©"Заметки по еврейской истории"
январь  2011 года

Хаим Соколин

Гуманитарная помощь

Рассказы

Содержание
1. Нужен ли Израилю Чингисхан?
2. Презумпция невменяемости
3. Vigilance
4. Франц Кафка и Всемирная интифада
5. Гуманитарная помощь



 

1. Нужен ли Израилю Чингисхан?

Когда я оцениваю свой народ, я скромен.

Но я горд, когда сравниваю его.

Чингисхан

Что-то неладное творится в нашей стране. То ли государственное устройство народу не подходит, то ли народ для него не годится. И народ и устройство сами по себе очень хороши, а вот вместе они образуют черт знает что. Судите сами. Народ древний, мудрый, давший миру Десять заповедей и ещё много чего нужного и полезного. Одним словом, избранный народ. Другого такого народа днём с огнём не найти. Государственное устройство, подобное нашему, тоже на улице не валяется. Многие страны Азии, Африки и Латинской Америки с радостью примерили бы его на себя, не будь международных законов по охране авторских прав, строго карающих плагиат. Да и Европа, если уж говорить откровенно, тоже не прочь кое-что у нас позаимствовать. Но что-то ей мешает. То ли высокомерие и закостенелые консервативные традиции, то ли принятое когда-то поспешно и необдуманно отделение религии от государства. Что касается нашего большого американского друга, то ему мешает воспользоваться нашими достижениями сущая мелочь – Первая поправка к конституции. Если бы не эти юридические и исторические препятствия, растащили бы наши политические, религиозные и общественные структуры по всему миру, как случилось это с Десятью заповедями.

Самый большой спрос был бы, конечно, на Кнессет. Маленький, компактный, мультипартийный, эластично-демократичный до мозга (костей), начиная от одежды народных избранников и кончая парламентской лексикой, образующей уникальный сплав университетской речи и словесности шука Кармель. Раввинат тоже не остался бы без внимания. Страны, на гербе которых красуется нелепый, как всякий мутант, двуглавый орёл (Россия, Албания и др.), охотно заменили бы его двуглавым раввинатом. Бог один, а главных раввинов два. Ватикан может только мечтать об этом. Ну, а Сохнут – это предмет особого вожделения, смешанного с содроганием, таких стран, как, например, Испания. Имей она такую боевую организацию, Латинская Америка давно бы опустела. Вернее, не опустела, но кроме негров и индейцев там никого бы не осталось. О Гистадруте и говорить нечего. Рабочие классы других стран, будь на то их воля, не колеблясь, заменили бы им всякие там тред-юнионы и федерации труда.

И всё же наибольшую зависть в мире вызывает наша избирательная система. Вот где творческий дух, раскованность и отсутствие предрассудков, свойственных нашей политической элите, проявляются во всём блеске. Мгновенное клонирование, в случае надобности, новых политических партий, короткие перебежки на открытой местности из одной партии в другую, слияния и почкования, азартная игра «я тебе голос, ты мне должность» и, наконец, высший пилотаж рыночной демократии: «хочешь в Кнессет – плати». А над всем этим возвышается фигура старца из иного мира в расшитом золотом одеянии и тёмных очках, решающего судьбу коалиций, министров и премьер-министров, к которому лидеры партий спешат на поклон и целование руки накануне выборов. Зовут расписного старца раввин Овадья Йосеф. Всё это позволяет избежать политического застоя и рутины. Одним словом, система и порождённые ею институты власти сами по себе превосходны, но народу они почему-то не очень подходят – не то жмут, не то слишком просторны. Короче, не по фигуре кафтан. 

По этой причине автор, на правах вольного закройщика-реформатора, порылся в истории, чтобы отыскать такой кафтан, который отвечал бы нашей национальной фигуре. Труд был нелегким. Пришлось перелопатить материалы по государственному устройству от Карфагена и Спарты до Зимбабве и Монако. Но усилия были вознаграждены, когда натолкнулся я на Монгольскую империю Чингисхана. Не удержался и воскликнул «Эврика!». Оказывается, уже на заре XIII века дисциплинированность монголов, а также присущие их обществу порядок и справедливость вызывали удивление и восхищение европейских путешественников. Вот что писал итальянский монах Плано Карпини: «Монголы – самый послушный своим вождям народ в мире, даже в большей степени, чем наши монахи своим настоятелям. Они их бесконечно почитают и никогда не обманывают. Вожди ведут себя так же по отношению к народу. Обогащение знати за счёт государства – дело неслыханное. Между монголами не бывает пререканий, распрей или убийств. Их честность вызывает уважение. Нашедший чужое животное не присваивает его, а приводит к владельцу. Также и найденное имущество выставляется на всеобщее обозрение, пока не объявится хозяин».

Как же добился Чингисхан такого порядка и справедливости? Ответ на этот вопрос вплотную подводит нас к израильской действительности. Прежде всего он разделил население Монголии на два крыла – правое (барун гар) и левое (джун гар). В Израиле это называется правый лагерь и левый лагерь. Гары состояли из тумэнов, каждый из которых насчитывал десять тысяч человек. Во главе тумэнов стояли нукеры. От имени хана они управляли кочевниками – скотоводами, лесными звероловами и рыболовами, а во время походов командовали войсками.

На Великом Курултае 1206 года был принят свод законов (яса), первый параграф которого гласил: «Неповиновение закону запрещено». Коротко и ясно. Согласно ясе, монголам вменялись следующие главные добродетели: честность, гостеприимство, верность, родительский и сыновний долг, сдержанность и скромность. Их нарушение влекло за собой наказание. Любое преступление должно было быть подтверждено свидетелями. Ложное обвинение сурово каралось.

Наиболее тяжким проступком считался самовольный переход из одного гара в другой. Не допускался также переход без веской причины из тумэна в тумэн. Виновные наказывались конфискацией части имущества и запретом занимать начальственные должности. Назначение на эти должности, начиная от сотников, тысячников и кончая нукерами, определялось исключительно личными качествами кандидата, которые проявлялись во время походов и в мирное время. Строго запрещались назначения на основании родственных связей, знатности и происхождения. Яса жестко регламентировала порядок замещения начальственных должностей и содержала критерии, которым должны удовлетворять соискатели: преданность хану, храбрость и военный опыт, навыки в скотоводстве и охоте, авторитет в народе. Отступление от этих критериев сурово наказывалось. Назначения рассматривались и утверждались специальным советом нойонов, во главе которого стояли государственный судья (заргучи) и верховный шаман (кэкчу).

Яса обеспечивала дисциплину, порядок и надёжное функционирование всех государственных органов как в мирное, так и в военное время, По современной терминологии яса может считаться конституцией. Как всякая конституция она, конечно, была далека от совершенства, но гарантировала порядок, справедливость отсутствие коррупции и политическую стабильность.

***

…Утомившись от исторических изысканий, прилёг я на диване и задремал. И приснился мне удивительный сон. Будто присутствую я на совместном заседании Кнессета и Курултая, где принимается историческое решение об объединении законов Моше-рабейну и ясы Чингисхана. Запрещаются коррупция, переход из одного лагеря в другой, обогащение за счёт государства, назначения благодаря родственным и политическим связям. Президент государства называется отныне Чингиc-хаим. Весть об этом мгновенно разносится по всему миру. И вот уже толпы потенциальных репатриантов не только из еврейской диаспоры, но и Монголии выстраиваются в длинные очереди перед представительствами Сохнута. Тем временем Главный раввинат объявляет потомков Чингисхана одним из пропавших колен Израиля. ООН создаёт комиссию для изучения передового израильско-монгольского опыта управления государством и распространения его в других странах. Вместе со всеми участниками совместного заседания кричу «Ура! Лехаим!». Но в этот момент просыпаюсь и вижу, что это всего лишь сон… Остаётся только изложить результаты своих скромных исследований в виде короткого реферата и отправить его заинтересованным лицам.

2. Презумпция невменяемости

В бараках разыгрывались дикие сцены избиения,

когда лагерная охрана загоняла людей в карцер.

Ю. Марголин «Путешествие в страну зэ-ка»

Детство моё прошло в Москве, в Сокольниках, на знаменитой теперь улице Матросская тишина. Громкую известность она получила в 1991 году, когда расположенная здесь тюрьма стала недолгим приютом для руководителей «августовского путча» (ГКЧП) и приковала внимание всего мира. А в годы моего детства это была тихая, ничем не примечательная улица, отвечавшая своему названию. Когда-то Пётр Первый построил здесь, на берегу речки Яуза парусную фабрику и при ней создал матросскую слободу. Потом фабрику перевели в Новгород, а в её здании Екатерина Вторая учредила богадельню для матросов-ветеранов, получившую название «Матросская тишина». В ней в покое и тишине доживали свой век те самые нижние чины, которым Пётр посвятил специальный параграф в написанном собственноручно «Морском уставе»: «Мичманам, матросам и прочим нижним чинам в вольное время вкупе больше трёх не собираться, ибо путного ничего не выдумают, а драку учинят». Вольного времени у них здесь было достаточно, но драки больше не учинялись, о чём говорит название заведения.

