©"Заметки по еврейской истории"
январь  2011 года

Борис Рубенчик

Первый год на чужбине

Повесть

(окончание. Начало в №12/2010)

Воскресная прогулка

В хорошие дни мы с женой отправлялись в лес или на озёра. В дождливые и ветреные, – надев плащи и вооружившись зонтиками, гуляли по тротуарам кольцевых дорог, опоясывающих наш район.

По воскресеньям – не спешили уединяться, стараясь общаться с соседями по дому.

Среди них были и немцы, знакомство с которыми чаше всего сводилось к общим проблемам – ремонту лифта, краже велосипедов в общем келере. При языковой скованности разменной монетой служило всем понятное слово «капут». Немцы сопровождали его гневными тирадами, а нам оставалось только поддакивать. Справедливый гнев с обеих сторон часто обрушивался на «хаусмастера», по-нашему, на управдома.

В субботние и воскресные дни автостоянка перед домом превращалась в большой базар, полный овощей и фруктов; рядом располагались киоски по продаже одежды и мануфактуры. Опытным покупателям удавалось по дешёвке купить товары дорогих фирм.

Узкая Парижская площадь была заполнена гуляющими: турецкими женщинами в разноцветных платках, ярко разодетыми негритянками с мощными округлостями спереди и сзади. Их тёмно-каштановые волосы были заплетены в тугие маленькие косички. Перед ними катились колясочки со смуглыми, коричневыми или чёрными детьми, держащими ленточки с парящими разукрашенными шариками.

Против подземной остановки тусовались местные алкоголики разных национальностей с преобладанием поляков и немцев. Выпивали меньше наших, шумели, но проявляли миролюбие, расступаясь перед прохожими.

Недалеко от небоскрёбов расположен дом престарелых («альтерхайм»). Его обитатели ковыляли с палочками, передвигались в инвалидных креслах или, держась за специальные поручни тележек на колёсах.

Внимание привлекала высокая тощая старуха с птичьим профилем, прозванная соседями: «Ходячий склероз». Выкрикивая бессвязные слова, она вышагивала, как дрессированная лошадь на манеже.

Подошла знакомая по общежитию пара. «Кикимора» с супругом, получившим прозвище «Король мусора». Муж – способный и деятельный инженер организовал в Днепродзержинске, на родине Брежнева, завод по переработке отходов, улучшивший экологическую ситуацию в городе. Был удостоен почётного звания, получил орден из рук самого генсека, но после смены руководства его отправили на нищенскую пенсию. От огорчения он заболел тяжёлой нервной депрессией – частым заболеванием эмигрантов.

Депрессия, «душевные» расстройства в Германии – обратная сторона благополучия, связанная с бездельем, избыточным питанием, доступностью лекарств и врачебной помощи. На родине мы старались держаться – на болезни не хватало времени, а в эмиграции – его избыток.

На этот раз супружеская пара выглядела вполне респектабельно (муж недавно прошёл очередную реабилитацию в нервном отделении больницы). Были они спокойны и доброжелательны. Он подошёл к книжному киоску, а жена с грустью сказала:

– Мы были так дружны до его болезни, а теперь даже когда она отступает, всё время ссоримся. Я говорю: «Марик, нам обоим около семидесяти. Надо терпеливо друг друга донашивать». Он не понимает, что даже в «мирное время» мы больны синдромом одиночества вдвоём.

Меня тронули её слова. Никакая она не кикимора, а мудрая измученная женщина. Просто её подводит загнувшийся вниз кончик носа.

– Здоровеньки булы, – услышал я украинское приветствие.

Навстречу двигался грузный мужчина в длинных шортах и немецкой куртке – безрукавке с большим количеством карманов. С сумкой на плече и кульком фирмы «Альди» в руке.

Я с трудом узнал бывшего соседа по общежитию Изю Фургеля, набравшего за короткое время полпуда «живого» веса.

