в пропасть скинула недотепу-братца (Джим Таггарт еще дешево отделался!), после чего долго и счастливо грабила на морях и однажды удостоилась даже чести принимать на своей палубе английскую королеву (обратите внимание – таки да, тоже не короля!).

Но это, как сказано, все же исключение. Вообще-то традиционная мораль весьма решительно настаивала на соблюдении установленных ролей и стереотипов поведения.

От каннибала до компьютера

Посмотрите – вот он без страховки идет!

Чуть правее наклон – упадет, пропадет,

Чуть левее наклон… все равно не спасти.

Но зачем-то ему очень надо пройти

Четыре четверти пути.

           В. Высоцкий

Всем известно, что человеческие жертвоприношения сохранились только у племен, обитающих в самых неплодородных, труднодоступных местах земли. А известно ли кому, отчего и почему? Ведь жертвоприношения эти практиковались повсеместно на протяжении многих веков, причем, первыми кандидатами на алтарь отечества были люди с т.н. "отклоняющим поведением". Помните формулировку обвинения у Стругацких в "Попытке к бегству": "Хотели странного".

Да чем же это плохо?

Тем, что любое новшество ставит под угрозу ситуацию, которую люди привыкли воспринимать как естественную. Непонятно делается, что кому можно, кто в чем главнее и кто на что имеет право, и начинается выяснение отношений всех со всеми, т.е. гражданская война. Вспомните «Властелина колец»: «Сколько же должно пройти веков, <…>чтобы правитель смог называться законным королем? Ведь король-то не вернется…» <…> «Может быть, в других владениях для этого достаточно нескольких лет, а в Гондоре и десяти тысячелетий будет мало». Денетор и сын его, Боромир, нарушают этот закон и гибнут, не успев, к счастью, навлечь на Гондор беды. Нарушение традиции угрожает стабильности, оно - источник величайшей опасности.

Но если бы человечество не пошло на этот риск, оно и по сю пору занималось бы, в основном, охотой за черепами. Стоило в каком-то сообществе (возможно, чисто случайно) заменить на алтаре человека животным, дать шанс носителям «отклоняющего поведения», как это сообщество стремительно рванулось вперед, отдавливая соседям любимые мозоли. Совершенствовалось оружие – и каннибалов стали бить. Падала смертность, росла численность – и каннибалов стали теснить. Тот, кто любой ценой сохраняет внутреннюю стабильность, оказывается беззащитным перед внешней опасностью, но… тот, кто выбирает путь развития, должен быть готов к внутренним взрывам, из которых любой может оказаться роковым.

Счастливая и свободная Атлантида Айн Рэнд построена на предположении, что работящие и талантливые более склонны ближнего любить, чем бездельники и тупицы… Увы и ах, если Пушкин и впрямь несовместными полагал гений и злодейство, то он глубоко ошибался. Мало того, что любому человеку, независимо от расы, национальности и вероисповедания, всегда слаще кажется каша в чужом горшке, творческая личность, сверх того, еще склонна преувеличивать собственные достижения, а когда признает, что чужие все-таки выше, возникает не всегда преодолимый соблазн, убрать конкурента с пути. Нет на свете худших гадюшников, чем театры и прочие творческие коллективы.

В интересующем нас смысле именно театр представляет собой идеальную модель общества в целом. Не каждому Гамлета доводится сыграть, кто-то всю жизнь "четвертым стражником" стоять и "кушать подано" говорить будет, причем, совершенно не обязательно самый бездарный, тут и связи срабатывают, и чьи-то вкусы, и просто везение. В глубине души он, возможно, уверен, что "Быть или не быть" произнес бы не хуже того, другого, и… кто знает, может, даже не ошибается, проверить-то все равно невозможно. Вышедшая в тираж вчерашняя примадонна активно качает права: …И поэтому Чаниту и Пепитту /Буду петь я до восьмидесяти лет!/Профсоюз родной не даст меня в обиду/Это значит, поимейте вы в виду,/Даже и когда на пенсию я выйду,/Буду петь свои два месяца в году! Легко догадаться, что об этом думает более молодая конкурентка…