В конце XVIII века по соседству с богадельней построили Преображенскую лечебницу для умалишённых, которая существует доныне и называется психиатрической больницей «Матросская тишина». А в перестроенном здании бывшей богадельни после большевистского переворота создали студенческое общежитие для нескольких московских вузов.

Но ещё до богадельни рядом был открыт «Смирительный дом для предерзостных», т. е тюрьма для особо опасных преступников. После переворота она была превращена в исправительную детскую колонию под тем же названием, что и соседняя больница, а затем снова стала тюрьмой, сохранив прежнее, приятное для слуха наименование «Матросская тишина». По невыясненным причинам только студенческое общежитие почему-то не удостоилось чести называться так же.

Соседство трёх этих учреждений – общежития, больницы и тюрьмы, – два из которых были с железными решётками на окнах, породило у студентов мрачно-весёлую шутку насчёт предстоящей жизненной дороги: общага – психушка – тюрьма. В годы карательной медицины это была вполне реальная «триада». Наиболее известным (в будущем) обитателем общежития был студент Михаил Горбачёв, наиболее известным предерзостным стал Михаил Ходорковский.

Дом наш, стоявший на противоположной стороне улицы, как раз напротив больницы, тоже имел свою знаменитость. Роль досталась будущему известному актёру Валентину Гафту. Тогда он ещё не был знаменитостью. Автор на эту роль пробовался, но не прошёл. Впрочем, кто знает. Ещё не вечер… Теперь, когда мы разобрались с царями, нижними чинами, путчистами, знаменитостями и предерзостными, оставившими исторический след на этом маленьком участке московской земли, продолжим воспоминания детства.

Рядом с домом, напротив тюрьмы находился бывший административный корпус НКВД, превращённый в жилой дом для работников этого ведомства. Мы называли его тюремным домом или просто «тюремкой». В этом соседстве двух столь таинственных заведений с одинаковыми названиями – больницы и тюрьмы – было что-то жутковатое, будоражившее воображение дворовых мальчишек. По дороге в школу мы ежедневно проходили мимо огромных железных ворот тюрьмы и часто с каким-то безотчётным страхом, смешанным с любопытством, наблюдали, как они с лязгом раздвигались, пропуская внутрь очередной «воронок». Тогда я ещё не читал Ахматову и не знал, что у него есть и более зловещее название – «Чёрная Маруся».

Один из моих одноклассников жил в «тюремке». От него я узнал, что заселена она семьями ветеранов Главного управления ИТЛ. Что такое ИТЛ я не знал, но думал, что это примерно то же, что и ИТР – социальная прослойка, к которой принадлежал мой отец. Как-то этот одноклассник пригласил меня к себе на новогоднюю ёлку. Занимала его семья отдельную трёхкомнатную квартиру, хотя большинство других квартир в доме были коммунальными. В столовой висел большой портрет Сталина в маршальской форме. На мой вопрос «Кто рисовал?» он пожал плечами: «Не знаю. Зэк какой-то». Из короткого разговора, последовавшего за этим, я узнал, что его отец – начальник отдела в управлении, а ИТЛ – это не ИТР, а исправительно-трудовые лагеря. Так, задолго до появления книг Марголина, Солженицына и Шаламова я впервые соприкоснулся со страшной тайной архипелага ГУЛАГ. Впрочем, страшной она мне тогда вовсе не казалась. Начинался 1944 год, мне было 12 лет. В том, что преступники должны сидеть в тюрьме, я не сомневался, а о существовании других лагерей, кроме пионерских, не подозревал.

Прошло четыре года, наступил 1948 год. Начиналась кампания борьбы с космополитизмом, и одновременно шли повторные аресты тех, кто отсидел раньше. По ночам ворота тюрьмы почти не закрывались. К тому времени я уже знал достаточно о подлинном назначении органов государственной безопасности, о лагерях, о сталинском терроре. Такие слова как «Колыма» имели для меня вполне конкретный смысл.

…Однажды возвращался я домой на трамвае. Две пожилые женщины, сидевшие одна напротив другой, вели неспешный тихий разговор. Я стоял рядом и оказался невольным слушателем. Говорили они о своих мужьях.

– Ну, как твой Егор сейчас? Лучше стало?

– Какое там лучше! Язва обострилась, на диете сидит. Ноги болят, ходить почти не может. Шутка ли – столько лет выдержать. Канал, потом Потьма. А Колыма его совсем доконала.

– Да, страшные годы, – согласилась собеседница. – Вкалывали на износ, а кормёжка – собак лучше кормят. Мой вот тоже здоровье угробил. А сколько уже поумирало. Да там один климат убить может…

Тема разговора была для меня вполне понятной. Речь, конечно же, шла о бывших зэках. Я внимательно посмотрел на женщин. Усталые измождённые лица, потёртые пальто, на коленях тяжёлые сумки с продуктами. Наверняка повторный арест, и вот сейчас несчастные жёны снова везут передачи в «Матросскую тишину». После недолгой паузы разговор продолжился.

– Слыхала, что у Хохловых стряслось?

– Нет. А что?

– Николай из Воркуты вернулся и повесился.

– Да ты что! Из-за чего же он?

– Всё то же – инвалидом стал, нервы не выдержали.

– Вот только и слышишь – то одно, то другое.

«Бедные женщины» – подумал я. Мы вышли на одной остановке. Я немного задержался у газетного киоска, и они ушли вперёд. Догнал я их на углу квартала, где поворот направо вёл к тюрьме. Но странно – они прошли ещё метров пятьдесят, а потом повернули налево к «тюремке». Подойдя к дому, женщины постояли минуты две, заканчивая разговор, и вошли в подъезд. Тут только я понял, что ошибся, приняв их за жён зэков. Это были жёны ветеранов лагерной охраны. У их мужей тоже была нелёгкая жизнь…

Много лет спустя, погружаясь в книги о сталинских лагерях, я нередко вспоминал тех женщин и думал, что лагерная литература несправедливо обошла таких, как их мужья, стороной. Впрочем, нет. В литературу они всё-таки попали – благодаря Довлатову. Советская власть повязала всех гордиевым мёртвым узлом, в котором палачи и жертвы сплелись в бессмысленной и безумной пляске смерти. Олицетворением этой вакханалии террора и неизлечимой душевной болезни осталось для меня навсегда соседство тюрьмы и психиатрической больницы на улице, название которой было само по себе неким символом государства – тишина, укрывавшая душевную ущербность и бесчеловечную жестокость, поразившие жизнь огромной страны. Своего рода презумпция невменяемости. Дополняли этот символ железные решётки на окнах обоих зданий. А от остального мира вся страна была отделена железным занавесом…

3. Vigilance

В конце 1988 года я работал в Женеве и должен был срочно вылететь в Израиль. Билетов на ближайший прямой рейс не оказалось, и пришлось лететь швейцарским самолётом до Афин, а там сделать пересадку на самолёт греческой авиакомпании «Олимпик». Багаж транзитных пассажиров, как известно, перегружается с одного рейса на другой без их участия. Но для рейсов в Израиль во всём мире существует особая система проверки. Багаж сначала доставляется в специальное помещение. Там каждый пассажир должен опознать свои вещи, убедиться, что замки не повреждены, в сумки и чемоданы ничего не добавлено – и только после этого они грузятся на автокары и отправляются к самолёту.

Мой багаж состоял из чемодана и большой дорожной сумки, которая была для меня гораздо ценнее чемодана, т. к. в ней находились рабочие материалы разведочного проекта, заказанного мне швейцарской фирмой Petroconsultants для крупной нефтяной компании. Не говоря уже о большой стоимости проекта, материалы имелись в единственном экземпляре. И, естественно, по закону подлости (или в более мягкой формулировке Мэрфи: «То, что может пойти не так, обязательно пойдёт не так»), сумки в смотровом помещении не оказалось. Я немедленно заявил об этом старшему по погрузке, но это не произвело на него никакого впечатления. Он покрутил свои большие греческие усы и спокойно заметил:

– Не беспокойтесь. Наверное, её по ошибке отправили другим рейсом. Так бывает. В Израиле сделаете заявление, и её будут искать. – Он подумал и добавил: – А может сумку уже погрузили в ваш самолёт, и вы её получите в Израиле.