Аркадий его не любил и прозвал «семитским хамидом», учитывая национальность и грубость поведения. «Хамид» не имел работы и не стремился к изучению немецкого, что даже для пожилых евреев было редкостью. Зато был большим «правдолюбцем», регулярно с переводчиком посещал «социал» и пытался урвать кусок покрупнее.

Долгое время он жил в общежитии, стремясь найти квартиру не в «резервации», которой он называл Хорвайлер, а в более престижном немецком районе. Теперь у него разгорался конфликт с хозяйкой дома.

– Вы живёте в своих квартирах, как нормальные люди, – пожаловался он мне, – а я в вечном страхе. После восьми вечера пробираюсь в дом на цыпочках. Нельзя включить стиральную машину или пылесос, вбить в стену гвоздь. Даже воду в туалете спускаю с опаской. Чуть что, хозяйка звонит и угрожает по-немецки. Надо нанимать переводчика, чтобы понять, что ей нужно. Прихожу после прогулки – не здоровается, но демонстративно следит за мной со шваброй в руках. Зайду в квартиру, сразу начинает влажной тряпкой пол в коридоре драить. Как за кобелем Лео. Только совок за мной не носит. В доме семь соседей. Все немцы, один я еврей. Кобель всех родными считает и хвостом машет. Но стоит мне вставить ключ в дверь, как сразу разевает поганую пасть и начинает на весь дом лаять. А хозяйка хоть бы что. Для неё это не шум. А у меня в комнате бутылка на пол упала, так это шум! Этот Лео, как телёнок. Вы не поверите, но он пожирает в день три килограмма мяса, не считая костей, и ещё ведро других продуктов. У нас на Украине их хватило бы на небольшой детский садик!

Подошёл Аркадий, услышавший конец Изиного рассказа. Притушил сигарету и прервал наш разговор:

– Скажи, Изя, по-честному, ты ещё коммунист?

– Я давно вышел из партии, – обиделся верзила.

– Но ты же хочешь, чтобы у Лео отобрали мясо и кости, а у хозяйки – дом и отдали детскому садику в твоём местечке.

– Во-первых, в городе, а не в местечке. Во-вторых, ничего не говорилось про дом. Я хочу, чтобы немцы на меня не лаяли и за человека считали. У меня здесь тоже есть права.

После этой тирады Изя поспешно ретировался.

Помните определение? Германия страна стукачей, сказал Аркадий. Могут донести просто во имя порядка, без личной неприязни. Наш «хамид» много хуже. Доносит из зависти, от злобы. Меня он очень не любит. В одной компании я выпил и проговорился, что собираюсь на месяц уехать на родину. На самом же деле отправился на неделю в Италию. После приезда нахожу в почтовом ящике повестку. Срочно явиться с паспортом к социальному работнику Мольке. Нормальный пожилой мужик. На этот раз он был строг. «Herr Леончик, почему Вы без разрешения отсутствовали в городе, и сколько времени это продолжалось? Вынужден лишить вас социальной помощи на этот срок, включая оплату квартиры».

Я опешил. Отсутствие в течение месяца почти узаконенная норма, а есть чудаки, которые умудряются вернуться в свой город и там ещё и деньги заработать. Такие беженцы! Но меня осенило, и я спросил: «Господин Мольке, а откуда известно, что я уезжал на родину? Паспорт в этом месяце чистый! Никаких пограничных штампов нет. Значит, не уезжал».

Мольке обрадовался, просто просиял, огляделся на дверь и тихо говорит: «Мне нет радости за вами следить, но нехорошие люди написали донос. Значит, должен реагировать! В следующий раз, если поедете в страну, где ставят штамп в паспорт, оставьте заявление. Порву его, если не будет проверок». И показал руками. Как будто рвёт бумажку. Вот такие, брат, дела. Помнишь, нас с тобой в «совках» учили, что внутренний враг опаснее внешнего».