Одним словом, нормальная жизнь театра есть непрерывная трагедия, и длится она до тех пор, пока режиссеру удается более или менее утирать всякую слезу, в параллель разбивая судьбы и гробя надежды. Если он позволит себе не утешать сирых и убогих, интриги труппу в пыль разнесут, а если чувствительные души калечить перестанет, зрительный зал пустыне Сахаре уподобится. Нарушение равновесия смерти подобно, да равновесие-то – динамическое, его каждую минуту приходится заново ловить, как тому канатному плясуну.

Продолжительность жизни театра равна, как правило, творческой каденции режиссера, цивилизация – штука куда более долговечная, но и она жива лишь доколе умудряется находить компромисс между статикой (сохранением статус-кво, в котором уютно устроился каждый гражданин) и динамикой (развитием, которое это самое статус-кво всякий раз норовит опрокинуть). Не то чтобы первобытное общество постоянно в бесконфликтности пребывало (человек – он и в Африке человек!), но испытанные инструменты разрешения и погашения неизменно срабатывают, поскольку ситуация остается неизменной, в отличие от цивилизованного мира, где вчерашние лекарства уже не действуют и приходится изобретать новые. С переменным успехом.

Вот, к примеру, многовоспетая «классовая борьба» между рабочими и капиталистами. Марксисты утверждают, что главная проблема их взаимоотношений – эксплуатация, присвоение прибавочного продукта. Но ведь и при феодализме присваивал помещик труд крепостного, и никому не казался нетерпимым такой порядок вещей. Прислушаемся лучше к их спору.

От имени капиталиста выступает Айн Рэнд:

Когда вы работаете на современной фабрике, вам платят не только за ваш труд, но и за тот творческий гений, который создал эту фабрику: за труд промышленника, который построил ее, за труд инвестора, который, рискуя, вложил накопленный им капитал в новое, неизведанное дело, за труд инженера, который спроектировал машины, которыми вы управляете, за труд изобретателя, который придумал продукт, который теперь выходит из ваших рук, за труд ученого, который открыл законы, позволившие создать этот продукт, за труд философа, который научил людей мыслить...

Машина, застывшая форма действующего интеллекта, – это сила, которая увеличивает потенциал вашей жизни, делая ваше время более продуктивным и насыщенным. Если бы вы работали кузнецом в столь любимые мистиками средние века, вся ваша производительность ограничивалась бы железной полоской, выкованной вами после долгих трудов, – и заплатили бы вам только за эту полоску. А сколько рельсов вы произведете за рабочую смену на заводах Хэнка Реардэна? Хватит ли у вас духа утверждать, что ваш заработок создан лишь вашим физическим трудом и что эти рельсы – продукт труда ваших мышц? Уровень жизни того кузнеца – вот все, чего стоят ваши мышцы, остальное – дар Хэнка Реардэна.

Но вот что отвечает ей от имени рабочего Брехт в пьесе «Мать»:

Иван. В листовке, видите ли, написано: нечего рабочим терпеть, чтоб господин Сухлинов по своей воле сокращал заработную плату.

Мать. Пустяки какие! Что вы с ним поделаете? Почему бы господину Сухлинову не урезать по своей воле заработную плату? Чья фабрика-то - его или ваша?

Павел. Его.

Мать. Ну вот! Этот стол, к примеру, мой. Могу я с ним делать что мне вздумается?

Андрей. Да, Пелагея Ниловна, с этим столом вы можете делать что вам заблагорассудится.

Мать. Так. А могу я его попросту расколотить?

Антон. Да. Этот стол вы расколотить можете.

Мать. То-то же!.. Значит, и господин Сухлинов может делать что хочет со своей фабрикой, потому что она его так же, как этот стол мой.

Павел. Нет.

Мать. Почему - нет?

Павел. Потому что для фабрики ему нужны мы, рабочие.

Мать. А если он скажет: не нужны вы мне сейчас?