– Позвольте, – поразился я, – что значит «уже погрузили»? Без опознания? У вас что, так тоже бывает?

– Бывает, почему нет, – невозмутимо ответил эллин, подтвердив мои смутные подозрения, что это уже не Швейцария, а скорее Левант.

Продолжать беседу не имело смысла. Подошёл автобус, и я отправился на нём к самолёту. Не переставая думать о сумке, о проекте и о гонораре за него, я поднялся по трапу и занял своё место, которое было рядом с пилотской кабиной. Дверь в неё была открыта, и я видел, как пилот готовится к взлёту – переключает тумблеры на панели, ведёт переговоры с диспетчером и поочерёдно запускает двигатели. Наконец, все пассажиры поднялись на борт, стюардессы закончили наводить порядок в салоне, и самолёт вот-вот должен был начать выруливание на взлётную полосу. А я всё думал о сумке… И вдруг сама она отошла на второй план, и вспомнились слова усатого грека: «Погрузка без опознания? Бывает, почему нет». «Чёрт возьми, – подумал я, – значит, у них это даже не ЧП, а рутина. Ну нет, так дело не пойдёт». Я подозвал стюардессу.

– Передайте командиру, что я хочу поговорить с ним о безопасности полёта.

Она прошла в кабину и тут же вернулась.

– Вы имеете в виду безопасность вообще или что-то конкретное?

– Конкретное.

Стюардесса сказала об этом пилоту и снова подошла ко мне.

– Командир приглашает вас.

Я вошёл в кабину и рассказал ему о пропаже сумки. Это произвело на командира не большее впечатление, чем на моего предыдущего собеседника. И ответ его был таким же – или она отправлена по ошибке другим рейсом, или уже погружена в наш самолёт. Однако моя реакция на эти версии озадачила его и заставила задуматься.

– Дело вот в чём, сэр, – сказал я, – если сумка окажется на другом рейсе, и мне придётся разыскивать её, то это моя проблема. Но если она погружена без опознания на ваш самолёт, то это ваша проблема. И в таком случае я буду обязан сообщить об этом службе безопасности аэропорта Бен-Гурион. Вы же знаете об особых правилах безопасности при полётах в Израиль. У вас могут быть неприятности.

Тон командира сразу же изменился.

– Что вы предлагаете?

– Вам решать, капитан. Но на вашем месте я бы не взлетал, не разобравшись с этой проблемой.

– Хорошо, я сообщу диспетчеру. Но не думаю, что он задержит вылет. Мы и так опаздываем.

Последовал долгий разговор между ними по-гречески, который я, конечно, не понял. И вдруг, к моему удивлению, пилот сказал: «Я получил указание провести повторное опознание багажа».

Через несколько минут к самолёту подошли пассажирские трапы и автопогрузчик с лифтовой платформой. Специальная машина с прожектором осветила площадку (был уже поздний вечер). Началась выгрузка багажа. Капитан объяснил пассажирам ситуацию, попросил спуститься небольшими группами и вновь провести опознание своих вещей. И вот весь багаж на земле. Сто пятьдесят человек спускаются по трапам, находят свои вещи, и рабочие тут же укладывают их на платформу погрузчика. Вскоре и я вздохнул с облегчением, увидев свою злополучную сумку. Наконец, опознание закончено, все вещи уложены на погрузчик или поставлены рядом с ним. Пассажиры снова поднялись в самолёт.

Но что это? На ярко освещённой площадке сиротливо стоит одинокий небольшой чемодан, у которого не нашлось владельца. Последовала немая сцена. Через минуту капитан, наблюдавший за происходящим с верхней площадки трапа, стряхнул оцепенение и попросил поочерёдно пассажиров одного борта, а затем другого посмотреть через иллюминаторы на чемодан – возможно, кто-то забыл указать на него при опознании. Пассажиры сделали это, но владельца так и не нашлось, чемодан продолжал одиноко стоять на земле. Тогда капитан, заметно нервничая, предложил пассажирам спуститься ещё раз, пройти мимо чемодана и внимательно разглядеть его. Людская процессия вокруг этого предмета напоминала какое-то ритуальное шествие. Но результат был прежний, чемодан никто не признал своим.

…Пассажиры ещё не успели в третий раз подняться по трапам, как завыли сирены, и к самолёту со стороны аэровокзала устремились полицейские машины и среди них – машина с роботом на платформе. Он выпустил длинную механическую руку, которая осторожно подняла чемодан и перенесла в установленную на платформе специальную камеру.

Наш самолёт покинул аэропорт с опозданием на два часа. Перед взлётом стюардесса снова пригласила меня в пилотскую кабину.

– Вы нашли свою сумку, вы удовлетворены? – спросил командир.

– Да, спасибо, капитан. Всё в порядке.

– Очень хорошо, Я рад, что всё кончилось благополучно. А теперь у меня к вам личная просьба – я бы не хотел, чтобы эта история с чемоданом получила огласку. Могу я рассчитывать на ваше понимание?

Учитывая ситуацию, мне ничего не оставалось, как успокоить пилота и сказать, что у меня нет намерения сообщать об этом в Израиле.

…Поздно ночью мы приземлились в аэропорту Бен-Гурион. На пути к трапу я проходил мимо кабины. Капитан стоял у открытой двери. Я поблагодарил его за полёт.

– Thank you for your vigilance (спасибо за вашу бдительность – англ.), – ответил он и улыбнулся.

…Иногда, вспоминая эту историю, я думаю – чем бы всё закончилось, если бы мою злополучную сумку не погрузили без опознания и мне не пришлось бы устраивать эту кутерьму с выгрузкой-погрузкой багажа? Что это был за чемодан? Ответы на эти вопросы я никогда не узнаю.

4. Франц Кафка и Всемирная интифада

Несколько лет назад, гуляя по Пражским Градчанам, мы с женой забрели в миниатюрный домик – музей Франца Кафки и, уходя из него, купили постер с силуэтным изображением писателя. Вернувшись в Иерусалим, мы долго искали наиболее подходящее для него место в квартире. И, наконец, выбрали стену в салоне, над телевизором. С тех пор он всегда у нас перед глазами.

…Чёрный силуэт маленького человека удаляется от зрителя по узкой пустынной пражской улочке. Чёрная шляпа с углублением посередине, чёрные оттопыренные уши, чёрная тонкая шея, чёрное длиннополое пальто, чёрные брюки, чёрная трость. За спиной человека, на переднем плане картины, его чёрная тень на мостовой. Всё остальное – жёлтое: дома, брусчатка, небо. Маленький одинокий человек, пытающийся уйти из мира жёлтого безумия, – удивительно точное графическое изображение гнетущей атмосферы тотального абсурда, которую гениальный писатель материализовал в своих книгах.

Со временем мы привыкли к «нашему уходящему Кафке» на стене, он стал как бы частью интерьера. Но вот началась интифада «Аль-Акса». И виртуальные герои его книг ожили и заговорили. Они стали каждый день появляться на экране телевизора, прямо под постером своего создателя, и обрушивать на нас свои бредовые мысли, абсурдные упрёки и обвинения, лишённые логики и здравого смысла советы и рекомендации.

…Включаю канал Би-би-си. Идёт ежедневная программа «Жёсткий разговор». Ведущий, ас британского телевидения Тим Себастиан допрашивает с пристрастием Шимона Переса.

– Вы называете свою страну демократической, господин министр. И при этом хладнокровно уничтожаете ракетами с вертолётов частные машины на улицах палестинских городов с находящимися в них гражданскими лицами. Как это совмещается с демократией?

– Вы говорите о точечных ликвидациях руководителей террора. Эти люди стоят за взрывами автобусов, обстрелами на дорогах, они посылают террористов-смертников в наши города. Нам известны их имена, марки и номера машин. Это точечные хирургические акции, – терпеливо объясняет Перес.

– Что значит «руководители террора»? – взрывается Себастиан. – Вы провели расследование? Вы доказали их вину в суде? Их гражданские права защищали адвокаты? Весь мир видит в этом преднамеренное убийство без суда и следствия несовместимое с демократией. – Огромная лысина Себастиана багровеет от возмущения.

…Кафка молча слушает и продолжает удаляться в глубину своей бесконечной улицы.

– Франц, – прошу я, – скажи что-нибудь. В конце концов, Себастиан – это же твой персонаж, когда-то ты его придумал.