Обрезание

Через три месяца после подачи документов в общину Соломона пригласили к раввину. Евреи в приёмной были слегка взволнованы:

– Какие вопросы он станет нам задавать?

– Спросит, помним ли имена предков. Хоть деда с бабой. Откуда родом и посещали ли там синагогу. Прочли ли хоть одну еврейскую книгу. Хотя бы по-русски.

– Не беспокойтесь! Всех всегда принимают. Они же заинтересованы в росте общины! Да и Роза на месте. Так переводит наши ответы, что раввин доволен.

Дошла очередь Соломона. В центре комнаты сидел маленький раввин в кипе. Его длинные седые волосы переходили в пейсы на висках. Пронзительные чёрные глаза и черты лица показались Соломону знакомыми. Раввин вышел ему на встречу, крепко пожал руку и усадил за стол против себя.

Аркадий заранее подсунул Розе копию письма в «Клаймс конференс», в котором рассказывалось о страданиях молодого еврейского парня и его участии в войне. Раввин внимательно слушал рассказ Розы и кивал, как во время молитвы, повторяя всё время: «йа, йа, йа…», а потом сказал: «зеер гут».

Он не стал задавать вопросов, но подал для подписи какую-то бумагу.

– Это подписка, что вам в детстве сделали обрезание, – объяснила Роза.

Соломон отрицательно покачал головой.

Тогда с ловкостью фокусника раввин вытащил из чёрной папки другой листок и показал место, где следует расписаться.

– Это подписка, что вы в течение месяца сделаете обрезание.

– Нет, – сказал Соломон. – Я этого делать не стану.

Раввин растерянно посмотрел на Розу. Она вскочила со своего гигантского кресла и закричала: «Соломон Борисович, не бойтесь, никто не станет проверять и заглядывать к вам в штаны!»

Раввин одобрительно кивал.

«Стыдно пытаться обмануть Бога», – сказал Соломон, поклонился и вышел.

Через два дня встревоженная Роза позвонила Аркадию и рассказала о возникшей трудности с принятием Соломона в члены общины. Аркадий пришёл в ярость:

– Это расизм, – орал он в трубку. Сначала проверяли чистоту крови. Теперь требуют от старика, разменявшего седьмой десяток, обрезания! Разве ваш раввин из цивилизованной страны может понять человека, всю жизнь прожившего в тоталитарном государстве! Зачем Соломону ваша община!

– Не кипятись. Все живущие в Германии должны формально принадлежать к какой-нибудь религии и выплачивать религиозный сбор. Легче его платить общине. Кроме того, помощь в бытовых вопросах, бесплатный санаторий. Когда Всевышний призовёт его к себе, он будет похоронен по обряду на еврейском кладбище.

– С этим я не спорю, но…

– Подожди, я не кончила. В Советском Союзе мы чувствовали себя евреями, когда нам говорили «жид» и не принимали на работу или в институт. Но сюда мы приехали как евреи, и не порядочно ими не быть! Ортодоксальная община требует хотя бы формального соблюдения канонов нашей религии, культуры и праздников. Тебя не принуждают посещать молитвенный зал, седер Песаха. Не выясняют, что ты ешь, и как проводишь Шабат. Но законы и культуру нашу, будь добр, уважай! Кстати, следовало заранее уговорить Соломона подписать эту бумагу.

– А нельзя ли поговорить с раввином?

– Попытайся сделать это сам, или лучше возьми друга, знающего немецкий. И прошу тебя не забывать, что здесь тебе не Одесса!

Аркадий прервал мою виртуальную прогулку с помощью компьютера по Лувру.

– Дорогой друг, пожалуйста, оденься с иголочки и не забудь на этот раз почистить обувь. В пять тридцать мы должны быть в сквере возле синагоги!

– С какой стати?

– Надо набить морду раввину. Не принимают Соломона в общину. Он отказался сделать обрезание.

– По части битья морды, ты сам хороший специалист.