Иван. Видите ли, тут вы должны смекнуть вот что: он может в нас нуждаться, а может и не нуждаться.

Антон. Правильно.

Иван. Когда мы ему нужны, мы - тут. Но когда мы ему не нужны, мы тоже тут. Куда же мы денемся? И он это знает. Он в нас нуждается не всегда, но мы-то в нем всегда нуждаемся. На это он и рассчитывает. Вот стоят сухлиновские машины. Но ведь они же - наш рабочий инструмент. Никакого другого у нас нет. Ни ткацкого станка, ни токарного у нас нет; мы пользуемся сухлиновскими машинами. Пусть фабрика принадлежит ему, но, закрывая ее, он отбирает у нас тем самым наш рабочий инструмент.

Мать. Потому что инструмент принадлежит ему, как мне - мой стол.

Антон. Да. Но, по-вашему, правильно, что наш инструмент принадлежит ему?

Мать (громко). Нет! Но, правильно это, по-моему, или нет, - инструмент все равно принадлежит ему. Может, кому-нибудь покажется неправильным, что стол мой принадлежит мне.

Андрей. Стой! Есть разница между собственным столом и собственной фабрикой.

Маша. Стол, само собой разумеется, может вам принадлежать. И стул тоже.

Никому от этого беды нет. Если вы его поставите на чердак - кому какое дело. Но если вам принадлежит фабрика, то можно навредить сотням людей.

Иван. Потому что в ваших руках весь их рабочий инструмент, и, значит, вы можете этим пользоваться.

Мать. Понятно. Этим он может пользоваться. Вы что думаете - за сорок лет я этого не приметила? Но вот чего я не приметила: будто против этого можно что-нибудь поделать.

Антон. Значит, насчет собственности господина Сухлинова мы дотолковались. Фабрика - собственность иного сорта, чем ваш стол. И Сухлинов может этой собственностью пользоваться так, чтоб обирать нас.

Иван. Есть еще кое-что примечательное в его собственности: ни к чему она, если он не станет с ее помощью нас эксплуатировать. Она ему дорога лишь до тех пор, пока это наш рабочий инструмент. Как только она перестанет быть нашим орудием производства, она обратится в кучу железного лома. Значит, эта его собственность нуждается в нас.

Не имущественное неравенство с хозяином, оказывается, возмущает рабочих, а то, что в любую минуту он, по своему произволу или финансовой необходимости, может их экономическую ситуацию к худшему изменить: зарплату уменьшить, а то и вовсе закрыть фабрику.

Аборигены, которые съели Кука, как жили тысячелетиями, так и живут, нет у них истории, потому что изменения, поскольку вообще происходят, слишком постепенные, чтобы стать заметными. А Куку в школе рассказывали про Вавилон и Египет, Элладу и Рим, германцев, скифов и кельтов… про могучие империи и древние цивилизации, распадавшиеся под собственной тяжестью, ибо развитие неизбежно порождает кризисы, сбой устоявшихся отношений, слом иерархий, перемешивание и новую раздачу карт. Момент смены кожи, как известно, смертельно опасен для змеи, она становится уязвимой и беззащитной, и велика вероятность этот момент вовсе не пережить.

Пусть новшества объективно улучшают жизнь, но когда они нарушают привычную стабильность, субъективно создается впечатление «неправильности», «несправедливости» и возникает стремление вернуть утраченную гармонию. Так возникает легенда о «Золотом веке», многократно усиленная… изобретением письма http://www.bookshunt.ru/b207571_kulturnaya_pamyat._pismo_pamyat_o_proshlom_i_politicheskaya_identichnost_v_visokih_kulturah_drevnosti. Ведь древние тексты, вырванные из своего контекста, воспринимаются совсем иначе, чем писали их авторы. В частности, моральные кодексы в них записаны, но не зафиксированы возникавшие инновации, ибо последние, как правило, осознаются лишь став общепринятыми и общеупотребительными. Возникает иллюзия, что прежде все было хорошо – надо просто очиститься от «растленного влияния» современности и вернуться к праведным истокам.