– Ну ладно, – шепчет Кафка, не оборачиваясь. – Только для тебя, Хаим. В благодарность за кров и тёплое местечко на стене. Напомни этому защитнику демократии от моего имени о том, как американцы запустили «томагавки» по Афганистану в надежде ликвидировать там бин Ладена, которого подозревали в организации взрывов своих посольств в Кении и Танзании. Они почему-то не стали вызывать его в суд и предоставлять адвокатов. Бин Ладена не ликвидировали, но мирных афганцев побили изрядно. В тот же день они разбомбили фармацевтическую фабрику в Судане, решив, что там производится взрывчатка для бин Ладена. Директора фабрики тоже в суд не пригласили и об адвокатах не позаботились. Спроси Себастиана, как это совмещается с демократией.

Пока я говорил с Кафкой, «Жёсткий разговор» закончился, и я не успел передать Тиму Себастиану слова его литературного создателя. Переключаю телевизор на канал Си-Эн-Эн. На экране генсек ООН Кофи Аннан. Вскоре ему предстоит переизбрание на второй срок, и голоса арабских стран будут очень нужны. Поэтому его принципиальность и чувство справедливости не знают границ.

– Цивилизованный мир, – заявляет этот уроженец Ганы, – осуждает использование Израилем самолётов F-16 и вертолётов «Апачи» против мирного палестинского населения. Мы не отрицаем право Израиля противодействовать террору, но ответные меры должны быть адекватными. Ведь теракт в супермаркете в Нетании совершил некий отчаявшийся молодой человек…

– Франц, что бы ты ответил Кофи? Он ведь тоже сошёл со страниц твоих книг, – я снова вовлекаю Кафку в наши проблемы.

– Спроси его – какие действия он считает адекватными? Устроит ли его, если ваши ребята из «Дувдевана» (подразделение, действующее за линией фронта) взорвут супермаркет в Рамалле или пассажирский автобус в Шхеме? А ещё лучше – напомни, как американцы после взрыва в берлинском кафе, где погибли несколько их солдат, бомбили дворец Каддафи и прилегающие улицы в Триполи. Среди мирных ливийцев было много убитых и раненых. При этом Ливия категорически отрицала свою причастность к взрыву.

Мне не удаётся воспользоваться советом Кафки, так как Кофи исчезает с экрана, и Си-Эн-Эн переходит к осуждению некрасивых действий косовских албанцев, защищая которых авиация НАТО совсем недавно с остервенением бомбила несчастную Сербию, методично уничтожая её инфраструктуру. Не обошлось и без многочисленных жертв среди мирного населения. Но слова Кофи Аннана об адекватности ответных мер не дают мне покоя, и я продолжаю думать об этом. В памяти возникает смутная реминисценция: когда-то я уже слышал этот размытый термин, и он как-то был связан с Африкой. Наконец, вспоминаю. Давным-давно знакомый советский журналист-международник рассказал мне страшную историю, сильно смахивающую на анекдот, хотя рассказчик и уверял, что история подлинная. Короче, в некой бывшей французской колонии, а ныне независимой африканской стране, входящей в комиссию ООН по правам человека, аборигены, застрявшие в своём гастрономическом развитии где-то посредине между французской кухней, заимствованной у колонизаторов, и местными обычаями, съели французского посла. Из Парижа поступила резкая нота протеста с угрозами в адрес молодого государства. Вскоре пришёл ответ его министра иностранных дел, выпускника Сорбонны. В нем выражалось искреннее сожаление в связи с прискорбным событием и предлагалось разрешить конфликт на адекватной основе, а именно съесть африканского посла в Париже… Что касается межгосударственных отношений, более исчерпывающего определения понятия «адекватность», видимо, не существует. Интересно, слышал ли Кофи Аннан эту жуткую историю?

…Но хватит с меня свободного и объективного британского и американского телевидения. Большой палец правой руки начинает спонтанно ностальгировать и нажимает кнопку канала НТВ. На экране знакомое интеллигентное лицо с мягкими чертами. Большая лысина свидетельствует о многой мудрости и глубокой эрудиции. Толстые губы говорят о тонком вкусе и не безразличии к радостям жизни. Всё это вместе принадлежит министру иностранных дел России Игорю Иванову. Голос поставлен хорошо, и с языка плавно сходят чёткие, веские формулировки: «Правительство Российской Федерации последовательно придерживается политики мирного урегулирования международных конфликтов… признаёт право народов самим решать свою судьбу… призывает стороны… в духе резолюций ООН… верное своим принципам… решительно осуждает неадекватную реакцию израильской стороны на действия отдельных экстремистов… считает недопустимым применение самолётов и вертолётов против мирного палестинского населения».

Кафка вдруг перестаёт удаляться по бесконечной пражской улочке. Он останавливается и поворачивает ко мне своё тонкое заострённое лицо. Большие чёрные глаза смотрят с выражением крайнего изумления.

– Кто это, Хаим? Это явно не мой персонаж. Так убеждённо излагать могут или святые, или коварные злодеи. Святых я не встречал в этом мире, а коварных злодеев нет в моих книгах. Ты что-нибудь знаешь о нём?

– Знаю, – неохотно отвечаю я. – Не волнуйся, Франц. Это не святой. Его правительство недавно сровняло с землёй с помощью самолётов и вертолётов большой город и десятки мирных деревень только за то, что их жители захотели «сами решать свою судьбу».

– Понятно, – говорит Кафка, – распространённый психологический тип. Известен ещё с античных времён как «янус двуликий». С такими не следует полемизировать.

…В отчаянии я начинаю нажимать кнопки наугад. Вдруг в уши вливается напевная итальянская речь вперемежку с английскими фразами и голосом переводчика. На экране итальянского канала – командир боевиков «Танзим» Маруан Баргути. Он гневно распекает итальянских тележурналистов за то, что они посмели заснять линч над двумя израильскими солдатами в Рамалле и сделали эти кадры достоянием всего мира.

– Вы должны понимать, что мы ведём справедливую борьбу против оккупантов. Наши люди полны священного гнева и ненависти. Запад не всегда может правильно понять и оценить наши действия. То, что вам кажется плохо, на самом деле очень хорошо. То, что вы считаете антигуманным и аморальным, на самом деле гуманно и высокоморально. Вы не знаете, что такое сионистская оккупация, которая во много раз бесчеловечнее нацистской. Вы нанесли ущерб справедливой борьбе палестинского народа.

Итальянские телевизионщики покорно соглашаются с Баргути, просят прощения у палестинского народа и заверяют, что такого непонимания с их стороны больше не будет. В качестве примирительного жеста они сообщают, что журналист, допустивший эту непростительную политическую ошибку, уволен с телевидения.

– Это нормально, – спокойно комментирует Кафка. – «То, что плохо, на самом деле очень хорошо». Вполне обычный примитивный абсурд, хорошо знакомый моим героям. Классический пример того, что называется «абсурдус вульгарис».

…Ещё одно переключение каналов, и перед глазами английская программа иорданского телевидения. На экране жирафоподобный сирийский президент Башар Асад и внимающий ему Папа римский.

– Евреи убили Христа и предали пророка Мухаммеда. У них нет никаких прав на Палестину. Сионисты придумали Катастрофу, чтобы иметь предлог для создания своего преступного образования в сердце арабского мира.

Папа внимает молча и безучастно. Его голова опущена на грудь. Слышит ли он слова президента, понимает ли он его дикие мысли, согласен ли он с ними? Нет ответа. Папа не обнаруживает никакой видимой реакции.

– Маразм с обеих сторон, – коротко заключает Кафка. – С одной активный, с другой пассивный. В моё время в Вене практиковал известный профессор Фрейд. Этого, с маленькой головой и тонкой шеей, я бы направил к нему. Его пациент. Ярко выраженная ущербность рассудка, отягощённая общим невежеством.

…Прощаюсь с Кафкой и собираюсь выключить телевизор. Но в этот момент на одном из каналов вижу конец очередной передачи о Ближнем Востоке. Пресс-секретарь раиса («президент» Арафат) сообщает со ссылкой на главного врача больницы в Газе, что в неё поступили несколько детей с признаками сильного отравления неизвестным ядом. Дети рассказали, что съели найденные на улице шоколадки.

– Подлый сионистский враг применил новое оружие против нас, – голос пресс-секретаря дрожит от гнева. – Его вертолёты разбрасывают отравленные приманки для наших детей, чтобы нанести удар в самое сердце палестинского народа. Мировая общественность должна знать об этом.