– Боря, но ведь я не знаю немецкого, на котором говорит раввин. Дело серьёзное. Просила и Роза из синагоги.

– Хорошо. Проверю по словарю, как по-немецки «обрезание», а ты выясни, как евреи обращаются к раввину. Может быть, «дорогой товарищ ребе»? В общем, узнай.

Пришлось оторваться от созерцания шедевров Эль Греко под музыку испанских композиторов и переключить компьютер на словари и переводческую программу «ПРОМТ», которую ненавидела моя учительница немецкого фрау Шпиндек. Она считала, что эта программа для лентяев, которые не хотят по-настоящему учить немецкий язык.

В половине шестого мы стояли в скверике напротив синагоги. Аркадий сильно нервничал и бросал в урну одну сигарету за другой.

– Бывший одессит из Израиля узнал, что американская фирма ради вовлечения в иудаизм платит 300 долларов за обрезание. Вначале он помчался узнать адрес фирмы. А потом подумал, пусть документ, дающий право на деньги, пока повисит в штанах. Тем временем фирма обанкротилась. Лучше всё делать во время.

Одесские шуточки на это раз не успокаивали, но Аркадий продолжал:

«Роза сказала, что раввин небольшого роста, с седыми пейсами. На нём черная шляпа с полями и длинный лапсердак. Я подхожу справа и говорю: «Ребе, дай закурить!». Ты подсекаешь подножкой слева. Он падает, и мы начинаем дружескую беседу!».

Время шло, а раввин не появлялся. Теперь нервничали мы оба. Но вот вертящаяся дверь синагоги выбросила маленькую чёрную фигурку в лапсердаке с палочкой в руках.

– Пора, – сказал Аркадий, и мы двинулись вперёд. Вдруг он остановился и согнулся, сотрясаясь от хохота: «Мама родная, посмотри, кто идёт! Это же французский артист из фильма «Фантомас». Как его звали? Де Фюнес! Вылитый он».

Сходство невозможно было отрицать.

Мы вежливо представились. При имени Соломона раввин доброжелательно закивал головой. Я переводил вдохновенную речь Аркадия на корявый немецкий.

– Объясни ему, что когда они жили в нормальной Европе, у нас уже была фашистская страна. Отец Рабиновича был коммунистом. Если бы он сделал сыну обрезание, его бы выгнали из партии, Соломона – из комсомола. Отца бы посадили, а семью сослали в Сибирь. Переводи! Да что он поймёт. Пока они там все прятались от немцев в оккупированной Европе, молодой человек уже кровь проливал!».

Разумеется, вторую часть этой фразы я переводить не стал.

Раввин внимательно слушал. Реакция его оказалась неожиданной. Он крепко пожал Аркадию руку и обнял его:

– Спасибо, дорогой брат, за заботу о друге. Он мне тоже очень понравился, и я всё время думаю, как решить его вопрос. И вам спасибо за понятный перевод!

Потом мы уселись на скамейку в сквере. Раввин вытащил из «дипломата» бумагу, вписав туда фамилию «РАБИНОВИЧ». Потом попросил Аркадия подписаться за Соломона:

«Это обязательство сделать обрезание. Возьмём вместе грех на душу. Вы подпишете бумагу, а я буду молиться, просить прощения у Всевышнего за обман!» Разумеется, вашему другу – ни слова!

Мы вышли из сквера, сердечно пожав друг другу руки. На минуту раввин задержался, засмеялся, став ещё больше похож на де Фюнеса, и сказал на ломанном русском:

– Я таки нашёл место от немцев спрятаться. Я прятался в Освенцим.

***

В начале октября мы получили письмо из синагоги. Раввин Симон Штрос приглашал нас после утренней молитвы посетить его шалаш по случаю весёлого еврейского праздника Суккот.

Приглашение вызвало недоумение и чувство робости.