Фантастика, романтика…

— И настанет царство истины?

— Настанет, игемон, — убежденно ответил Иешуа.

— Оно никогда не настанет! — вдруг закричал Пилат.

               М. Булгаков

…А чего тут кричать-то? «Царство истины» – это такое царство, в котором все население одну и ту же истину неизменно за истину признает, т.е. плоская земля ныне, и присно, и во веки веков на трех китах плавает. И это, прошу заметить, если не всегда ясно осознавали, то уж, по крайней мере, смутно чувствовали все утописты. Не случайно возник и по сю пору старательно культивируется в Европе образ «благородного дикаря», не случайно мечтал тов. Энгельс о возвращении «на новом витке» к первобытному коммунизму. Действительно, первобытное общество куда ближе к уравновешенной статике, чем к беспокойной динамике, и граждане его с куда большей уверенностью судят о том, что такое хорошо и что такое плохо.

Но идеал-идеалом, а на самом-то деле фарш невозможно провернуть назад. Вряд ли проповедник «возвращения к природе» из Франкфурта или Берлина согласится на гигиенические условия, привычные для племени масаи, а поклоннику «комиссаров в пыльных шлемах» не придется по вкусу произвол всякого вооруженного самодура – от атамана до чекиста включительно. Романтика – не просто приукрашивание прошлого, но всегда – безнадежная попытка совмещения несовместимого: удобства «как у нас», а нравственность «как у них».

Интересно, что все попытки практического осуществления утопии приводили, помимо массовой бойни, еще и к застою во всех областях, вплоть до дамских мод. Те фасончики, в которых революция застала, надлежало носить всегда, и да не дерзнет никто, под страхом объявления идеологическим врагом, джинсы напялить вместо костюма в полосочку! Впрочем, «застой» - слово неправильное, создающее иллюзию неизменности и неподвижности, тогда как на самом деле – дело хуже. Канатоходец не может ни остановиться, ни пятиться назад, он может только либо идти, либо сорваться.

Во все времена и у всех народов мораль есть пособие по правильному выбору между добром и злом. Беда современного западного мира, как, опять же, правильно отмечает Айн Рэнд, - безнадежная попытка заменить рассудок эмоциями, в частности, в модной ныне бихевиористской психологии чувства, испытываемые человеком к ближнему своему, определяются либо как конъюнктивные (добрые, правильные), либо как дизъюнктивные (неправильные, злые). (Прошу извинения у техников, которым эти термины знакомы в другом значении и другом контексте, но за моду, естественнонаучной терминологией в гуманитарных науках злоупотреблять, я ответственности не несу). На самом же деле, если попытаться в современных терминах выразить многовековой опыт, добром окажется все, что в данном месте в данное время вело к укреплению стабильности, а злом – все, что подрывало ее.

«Теория разумного эгоизма» изобретена была лет эдак за сто до Айн Рэнд, но так и осталась теорией. Ни разу не работала она в качестве практической морали какого ни на есть сообщества, по той же самой причине, по какой даже самая легкая, изящная и удобная бальная туфелька валенком работать не сможет. Сколь бы ни была изящна и обоснована теория, отстаивающая приоритет прогресса, ее невозможно использовать в качестве морали, ибо мораль не стимулятор развития, а его противовес, позволяющий удерживать равновесие на канате, в противном случае ни для чего она не нужна. Противоречие между стабильностью и развитием неразрешимо и… жизненно необходимо.

Все мы проходили в советской школе это простое правило гегелевской диалектики, но все возможное было сделано, чтобы не раскусили мы ее убийственного для коммунистов и прочих утопистов смысла: Никогда не настанет «царство истины», где все будут вечно согласны и довольны, любое общество, кроме каннибальского, живет, доколе есть в нем борьба, противоречия, столкновения интересов… говоря словами Гете «лишь тот достоин жизни и свободы, кто каждый день идет за них на бой». И если современное западное общество на глазах утрачивает динамику, то уж точно не оттого, что мораль его заела, ибо она слабеет и отмирает в том же темпе, что и творческий потенциал. Вспомните известное изречение Честертона: «Когда возвращается монашество, возвращается брак».