…Кафка не оборачивается. Он лишь разводит руками, глубже втягивает голову в плечи и продолжает медленно удаляться по узкой пражской улочке из этого мира жёлтого безумия. А мировая общественность узнаёт о новом преступлении сионистов…

***

Автор этого нетрадиционного «телевизионного репортажа» поделился с читателями увиденным и услышанным только в течение двух-трёх вечеров. При этом у него не раз возникало желание запрыгнуть в постер на стене и уйти вместе с Кафкой из этого мира тотального абсурда, беспредельной лжи и подлого лицемерия. Удерживали только невыплаченная машканта (банковская ссуда) и любовь к семье, а также острое желание узнать, чем всё это закончится – для Израиля и для мирового сообщества…

«Новости недели», 16 августа 2001 г.

P.S. Автору и всему остальному человечеству пришлось недолго ждать, чтобы «узнать, чем всё это закончится для мирового сообщества». 11 сентября 2001 года, ровно через 25 дней после опубликования этой статьи, произошло чудовищное нападение арабских террористов на Соединённые Штаты Америки. В тот день палестинские арабы танцевали на улицах и на крышах домов, наглядно показав тем, кто хочет и способен видеть: «То, что вам кажется плохо, на самом деле очень хорошо».

5. Гуманитарная помощь

Милиция с трудом сдерживала толпу перед зданием городского суда. Небольшой зал заседаний не мог вместить всех желающих. В Муданске не помнили другого события, которое бы так взволновало почти все население этого тихого районного центра. Рассматривался иск Сергея Пахомова, известного в городе балагура, весельчака и любимца женщин, против местной больницы за нанесение тяжёлого физического увечья. Сумма иска составляла девятьсот тысяч рублей.

– Потерпевший, расскажите, в чём заключаются ваши претензии к медперсоналу больницы? – обратилась судья Добронравова к Пахомову.

Сергей, сидевший со своим адвокатом за боковым столиком, встал, опустил голову и, переминаясь с ноги на ногу, приготовился рассказывать. По залу прокатился глухой сочувственный гул, в котором были различимы отдельные слова и обрывки фраз: «Не тот Серёга стал, не тот… Как они его… А какой орёл был…».

– Значит так, – начал истец тихим голосом, не поднимая головы, – прошлой зимой, в январе это было, зашёл я к братану моему двоюродному Николаю. Он тоже Пахомов, как и я. И личности у нас схожие.

– Потерпевший, излагайте точные факты. Когда именно это было – время, день, год? И куда именно вы зашли?

– Было это в девять часов утра, в понедельник, девятого января одна тысяча девятьсот девяносто пятого года. А находился Николай на тот момент в больнице. Ну, я зашёл к нему как бы проведать. Навестить что ли. Перед операцией.

– Перед какой операцией?

– Точно не знаю. Николай то ли сам не знал, то ли темнил. Я спросил его, а он говорит: «Да функция какая-то внутренняя нарушена». А какая функция не сказал. Ну, значит, зашёл я к нему. Лежал он в палате на четыре койки, но других больных не было. Один, значит, лежал. Сидим, разговариваем. Смотрю, у окна кресло на колёсах стоит. Красивое такое, кожаное, с подставкой для ног. Металлические детали хромированные. За спинкой карман, а в нём папка зелёная и из неё бумажки какие-то торчат. Спрашиваю: «Что это за трон такой самокатный?» Николай говорит: «Подарок из Германии. Гуманитарная помощь. Через полчаса на нём в операционную покачу. Вон уже и документы приготовили». Ну, сидим, судачим. И что-то зябко мне стало. Батарея под окном чуть тёплая, а на улице минус двадцать. Николай в фуфайке и под двумя одеялами, а я в одной рубашке. Полушубок в гардеробной оставил. Говорю Николаю: «Не шибко у вас тут топят. О посетителях не думают». А он мне: «Замёрз что ли? Накинь вон байковый халат больничный». Ну, снял я с вешалки халат и надел на себя. Теплее стало. Немного погодя Николай говорит: «Ты, Серёга пока тут посиди, а мне по нужде приспичило. Медвежья болезнь, видать. Перед операцией». Завернулся в два одеяла и пошёл в коридор. Уборная у них там. А я, от нечего делать, сел в кресло и начал кататься от окна к двери и обратно. Ход у кресла хороший, мягкий, едешь – не чувствуешь. Николай что-то долго не возвращался, видать и вправду медвежья болезнь прихватила. А я поездил немного и уснул в кресле…

– Как уснул? – встрепенулась судья. – Вы же сказали, что зашли в девять утра.

– Да, утром это было. Но в ночь перед тем гуляли мы у Насти Ермоленко на дне рождения, а потому был я не выспамшись. И взял на работе отгул. Подумал – схожу к братану, а потом дома отосплюсь. Но, видать, каталка усыпила.

– Продолжайте, потерпевший. Допустим, вы заснули. И что было дальше?

– Дальше не помню. Проснулся на койке. Рядом Николай стоит, глаза дикие, трясётся весь и орёт: «Что же они, суки, с людьми делают!» Я тогда как в тумане был, ничего не соображал. Подумал только – может операцию ему сделали неправильно, а не то, с чего он, блин, орёт как долбанный. Только потом понял… – голос Сергея задрожал.

– Что вы потом поняли, потерпевший?

– Ну, они меня вместо Николая взяли. И сделали это.

– Что «это»?

– Ну, отрезали…

– Что отрезали?

– Ну, это, – Сергей не мог больше говорить, тяжело опустился на стул и уронил голову на руки.

Судья Добронравова, поняв, что от потерпевшего больше ничего не добиться, приступила к опросу ответчиков.

От больницы на суде присутствовали главный врач Ковалёв и кандидат медицинских наук Фёдоров, сидевший со своим адвокатом за боковым столиком с другой стороны. Первым по поводу иска Пахомова дал показания Ковалёв.

– В тот день онкологические операции проводил кандидат медицинских наук Фёдоров Александр Николаевич, ведущий хирург областной клинической больницы. У нас существует такая добрая традиция – время от времени к нам приезжают специалисты из областного центра и проводят особо сложные показательные операции, в порядке, так сказать, передачи опыта. Оперировал больного Пахомова Александр Николаевич.

– Но Сергей Пахомов вовсе не был больным, – возразила судья.

– Да, да я понимаю. Произошло досадное недоразумение. Но видите ли, в чём дело, Ваша честь. Это чисто терминологический нюанс – с того момента, как человек поступает в операционную, он считается больным.

– Странные у вас нюансы, – сказала Добронравова. – Ну что же, послушаем доктора Фёдорова. Что вы можете сказать по поводу случившегося?

Крупный импозантный мужчина, в очках без оправы, с бородкой лопаточкой, поднялся с подчёркнутым достоинством со своего места и солидно откашлялся.

– Ваша честь, я был приглашён прооперировать больного Пахомова Николая, молодого человека 26 лет. Как обычно, я ознакомился с анамнезом, результатами биопсии и всеми другими анализами. Случай с точки зрения клиники был довольно стандартным и сомнений по поводу диагноза и необходимости хирургического вмешательства не вызывал. Убедившись в готовности персонала, я послал за больным. Через несколько минут медсестра доставила его в кресле-коляске. Больной находился в дремотном состоянии, что вполне естественно, так как за полчаса до этого он получил дозу сильного транквилизатора. После внутривенной анестезии он был освобождён от одежды и перенесён на стол. Ассистенты укрыли его, оставив свободным операционное поле, и я приступил к иссечению поражённых органов. Операция продолжалась час десять минут. Всё это время персонал непрерывно следил за показателями жизнедеятельности пациента. Они были в норме. Операция прошла успешно, и больной перенёс её хорошо. Осложнений в послеоперационный период не отмечено. Вот всё, что я могу сказать по этому поводу.

– Я что-то ничего не понимаю, – с удивлением заявила судья. – В чём же всё-таки состояла операция, какие такие поражённые органы вы удалили?

– Диагноз больного был «тестис канцер». Соответствующие органы и были удалены. При таком заболевании хирургическое вмешательство – это единственный способ спасения жизни.

– Нельзя ли обойтись без латыни, доктор. Объясните простым языком – что такое «тестис канцер» и что именно вы удалили?

– «Тестис канцер» – это, как вы понимаете, Ваша честь, рак яичек. Они и были удалены вместе с придатками и семенными канатиками, вплоть до пахового кольца.

Зал ахнул. Сергей Пахомов задрожал всем телом, и фанерный канцелярский стол, на котором покоились его руки и голова, заходил ходуном. Добронравова изменилась в лице, но взяла себя в руки и продолжила заседание.

– Но вы же прооперировали здорового человека, – воскликнула она, не скрывая возмущения, смешанного с чувством содрогания. – Неужели вы этого не заметили? Разве здоровые и пораженные яички не отличаются друг от друга?