Соломона к тому времени приняли в общину. Как выразился Аркадий, среди нас был теперь один член общины, два с половиной еврея и пол переводчика. Мои профессиональные способности он оценивал невысоко, хотя постоянно обращался за помощью.

Роза объяснила, что Штрос постоянно живёт в Бельгии, но приезжает в нашу землю для выполнения ответственных поручений, например, приёмов в члены общины, выступлений с проповедями, консультаций.

На вопрос, почему «избранным народом» оказалась троица друзей, она ехидно ответила:

– По-видимому, Симон считает вас истинными евреями, хотя вы все трое слишком бережёте свою крайнюю плоть.

– Я нет, – поспешил возразить Аркадий.

– И это нам известно, - отпарировала Роза.

Шалаш, украшенный зеленью, Штрос поставил на участке, где жило несколько еврейских семей. Издали мы услышали зажигательные и неуловимо скорбные скрипичные напевы фрейлахса. Раввин танцевал вместе с двумя молодыми людьми с пейсами в длинных лапсердаках. В его танце было что-то обезьянье, придававшее ещё больше сходства с французским актёром.

– Я знаю, почему вы смеётесь, – заметил он, провожая друзей. – Когда фильм про раввина с де Фюнесом вышел во Франции, за мной по улицам бегали мальчишки и репортёры. Приходилось маскироваться, подстригать пейсы, менять наряд. Но неожиданно мои выступления приобрели скандальную популярность.

– Менять наряд опасно, – перебил раввина Аркадий. – Один еврей это сделал, чтобы понравиться невесте. Вышел из дому и попал под трамвай. На том свете он бросился к Богу. Мол, я всю жизнь молился, не грешил, тебя почитал… Бог посмотрел на него внимательно: «Так это был ты? Извини, не узнал…».

Все засмеялись, и раввин продолжал:

– В еврейской истории и культуре много трагических страниц, но наш народ, несмотря на страдания, сохраняет оптимизм и веселье. Молодёжь задаёт много острых вопросов, и я стараюсь не увиливать от ответов. Я познакомился с клезмерами, которые создали еврейский рок. Под него в некоторых городах уже пляшут на площадях.

В шалаше был накрыт стол с вином и закусками.

– Надеюсь, вы не станете нас угощать некашерной пищей? – строго спросил Аркадий.

– Не беспокойтесь, засмеялся Штрос. – Моя квартирная хозяйка не только мастер кулинарии, но и большой знаток кашрута.

Раввин произнёс краткое благословение, а мы ответили: «Амен».

Почти час продолжались возлияния. Под влиянием кошерного вина из виноградников Хайфы мой немецкий начал расползаться. Слово «нихт», произносимое по правилам грамматики в конце фразы, упорно стремилось переползти в средину. Кроме того, я стал путать его со словом «найн», когда гостеприимный хозяин пытался нам подлить ещё вина или положить дополнительно кусок рыбы.

Особенно переусердствовал Аркадий, который, отваливаясь от стола, произнёс свою дежурную остроту: «Отдам родину и фрау, чтоб покушать на халяву!»

–Что он сказал, – спросил Штрос?

– Что любит родину и женщин, но и покушать тоже!

– И я точно так же! – воскликнул раввин.

Теперь возблагодарим Всевышнего за трапезу и за очень тёплый для октября день! Можем отдохнуть под моим любимым деревом – чинарой. Оно растёт и в Израиле. По-другому она называется «платан», или «бесстыдница», поскольку сбрасывает с себя кору и обнажается.

– Самое время поговорить об обрезании, – заметил Аркадий

– Что ж, можем начать с этого. Первая заповедь, которую Бог дал Аврааму, тогда уже многолетнему старцу, принять обряд обрезания. Впоследствии он вошёл в десять заповедей Моисея. Эти заповеди сохранили нас евреями и спасли наш народ.

– Ну, я не уверен, что Авраам после семидесяти пяти лет решился на обрезание, – воскликнул Аркадий.