Все имеющие ныне хождение на Западе страшилки про «конец света» сводятся к ультимативному требованию, дальнейшее развитие человечества прекратить. «Естественнонаучные» аргументы в пользу такого требования шиты ну очень белыми нитками и более всего напоминают не помню уже чье рассуждение о естественном ограничении роста городов: увеличение расстояний потребует такого количества извозчиков, что город в навозе утонет. Бывали и до нас на свете потепления и оледенения, извержения и цунами… даже радиоактивность, кажется… тьфу, тьфу, тьфу… не так страшна, как ее малюют, но от всех бед и катастроф спасалось доселе человечество только «бегством вперед». Европа же жаждет исключительно застывания в неподвижности на канате... что, впрочем, объяснимо с учетом среднего возраста населения.

Причем, отвержение идеи развития отнюдь не означает победу традиционной морали с ее жесткими требованиями. Напротив, она сменилась обтекаемой «политкорректностью»: повальное бегство от ответственности (которое Айн Рэнд прекрасно описала), готовность «с пониманием» отнестись к любому бездельнику и бандиту, повальное кормление крокодилов в надежде, что сперва кого-нибудь другого сожрут... «Мораль», провозглашающая равенство между царем и мужиком, академиком и дворником, полицейским и вором не просто лицемерие, а гораздо хуже – свидетельство утраты жизнеспособности, путь к распаду сообщества, гражданской войне или скорейшему покорению более удачливыми соседями с последующей ассимиляцией, как произошло с Грецией и Римом.

Далеко не во всем согласна я с автором горячо любимого романа, но невозможно не согласиться с брошенным в лицо истэблишменту страшным обличением: ВЫ НЕ ХОТИТЕ ЖИТЬ! Не хотят, потому что не могут, как бы ни старались они это скрыть от широкой общественности, и, прежде всего, от самих себя.


К началу страницы К оглавлению номера

Всего понравилось:0
Всего посещений: 779




Convert this page - http://berkovich-zametki.com/2011/Zametki/Nomer12/Grajfer1.php - to PDF file

Комментарии:

Националкосмополит
Израиль - at 2011-12-22 07:10:22 EDT
«Романтика – не просто приукрашивание прошлого, но всегда – безнадежная попытка совмещения несовместимого: удобства «как у нас», а нравственность «как у них».»
-----------------------------------------------
Совсем не безнадежная попытка, а наиболее правильный метод социального конструирования.
Сначало несовместимымые сущности превращают в квазинесовместимые, а потом их кашерно – без смешения совмещают.
Получаются метафорически говоря социальные кванто – смыслы, которые имеют и свойства волны и свойства кванта.
Альтернативное «Или-Или» сменяется на кашерно совмещаемое
«И-И».
Если слово «антисемитизм» применить не только к евреям, но и к арабам, то можно вспомнить, как антисемиты – татаро-монголы, потом турки отняли у семитов – арабов руководящую роль в исламском мире и даже перенесли столицу арабского халифата из Багдада или Каира в Константинополь – Царь Город – Стамбул.
В Багдаде не осталось ни одной не изнасилованной тюрками семитки, Тигр и Ефрат были красными от семитской крови и в этой крови плавали рукописные величайшие книги Вавилонской Библиотеки.
Поэтому теоретически, а значит и практически весьма вероятна ситуация: «Семиты – создатели Авраамических Религий и культур против антисемитв – практикантов этих религий» или «Тюрко и Ирано исламисты против семито исламистов».

ВЕК
- at 2011-12-17 21:02:46 EDT
Элла ВЕКу
- Sat, 17 Dec 2011 18:59:22(CET)
... жертвоприношение было не единственной санкцией за нонконформизм ...