– Внешне почти не отличаются. Иногда изменяется их эластичность, но это не определяющий признак. Раковая опухоль развивается внутри яичек и на операбельной стадии не обнаруживается при наружном осмотре, в чём, при желании, вы можете легко убедиться, Ваша честь.

– У меня нет такого желания, доктор. От ваших объяснений мороз по коже идёт. Что же это получается – кого вам привезут в кресле, того вы и оперируете?

– Совершенно верно. Позвольте заметить, в моей практике ещё не было случая, чтобы вместо больного в операционную доставили кого-то другого. Думаю, не было такого и в мировой практике. Я, разумеется, весьма сожалею по поводу этого прискорбного недоразумения, но своей вины в нём не вижу. Как я уже сказал, с медицинской точки зрения операция была проведена безупречно. И полагаю, что опыт, полученный при этом коллегами из районной больницы, был для них весьма полезен.

– Так кто же во всём этом виноват? Может быть сам потерпевший?

– Такую возможность нельзя исключить. Но скорее всего здесь возникла целая цепь злополучных и загадочных обстоятельств, я бы назвал их совпадениями, рассмотрение которых находятся за пределами моей компетенции. Я далёк от мысли винить в случившемся персонал больницы, но может быть медсестра, доставившая больного, поможет разрешить эту загадку.

Медсестра Лена Костикова, полная блондинка лет тридцати, с покорностью ожидала своей очереди давать показания.

– Что я могу сказать? Послал меня Александр Николаевич за больным. Вхожу я в палату, а он уже сидит в кресле, халат запахнут, дремлет. Голова на грудь свесилась. Дыхание спокойное, ровное. Ну, как я могла подумать, что это не он? Утром у Пахомова никогда посетителей не бывало. Да и заходила я за полчаса до этого, один он был. Уже после этой истории пригляделась я к Николаю и Сергею и увидела, что очень схожи они меж собой – и лицом, и фигурой. Не иначе как бес в это дело вмешался, без него не обошлось, – голос Костиковой задрожал, и она расплакалась.

Николай Пахомов, которого прооперировали через неделю после Сергея и который выступал в качестве свидетеля, был рассудителен и подошёл к вопросу глобально.

– Чья вина спрашиваете? Тут все виноваты, Ваша честь. И я виноват, что по нужде не вовремя побежал и заснул в уборной из-за этих таблеток долбанных. И Настя Ермоленко виновата, что гулянку на всю ночь закатила, из-за чего Серёга не выспался. И Германия виновата со своей гуманитарной помощью, на которой ему кататься вздумалось. И бабка Агафья виновата за то, что беду накликала. Это ведь она, старая, застукала Серёгу, когда он ночью вылезал из окна одной стервы, и заголосила на всю улицу: «Гляди, Серёга, оторвуть тебе яйца мужики!» Ну, и профессор, само собой, виноват – прежде, чем яйца отрезать, надо хотя бы имя узнать. Виноват ли сам Серёга? Не знаю, не берусь судить. Но, видно, судьба у него такая, на роду так написано. Не уважительно относился к своему достоянию, – загадочно закончил Николай.

После показаний истца, ответчика и свидетелей настала очередь защитников. Первым выступал представлявший интересы потерпевшего местный муданский адвокат Полуянов по прозвищу «Полупьянов», хотя нетрезвым бывал не так уж часто. Прозвище он получил не из-за особого пристрастия к выпивке, которое у него было даже несколько ниже среднего муданского уровня, а из-за склонности к нанизыванию множества придаточных предложений и неспособности закончить фразу. От этого его выступления в суде производили ложное впечатление речи не вполне трезвого человека, что сильно вредило профессиональной репутации. Но, несмотря на некоторое косноязычие и приверженность к демагогии, слыл Полуянов местным Плевако. Адвокат понимал, что это был звёздный час, который должен принести ему славу не только в районном, но и в областном, а возможно, и в государственном масштабе. Такие медицинские казусы случаются не часто. Поэтому он употребил все своё красноречие, силу убеждения и знание человеческой психологии. Полуянов начал выступление сильным ударом «ниже пояса» – в прямом и переносном смысле.

– Не стану уточнять, Ваша честь, какое значение имеют яйца для человека. Недаром в народе говорят: береги честь смолоду, а яйца – всю жизнь, – произнёс адвокат скорбно-суровым голосом и, сделав многозначительную паузу, обвёл присутствующих пристальным взглядом, от которого мужчины невольно вздрогнули, а женщины начали всхлипывать. – И вот мы имеем налицо трагический факт – молодого человека в расцвете сил, полного творческих планов, которые могли бы продолжить его потомки если самому ему обстоятельства жизни, которые иногда препятствуют и поэтому оставляют их свершение на долю детей, чьи собственные устремления могут даже превосходить те, которые… И вследствие указанного трагического факта у варварски пострадавшего Сергея Пахомова не будет потомков, которые могли бы унаследовать генетический фонд отца и на этой основе, которая послужила бы им в том смысле, что… Спрашивается, на каком основании Пахомов был подвергнут такой участи? В чём состоит его вина или хотя бы проступок? Он виноват только в том, что, будучи посетителем своего больного родственника и фактически здоровым человеком, решил посидеть в кресле-каталке, которое, в качестве гуманитарной помощи, предназначено для перевозки к операционному столу таких пациентов, которые… И, испытывая усталость после вечеринки в кругу друзей, позволил себе слегка задремать, то есть потерять бдительность, которая необходима каждому здоровому человеку, вступающему под своды медицинского учреждения, где наши горе-врачеватели видят в людях только объект приложения своих пагубных познаний, которые при отсутствии душевной чуткости превращаются в инструмент разрушения и нанесения физического и морального ущерба тем, кого они обязаны, что соответствует долгу, который… И вот эти рьяные эскулапы, забыв о клятве Гиппократа, воспользовались минутной слабостью молодого человека и учинили над ним унизительную экзекуцию, которая уничтожила его дальнейшие замыслы и надежды на счастливое будущее в окружении любимой жены и маленьких детишек, которые могли бы украсить его жизнь в старости, а также внуков, которые родились бы от этих детей, что послужило бы дальнейшему продолжению рода Пахомовых, который теперь по этой причине полностью пресечён, что в дальнейшем повлияет на то, чтобы… Можно ли определить цену этой трагедии в денежном исчислении? В таком исчислении её определить нельзя. Никому неизвестно, какое благо и пользу принесли бы нашей стране и всему человечеству дети, внуки и прочие потомки потерпевшего, если бы они родились. Они могли бы изобрести что-нибудь такое, что изменило бы лицо Земли, которая страдает от экологических и природных бедствий, искоренить такие болезни как СПИД и птичий грипп, найти способ предотвращения наводнений, землетрясений и извержения вулканов, которые губят много людей. Но они, эти избавители человечества, никогда не родятся. Это факт. И навешивать на него ценник было бы кощунством. Речь идёт о миллиардах условных денежных единиц, а может и триллионах. И что же требует мой подзащитный вместо этой огромной денежной суммы, которая превышает бюджет иных государств? Он требует символическую компенсацию в размере девятисот тысяч рублей, на которые намерен воздвигнуть скульптуру в память своего истреблённого геноцидом потомства. И скульптура эта будет напоминать жителям Муданска о тех, кто мог бы прославить их родной город и сделать его знаменитым на весь мир, что уже само по себе, если смотреть в глобальном масштабе, учитывая задачи на сегодняшний день, которые… Известно ли вам, Ваша честь, сколько запросил скульптор за свой творческий труд? Он запросил за каждый шар из нержавеющей стали по четыреста тысяч. Оба шара будут помещены в оболочку из прозрачного материала, которая стоит девяносто тысяч и символизирует то, что эскулапы именуют по латыни скротум, а народ называет мошонкой. Кроме того, десять тысяч стоит скальпель длиной один метр, который её пронзает. А самому Сергею Пахомову денег уже не нужно, добавлю я с горечью, которую разделяют со мной все те, кто в силу обстоятельств… Прошу суд это учесть.

Публика одобрительно загудела. Выступление Полуянова всем понравилось и идея памятника пришлась по душе. Не остались незамеченными и его познания в латыни, что было и вовсе неожиданным для муданцев.

Следующим выступал адвокат Резник, представлявший интересы ответчика. Резник прибыл из областного центра, где считался крупным специалистом по сложным, почти безнадёжным делам, ни одно из которых не было им проиграно. Он и Полуянов имели разные весовые категории в своей профессии, и поэтому Резник не рассматривал оппонента, с его демагогическими фантазиями и псевдонародными поговорками, как серьёзного противника. Он решил воспользоваться самым надёжным и испытанным оружием из своего обширного арсенала полемических приёмов – дискредитацией истца и его брата, как главного свидетеля.