Он был рад проявить свои более чем скромные познания в святом писании. – И без того до встречи с Богом Авраам сумел настрогать много детей! Кстати, евреи подсчитывали почему-то только число мальчиков, а, сколько родилось девочек, толком не знали. По-моему, это бесхозяйственно. Говорят, что великий Моисей забыл обрезать собственного сына!

– Эту оплошность исправила его жена Ципора. Похвально, что Аркадий притрагивается к Торе, – похвалил раввин.

– Жаль, что не к немецкому. Я не успеваю переводить.

– Нет, лично я за обрезание. Дело полезное. Главное только, чтобы шнайдер не отрезал лишнего, – заключил Аркадий. Он любил, чтобы последнее слово оставалось за ним.

На время наступила пауза, но удержать выпившего Аркадия было трудно.

– Среди приехавших слишком много неевреев, – заявил он. Берут не по паспорту, а по морде. Есть анекдот. Встречает Абрам на улице свою бывшую коллегу по работе, украинку Мотрю Пройдысвит и спрашивает:

«Мотя, ты здесь на ПМЖ?» «Ну!» «А по какому статусу?» «Как твой!» «У тебя есть родственники – евреи?» «Было надо – так нашкрябалы!»

– Кого ты, Аркадий, называешь настоящим евреем? – возмутился я. По религиозному принципу мы пока безбожники, не исповедующие иудаизм. Даже Соломон оказался необрезанным. Почему тогда не порыться в происхождении самого пророка Моисея? Говорят, что он был не евреем, а египетским принцем!

– Моисей был самым несговорчивым пророком, и Бог нас жестоко за это покарал, – сказал раввин.

Весь вечер Соломон внимательно слушал споры, одобрительно кивал, улыбался. При этом чувствовалось, что он не с нами. Его внутренняя тревога нарастала. Особенно, когда встреча стала подходить к концу.

– Простите, дорогой ребе, – включился в разговор Аркадий. – Мы приехали из страны, в которой очень заботились о человечестве, но отдельно взятых людей уничтожали. Соломон носит диаспору в себе, но сейчас он нуждается в конкретном совете или примере для подражания.

Может быть, ему стоит на время поехать на разведку в Израиль? Понравится – поможем ему устроиться там. А может, помолится пару раз в этом пекле возле Стены Плача, и потянет его назад на берега Рейна. Что ж, вилкоммен, будем рады. Между прочим, один знакомый мужик из-за жары пришёл к Стене Плача в самую рань. Там никого не было, кроме двух служителей. Знаешь, чем они занимались? Выковыривали из камней в стене скрученные бумажки и выбрасывали их в кульки для мусора. А верующие думали, что они дойдут до Бога! Вот что такое еврейская почта!

– Уймись Аркадий! Посмотри который час! Просто неприлично столько времени пользоваться гостеприимством ребе Симона, – сказал я.

Мы откланялись, рассыпаясь в благодарностях. Аркадий от выпитого и избытка чувств даже пытался поцеловать раввину руку.

Претензии «русских» к немецкой медицине

Положение эмигранта, к тому же плохо знающего чужой язык, всегда чревато незащищённостью. Я это понял во время Милиной болезни. Вначале всё казалось простым. Небольшой нарыв с левой стороны живота на границе с бедром. Опытный хирург его вскрыл, промыл, и рана начала затягиваться. Однако через три месяца возник рецидив. Ходили мы в хирургический праксис по три раза в неделю, ожидали каждый раз всегда более часа: очереди были огромными, но популярный хирург-многостаночник (в чётырёх кабинетах) на каждого больного тратил не более пяти минут, а принимал за день более пятидесяти больных.

Миле он был симпатичен, поскольку внешностью очень напоминал Святослава Рихтера. Но великий пианист всегда делал плохую мину при хорошей игре, а хирург – хорошую мину при плохом лечении. В начале, сняв повязку, он каждый раз улыбался и говорил: «бессер», в конце стремительно протягивал для прощания узкую ладонь, вновь улыбался и бесследно исчезал. Задать вопрос ему было невозможно: в этот момент в отдельных кабинетах его ожидали ещё трое больных с обнажёнными ранами.