Элла, это Вы о частотных различиях, но я их упомянул лишь для того, чтобы показать принципиальную разницу между жертвоприношением и санкциями за что там - нонконформизм, святотатство и проч. и узаконенными зверствами типа заливания в глотку расплавленного свинца, зажаривания на медленном огне, колесования, четвертования, сажания на кол или растущий бамбук и другим "творческим находкам". А то ведь получится, что описанные в священных книгах Божьи кары есть жертвоприношения Бога себе самому. Если Вы хотите этой разницей пренебречь, мешать Вам я не вправе, но и соглашаться не обязан.

Элла ВЕКу
- at 2011-12-17 18:59:22 EDT
Потребность и практика выбраковки и элиминации лиц с отклоняющимся поведением на порядки больше по частоте в сравнении с потребностями и практикой жертвоприношений.

Справедливо - я действительно угол срезала. Даю объяснение: Кодекс поведения первобытного общества гораздо подробнее и соблюдается строже нашего, причем, введение правил приписывается божеству, т.е. нарушение является святотатством. Больные выживают реже, а душевнобольные оказываются часто на положении юродивых, которым можно, чего нельзя другим. Страх перед смертью (не случайно смертная казнь у римлян обозначалась словом от корня "священный")тоже много кого много от чего удерживает, да жертвоприношение было не единственной санкцией за нонконформизм, практиковалось и изгнание из племени.

Отклоняющееся поведение не сводимо к усилению соперничества и отнюдь не обязательно социально негативно.

Да, в нашем обществе оно негативно далеко не всегда, потому-то мы и делаем ракеты, и покорили Енисей, а они - нет. Разумеется, оно и у первобытных не всегда сводится к усилению соперничества, но всегда таит такую опасность. Если оно изменит ситуацию, придется какие-то установки менять, причем, в большинстве случаев, где-то как-то пересматривать вопрос, кто главнее.

ВЕК
- at 2011-12-17 18:39:46 EDT
Моменты, делающие сомнительным понимание жертвоприношения как способа выбраковки и удаления из общества людей с отклоняющимся поведением.

1) При всем том, что мотивация жертвоприношения не сводима к чему-то одному, "На тобi, боже, що менi негоже" вне круга этой мотивации или, по крайней мере, попытка объегорить Бога.

2) Потребность и практика выбраковки и элиминации лиц с отклоняющимся поведением на порядки больше по частоте в сравнении с потребностями и практикой жертвоприношений.

3) Отклоняющееся поведение не сводимо к усилению соперничества и отнюдь не обязательно социально негативно.

Можно было бы продолжить, но и сказанного, IMHO, достаточно, чтобы пользоваться понятием жертвоприношения [оно всё-таки не искупление греха, а средство умилостивления Высших Сил (Бог, Сатана ...) и выражение благодарности за милость в надежде на то, что благодарным и впредь милости поболе выпадет] в обсуждении социальной динамики предельно осторожно. Общество, конечно, жертвует какой-то своей частью во имя сохранения стабильности и какой-то частью - во имя изменений, но собственно жертвоприношением это не является, как не является им отбрасывание хвоста ящерицей, змеиная линька или удаление поражённого болезнью органа.

Хотя Жирар, да, пишет ярко и заразительно ...

Элла Инне Беленькой
- at 2011-12-17 10:14:19 EDT
Что сказать о рассуждениях Рене Жирара? Это типичный случай, когда представления первобытного человека интерпретируются в терминах собственной психологии и категориях собственного мышления. И тем самым совершается подмена понятий.

Увы и ах! Никакого мышления, кроме собственного, со всеми его категориями, у нас в распоряжении не имеется. Подмена каких понятий какими? Ваших своими? Не исключено, ибо и у Вас в распоряжении кроме собственного мышления другого не предвидится.

От этого на меня дохнуло таким нафталином, что его завеса даже перекрыла тот звериный оскал, который зримо встал перед глазами при чтении этих размышлений. Прояснение наступило, когда мне попалась одна аннотация на книгу Жирара, озаглавленная "Зачарованный злом". Но , если Жирар "зачарован злом", то уж Вы точно "зачарованы Жираром".

Ну хорошо, оба мы редиски. Но сие же не есть опровержение нашей позиции.