– Ваша честь, прежде чем разбираться в причинах этого досадного недоразумения, я бы хотел задать вопрос истцу, – обратился он к судье.

– Задавайте, – сказала Добронравова.

– Спасибо, Ваша честь. Вот вы сказали, – обратился Резник к Сергею Пахомову, – что Николай на ваш вопрос о назначении кресла, ответил: «На нём в операционную покачу». Не могли бы вы объяснить – как вы поняли эти слова? Поняли ли вы их буквально, в том смысле, что он сам сядет в кресло и поедет на нём в операционную или как-то иначе?

– Как было сказано, так и понял, – простодушно ответил Сергей, не подозревая подвоха. – Сядет и поедет. Кресло-то самокатное.

– Понятно. Иными словами, никакая посторонняя помощь Николаю для этого не потребуется? – уточнил Резник.

– Зачем ему помощь. Крути руками колёса и езжай.

– Спасибо. Я удовлетворён ответом, Ваша честь. А теперь позвольте напомнить обстоятельства самого дела. Известный хирург, спасший не один десяток человеческих жизней, соглашается совершенно бескорыстно поделиться с коллегами своим богатым опытом и, оставив неотложные дела в областной больнице, приезжает в Муданск. В районной больнице его ждут с нетерпением и готовятся к совместной показательной операции. После тщательного отбора больных коллеги просят доктора Фёдорова прооперировать Николая Пахомова, для которого этот выбор означает несомненную удачу, так как врачи районной больницы не имеют достаточного опыта и навыков в проведении таких сложных операций. Доктор Фёдоров, как всегда, проводит операцию безукоризненно, наглядно демонстрируя коллегам виртуозную технику иссечения пораженных органов. В этом плане к моему подзащитному не может быть никаких претензий. И лишь через некоторое время обнаруживается, что в операционную был доставлен не Николай Пахомов, а его двоюродный брат Сергей. Как это произошло? Чем была вызвана такая внезапная подмена – случайностью, чьим-то легкомыслием или, возможно, злым умыслом? Чтобы выяснить истину, мы обязаны рассмотреть все эти версии. Версия так называемой случайности изложена в выступлении истца. На первый взгляд она выглядит вполне правдоподобно. Покатался в кресле, заснул и дальше ничего не помнит. Всё очень просто. Но можем ли мы принимать объяснения Сергея Пахомова на веру, без учёта его личных качеств, особенностей характера, мнения людей, знающих его? Такая доверчивость была бы непростительной ошибкой. Проведённое мною расследование показало, что так называемый потерпевший является весьма своеобразной личностью. В Муданске он известен как любитель прекрасного пола, склонный к безответственным забавам и авантюрам. Эта черта характера не раз приводила к острым конфликтам между ним и теми, кто считал, что Пахомов вторгается на их, так сказать «территорию любви». Нередко дело доходило до открытых оскорблений, угроз и жестоких потасовок. Можно напомнить ещё не забытую в городе драку два года назад в районном клубе между истцом и начальником налоговой инспекции Шуваловым. Поводом для неё послужило заявление Агафьи Пономарёвой, видевшей Пахомова, вылезавшим из окна квартиры Шувалова в то время, когда тот находился на ночном спецмероприятии («У Верки он был, все знают!» – раздался женский голос). Один из излюбленных Пахомовым способов повеселиться состоял в том, что, совершая свои неблаговидные поступки, он выдавал себя за кого-нибудь другого, используя природные актёрские способности. Тяга к подобным шуткам обычно усиливалась в хмельном состоянии. Нередко жертвой таких мистификаций избирался внешне похожий на него двоюродный брат Николай. Сергей Пахомов рассматривал весёлый смех одних и конфуз других как вознаграждение за эти выходки сомнительного остроумия. Самому Николаю эти, так называемые, розыгрыши очень не нравились, ибо обычно они были связаны с похождениями Сергея в любовной сфере, к которой Николай из-за своей болезни не мог иметь никакого отношения и даже воспринимал их как злую насмешку. Ссоры между братьями на этой почве происходили неоднократно и известен случай, когда мирить их пришлось на специально собранном семейном совете. Замечу, что истец, вопреки его утверждению, прекрасно знал, какая именно операция предстоит его двоюродному брату. Об этом ему сказал накануне младший брат Николая Иван, с которым они вместе гуляли на дне рождения у Анастасии Ермоленко. И вот теперь, когда мы хорошо представляем себе суть забав Сергея Пахомова, можно рассмотреть версию «легкомыслия». Под этим словом я понимаю очередное желание истца покуражиться и насмешить людей, а именно – отправиться в кресле в операционную под видом Николая, улечься на операционный стол, а потом вдруг соскочить с него с громким возгласом: «Вот он я, здоров и невредим, и к яйцам своим претензий не имею». Прошу прощения за вульгарный жаргон, которым я вынужден украсить воображаемую речь нашего героя. Мысль о такой увеселительной поездке могла возникнуть у него неожиданно, когда он узнал от брата о назначении кресла и о том, что Николай «сам покатит в нем на операцию». Учитывал Сергей и внешнее сходство с Николаем, а также тот факт, что одет он был в тот момент в больничный халат. А дальше, по его замыслу, – общее веселье медперсонала, хохот мужчин и конфуз женщин. На следующий день об этом будет знать весь город, и он станет героем очередной истории. Именно такого уровня шутки свойственны Сергею Пахомову, о чём свидетельствуют рассказы его друзей и знакомых, опрошенных мною. Но, к сожалению, события пошли не совсем так, как было задумано в этом прикольном сценарии, ещё раз прошу прощения за вульгарный сленг. По свидетельству Анастасии Ермоленко, наш герой на её дне рождения, как обычно, злоупотреблял выпивкой, мешая водку с пивом и даже с шампанским. Поэтому он не рассчитал свои силы и уснул в злополучном кресле. А дальше произошло именно то, что истец поведал нам в своих показаниях…

Во время выступления Резника в зале стояла полная тишина. Публика слушала его с нарастающим вниманием. Он мастерски рисовал портрет такого Сергея Пахомова, каким его знали муданцы. По мере того, как адвокат развивал свои увлекательные предположения и аргументы, многие начинали мысленно соглашаться с ним и допускать, что так всё оно и было – Сергей стал жертвой не случайной ошибки, а собственного необузданного характера и чрезмерной тяги к розыгрышам и приключениям. Драки и другие эпизоды, которые упоминал Резник, были хорошо известны в Муданске, что придавало его словам особую убедительность. Но главную сенсацию он приберёг под конец.

– Нельзя не остановиться на ещё одном аспекте событий, Ваша честь. У Сергея Пахомова есть много друзей и поклонников, вернее – поклонниц («Были!» – раздался возглас из зала). Но среди жителей Муданска есть немало и тех, кто хотел бы отомстить ему за обиды и грубые розыгрыши. Как мы уже знаем, одним из тех, у кого были все основания не испытывать к истцу особую симпатию, является его двоюродный брат Николай. И по-человечески его можно понять. В связи с этим считаю необходимым сообщить суду важную информацию, полученную мною от Клавдии Свиридовой, работающей в больнице уборщицей. В тот злополучный день девятого января прошлого года она, как обычно, мыла пол в коридоре. Увидев выходящего из туалета Николая Пахомова, завёрнутого в одеяло, она предупредила его: «Ступай осторожней, Коля, не поскользнись». В это время медсестра Елена Костикова везла в кресле больного в операционную. Взглянув на них, Николай улыбнулся и поспешно вернулся в туалет, из которого только что вышел.

В зале раздались смешки и хихиканья. Послышались нелестные эпитеты в адрес Николая, а затем сиплый мужской голос отчётливо произнёс: «Ну, Коля, блин, тихий-тихий, а до чего додумался. Если б ему яйца не ампутировали, оторвать бы надо за такую подставу». Сергей метнул на Николая ненавидящий взгляд. Резник собирался продолжить выступление, но судья остановила его.

– Свидетель Пахомов, – обратилась она к Николаю, – получается, что вы не заснули в туалете. Предупреждаю об ответственности за дачу ложных показаний. Подтверждаете ли вы то, что сообщила Клавдия Свиридова адвокату Резнику? Видели ли вы, как медсестра Костикова везла потерпевшего в операционную? Как вы можете объяснить, что не только не остановили её, но, наоборот, поспешили спрятаться в туалете?

Николай встал, белый, как полотно, и начал судорожно открывать рот, пытаясь что-то сказать. Но слов не было слышно. Наконец, он справился с волнением и сбивчиво заговорил. От его прежней рассудительности и даже некоторой развязности не осталось и следа.