Бессловесна вся немецкая медицина – прекрасное клиническое оборудование, квалифицированная анестезиология и хирургия, самые современные и эффективные лекарства, но больной имеет дело с роботами в белых халатах. Немцы к этому привыкли. Для успокоения есть психотерапевты. В глаза тебе заглянуть могут «ауген эрцте», но беседы с больным для них – неэффективная трата времени, а время – деньги.

Бывшие «совки» привыкли ждать от врача участия, совета. Врачевания души состраданием (иногда даже без лекарств, постельного белья в больнице и анестезии, когда врубмашиной сверлят зуб).

При этом немцы доверяют своей медицине, а мы – нет. В Германии неуместен еврейский анекдот, в котором решение зависит от интонации:

«Доктор сказал резать. Резать? Резать!». Немцы всегда поступают, как скажет доктор.

Мы с женой, ссылаясь на неэффективность амбулаторного лечения, обратились в больницу. Милу обследовали. Нужна полостная операция под общим наркозом.

Для меня начались страшные дни. Мы были уверены, что лёгкую операцию сделают при местной анестезии и отпустят Милу домой. Зачем общий наркоз? Потом анестезиолог и хирург заставили нас подписать описания возможных послеоперационных осложнений. В них отсутствовало только слово: «летальный исход». Врачи составляют эти бумаги для перестраховки, чтобы избежать судебных исков в случае неправильного лечения. Я прекрасно об этом знал, но лёжа без сна, думал о причинах, побудивших их делать столь сложную операцию.

Дорогая, скромная, доверчивая моя Милочка! Ей очень не хотелось операции под наркозом. Может, следовало продлить лечение у «Рихтера»? Но она привыкла верить мне безоговорочно, и, смахнув слёзы, звонила из больницы домой, чтобы меня успокоить.

Какое право я имел, не разбираясь в медицине проявлять свою нетерпеливость, ни с кем не посоветовавшись, посылать её «под нож»!

Рано утром перед врачебным обходом я ворвался в больницу и заявил старшему врачу, что мы отказываемся от операции.

Потом стремглав бросился в расположенный в соседнем квартале праксис «семейного» врача, по сути дела, небольшую советскую поликлинику на немецких дотациях. Ворвался вне очереди к «нашему» доктору и рассказал о своих горестях.

Он хороший врач, умный и сердечный человек. Вначале усадил меня на стул, чтобы измерить кровяное давление. Потом снял трубку и позвонил в больницу, где его знали и уважали.

«Основания для операции серьёзные, срочно попросите, чтобы операцию не отменяли. Это и финансовый вопрос. Пребывание в больнице стоит в день 1000 ДМ. В случае несвоевременного отказа от операции «социал» не оплатит вам последующих расходов. Постарайтесь успеть. Параллельно я им перезвоню».

Сломя голову, я вновь помчался в больницу, и стал просить прощения.

Старший врач был суров, сказал, что операция уже отменена, но он поговорит о сложившейся ситуации с главным врачом.

Немка, соседка по палате, не только попросила вызвать для Милы русскоговорящую сестру, но и предложила мне без стеснения быть с женой в палате.

Потом зашёл хирург и пригласил меня присутствовать при ультразвуковом обследовании Милы. Он узнал, что я профессор-онколог.

– Как видите, здесь явно прослеживается узкое инородное тело. Если оно сращено с кишечником, придётся удалить часть кишки и сделать пластическую операцию. В любом случае первый разрез на всякий случай я сделаю широким.

Я не клиницист и не разбираюсь в ультразвуковой диагностике. Но обследование показало наличие опухоли. Слова хирурга вызвали у меня ужас и привели к нервной рвоте. Надо было от Милы скрыть моё состояние, и я не стал возвращаться вместе с ней в палату.