И коротко о наших разногласиях по поводу смысла, вкладываемого в жертвоприношения. Сакральные функции, которыми наделялись древние жертвоприношения, давно не подвергаются сомнению ученых. А принесение в жертву людей с "отклоняющимся поведением" на алтарь отчизны - это уже "благоприобретенное достижение" прогрессивного человечества и ни с каким священнодействием не связано.

Жертвоприношение есть очищение от греха. Грех есть неправильное поведение. Поведение является неправильным, когда угрожает вызвать обострение соперничества. Соперничество автоматически обостряется в результате создания нетрадиционной ситуации. Вот и все.

Элла Инне Беленькой
- at 2011-12-16 12:59:18 EDT
рецензия на фильм или повод для автора сесть на своего любимого "конька"

Оба-два.Скорее даже второе.

Здесь тоже автор смешивает человеческие жертвоприношения , уходящие в глубь веков, с такой употребительной метафорой, как принесение жертвы на алтарь человечеству. Первые служили совсем иным целям, и для этого выбирали лучших из лучших, самых красивых девушек, если вспомнить того же "Дракона". Я уж не говорю о священнодействиях, совершаемых над уготовленными в жертвы. Т.е, это не было выбраковкой людей с "отклоняющим поведением".

Не согласна. См.http://berkovich-zametki.com/AStarina/Nomer5/Grajfer1.htm

"Дракон", конечно, пьеса великая, но насколько мне известно, Шварц на этнопсихологические открытия не претендовал.

Святотатства, впрочем, не углядела, в чем и подписуюсь.

Беленькая Инна - Элле
Хайфа, Израиль - at 2011-12-16 09:50:15 EDT
Всем известно, что человеческие жертвоприношения сохранились только у племен, обитающих в самых неплодородных, труднодоступных местах земли. А известно ли кому, отчего и почему? Ведь жертвоприношения эти практиковались повсеместно на протяжении многих веков, причем, первыми кандидатами на алтарь отечества были люди с т.н. "отклоняющим поведением".

___________________________________________________________

Когда выходят свежие "Заметки", то прежде всего ищещь в них имена тех, чьи лики стали уже иконостасом Гостевой и возвышаются над мирянами. Не без трепета подходишь и к публикациям Эллы. Но, если говорить о последней публикации, то возникает некоторое замешательство. Непонятно, что это: рецензия на фильм или повод для автора сесть на своего любимого "конька", чтобы вновь нестись по социальным кочкам и ухабам. Но здесь автору явно "тесно" мыслям, поэтому все так скопом, все в одну кучу: и Маркс с прибавочной стоимостью, и т.Энгельс с происхождением семьи и государства, и Руссо с его трактатом о воспитании, и Брехт, и Ниловна, и классовая борьба, и гадюшник (о театре), и т.д. и т.п.
Один пример, касающийся вышеприведенной цитаты. Здесь тоже автор смешивает человеческие жертвоприношения , уходящие в глубь веков, с такой употребительной метафорой, как принесение жертвы на алтарь человечеству. Первые служили совсем иным целям, и для этого выбирали лучших из лучших, самых красивых девушек, если вспомнить того же "Дракона". Я уж не говорю о священнодействиях, совершаемых над уготовленными в жертвы. Т.е, это не было выбраковкой людей с "отклоняющим поведением". Да и животных в жертву, как того требовал Господь, надо было выбирать без малейшего изъяна. Кстати,почему "отклоняющим", а не "отклоняющимся"? Или такое нисхождение до просторечия (вообще-то, специфичное для автора, надо признать) - специально для юмора? Тогда, извиняюсь. Но вот о тех , которые клали свои головы на алтарь человечеству - совсем другой разговор. Их имена у всех на памяти. Тут и спорить не о чем: ничто в мире не идет навстречу рождению нового.
Уважаемая Элла, не сомневаюсь, что Вам хватит чувства юмора, чтобы не уличить меня в святотатстве. Несмотря на эти замечания, кроме шуток, остаюсь в совершеннейшем к Вам почтении, как писали раньше.