– Так что, из уборной я вышел, когда пол был мокрый. Тут Клавдия правду говорила. А вернулся я обратно, чтобы переждать, пока он подсохнет. Мне, в моём положении, поскользнуться и упасть никак нельзя было. А насчёт кресла и Ленки Костиковой Клавдия придумала. Не видел я ничего.

– Зачем врёшь-то, – закричала из зала Клавдия Свиридова. – Дайте мне сказать, Маргарита Алексеевна, – обратилась она к судье.

– Говорите, гражданка Свиридова, – сказала Добронравова.

Рослая крепкая женщина лет пятидесяти протиснулась сквозь ряды и вышла вперёд.

– Была я от уборной шагах в пяти. Вышел он как чучело, в одеялы свои укутанный. Подошёл, поздоровкался. Я ему говорю: «Ты, Коля, осторожней, не ровен час поскользнёшься. Пол ещё не подсох». Он говорит: «Ничего, тётя Клава, не беспокойся. Я потихоньку». И тут, эта, в конце коридора Лена Костикова с гуманитарным креслом появилась. А в нём больной под наркозом. Николай замер как пришибленный, потом как-то ухмыльнулся непонятно и быстро так обратно в уборную побёг. Так вот дело было. Потом только, когда разговоры об этим пошли, уразумела я, что в кресле-то Сергей был. И Николай его, конечно, признал. Тут и сумневаться нечего.

– Свидетель Пахомов, – снова обратилась судья к Николаю, – вторично предупреждаю об уголовной ответственности за ложные показания. Объясните, почему вы не остановили медсестру Костикову, а вместо этого убежали в туалет.

На этот раз лицо Николая было не белым, а пунцовым. Речь его стала ещё более путаной.

– Ну, ладно уж, скажу, как было, Ваша честь. Только ничего плохого я не замышлял. Вот и адвокат говорил. Серёга, он любитель шуток. Это все знают. Гляжу, он в кресле едет, голову свесил. Кабы это кто ещё был, тогда другое дело. А Серёга, он кого хошь обдурит. Смекнул я, что он над Ленкой посмеяться задумал. Чтобы она его, значит, по коридору прокатила. Ну, и чтобы не мешать, ушёл обратно в уборную. Потом в палате неспокойно мне что-то стало. Серёгу через час привезли. Как понял я, что стряслось, перепугался до смерти. Но, честно говорю, злого умысла не имел. Да и кто мог знать, что так всё обернётся. Прошу суд учесть.

Судья снова обратилась к Резнику.

– Извините, что перебила вас. Продолжайте, пожалуйста.

– Спасибо, Ваша честь. Я, собственно, уже почти закончил. Итак, я полагаю, рассматриваемое дело не представляет более загадки. Единственное, что нам ещё остаётся выяснить, – кто в нём подлинный потерпевший. По моему глубокому убеждению, им является доктор Фёдоров, который стал жертвой, с одной стороны, неуёмной тяги истца к грубым шуткам и розыгрышам, которые я бы назвал комплексом Герострата, а с другой – варварских разборок между братьями Пахомовыми. И задача суда не в том, чтобы удовлетворить абсурдный иск Сергея Пахомова, а в том, чтобы защитить доброе имя и профессиональную репутацию доктора Фёдорова. У меня всё, Ваша честь.

В зале воцарилась гробовая тишина. Судья Добронравова, слушавшая Резника как заворожённая, не сразу сообразила, что он перестал говорить. Наконец, она стряхнула оцепенение и объявила, что суд удаляется на совещание…


К началу страницы К оглавлению номера

Всего понравилось:0
Всего посещений: 1406




Convert this page - http://berkovich-zametki.com/2011/Zametki/Nomer1/Sokolin1.php - to PDF file

Комментарии:

Леонид Сокол
Германия - at 2011-01-26 10:11:02 EDT
Как всегда,получил огромное удовольствие. За "Гуманитарную помощь" - отдельное спасибо. Интрига закручена лихо. Придаточные предложения - самый цимес!
"Говорящее" название города с самого начала наводит на смутное ожидание чего-то эдакого, но не более.
А вот поискать город на карте я не догадался.

Наум Зайдель
Israel - at 2011-01-12 04:10:36 EDT
Интересные рассказы, с неожиданными поворотами, никогда не предугадаешь, куда ниточка авторской мысли приведет. В этом смысле рассказ Гуманитарная помощь - превосходный. Как отмечают читатели, подобные случаи реальны и случаются в медицинской практике во всем мире, не только в Муданске. Смеялся до слез, особенно нравится мне образ защитника Полуянова с его изобретательной логикой и придаточными предложениями. Единственная моя претензия к автору. Я искал город Муданск в Атласе мира (Военное издательство министерства обороны Союза ССР. Москва - 1958), потом в Britanica Atlas, но тщетно. В процессе поиска нашел Муданьцзян, Муданья, а Муданск, судя по всему, не существует. Не сердитесь на меня за дружескую критику. Желаю вам дальнейших творческих успехов в литературе.
Акива
Кармиэль, Израиль - at 2011-01-09 10:44:33 EDT
Хаим, спасибо за очень даже подробный ответ. На Ваш ответ я Вам тоже очень коротко отвечу, и, думаю, Вы со мной согласитесь: "АЗОХЕН-ВЭЙ".
И почему ЭТО должно происходить именно в Израиле? Кому это надо? В других же странах, если что-то подобное и происходит, то не до такой же степени! Обидно!!!
А сами Вы создать компанию не пытались?

Моше Гайгер
- at 2011-01-09 09:54:20 EDT
Замечательные рассказы - по теме, содержанию, стилю! Сердечное поздравление автору!
Борис Э.Альтшулер
Берлин, - at 2011-01-09 06:49:49 EDT
Чудесные эссе и рассказы.
А уж "Гуманитарная помощь" - с густым ароматом совка - просто прелесть.
P.S. Последний случай, кстати, типичен не только для России, но и для зарубежья. Медицина знает много таких историй.

P.P.S. А ваша вита, о которой вы немного рассказали Акиве, довольно типична для Израиля. IMHO, это одна из причин ериды.

Хаим Соколин - Акиве
Израиль - at 2011-01-09 02:23:22 EDT
Уважаемый Акива, спасибо за добрые слова о рассказах. На вопрос о вердикте ответить не могу, т.к. по закону жанра он намеренно оставлен "за кадром".

Что касается Вашего другого вопроса, выходящего за рамки литературы, то это не менее занимательный сюжет для ещё одного рассказа. И вердикт в нём вынесен давно и бесповоротно. Дело в том, что в 80-х годах я работал несколько лет в крупной канадской нефтяной компании старшим советником по международной разведке. Одной из моих обязанностей был сбор и обработка данных о разведочных работах во всех странах мира, для чего ко мне поступала соответствующая служебная информация из специализированной международной организации. Поэтому я имел возможность детально анализировать ситуацию в каждой стране, в т.ч. в Израиле. Уровень непрофессионализма и бессистемности нефтеразведочных работ в Израиле приводил меня в отчаяние. После многочисленных и безрезультатных разговоров об этом при встречах с израильскими коллегами, я решил написать письмо непосредственно министру энергетики, в ведении которого находились поиски нефти. Ответа не последовало. Но когда через год я вернулся в Израиль, передо мной закрылись все двери. Я получил пожизненный "волчий билет", и с 1987 г ни одного дня не работал и не работаю в этой стране. Критику в Израиле не прощают, такое "преступление" не имеет срока давности. Эта история коротко описана в частично автобиографическом романе "И сотворил Бог нефть... ", опубликованном недавно в журнале "Семь искусств" (см. часть Первая, гл. 26). Но из геологии я не ушёл - консультирую (и довольно успешно) зарубежные нефтяные компании, в т.ч. российские. История почти сюрреалистическая, но для Израиля нормальная. И, насколько мне известно, не единичная. Добавлю, что все газовые месторождения на Средиземноморском шельфе открыты западными компаниями. Поиски, проводимые израильскими компаниями, по-прежнему безрезультатны.

Надеюсь, мой ответ удовлетворил Вас.

Акива
Кармиэль, Израиль - at 2011-01-08 14:15:04 EDT
Все рассказы замечательные. Гуманитарная полмощь-особенно.
Жаль, что автор не ознакомил нас с вердиктом судьи. Удивительно, если Хаим Соколин, так же талантлив в своей профессии-геологии, как в писательстве, почему у нас до сих пор не открыты залежи полезных ископаемых, и в частности нефти. Ждем Ваших новых рассказов.