Накануне операции меня предупредили, что больную можно будет проведать с трёх часов дня, когда её привезут в палату после реанимации. Я не выдержал, и пришёл раньше. Милина застеленная койка оказалась пустой. Пришлось присесть на стул в комнате ожидания, поскольку ноги меня не держали.

Через полчаса сестра сообщила, что Мила после наркоза чувствует себя хорошо, и её через десять минут доставят в палату. Раскрылись двери одного из лифтов, и в коридор вкатили носилки. Тёмные глаза Милы сияли на бескровно-белом лице. Она улыбалась. Я прикоснулся губами к её свесившейся руке и понял, что сейчас заплачу.

Потом в палату, широко улыбаясь, вошёл весёлый хирург:

– Я принёс фрау Рубенчик маленький сюрприз. Наверно ваша жена часто ест мороженое на палочке? Эскимо?

В прозрачном кульке из целлофана, действительно, лежала деревянная палочка, размером в крупную зубочистку.

Доктор шутил, поскольку, как выяснилось, прободения кишки не было. Палочка была извлечена из отверстия, образовавшегося после нарыва.

Какой хирург вас лечил? – этот вопрос задавали мне потом все врачи.

Когда всё благополучно закончилось, и Мила была уже дома, я во время приёма проник в праксис «Рихтера», проскользнул в один из свободных кабинетов и в одном из стаканов обнаружил десяток таких палочек. На них наматывают вату и марлю для прочистки ран. Оставить такую палочку в ране – подсудное дело, но у «Рихтера», наверняка имелась на этот случай страховка.

Описанный случай нисколько не поколебал моего преклонения перед немецкой хирургией. Нескольким нашим знакомым спасли жизнь уникальные операции на сердце (шунтирование) и мозге (удаление опухоли), за которые они не уплатили ни единой марки. Просто нам тогда не повезло, а, может, наоборот, хорошо, что операция не оказалась онкологической, а была связана с небрежностью медсестры.

Подобные курьёзные истории в Германии случаются очень редко, но полностью их избежать не удаётся.

Меня оперировали по поводу аденомы предстательной железы. Операция сложная, если связана со злокачественной опухолью, но у меня обнаружили доброкачественное новообразование, и аденому решили не удалять, но просверлили в ней узкое отверстие.

Операция прошла при спинномозговом наркозе, боли не было, и через наушники я слушал музыку Чайковского, пока не задремал.

Однако вечером боль резко усилилась, стала невыносимой, причём в не оперированном месте. Срочно вызванный врач всё понял, извинился и быстро оттянул мою постель на колёсах в ординаторскую.

Оказалось, что сдвинулся зонд, травмировавший оперированный сосуд. Его за две минуты закрепили, и больше до конца лечения боли не возникали.

Но оценить высококвалифицированный труд немецких хирургов и терапевтов большинство пациентов не может. Они не видят врачей, спасающих им жизнь. Им кажется, что они попадают в руки роботов, которые «могут голову отрезать, и не заметишь».

«Но результат хороший, чем же вы не довольны?» – «бессловесной медициной».

«А как вас лечат дома?» –  «Там и стены помогают…»

 

Больше всего «совковых» пациентов угнетает отсутствие прямого контакта с врачами. Это связанно с плохим знанием языка и ограниченным временем немецких врачей, живущих в стране, где «время – деньги».

Уход Соломона

1

Прошло два месяца после праздника Суккот. Соломон мечтал о поездке в Израиль. Роза включила его в группу ветеранов войны, визит которых на историческую родину планировался на февраль, до наступления тёплых дней.

К сожалению, здоровье старика ухудшалось, повышалось давление, и даже приходилось пропускать молитвы в синагоге.

Аркадию удалось найти для Соломона няню, и мы отправились «на смотрины». Поднялись на лифте на одиннадцатый этаж. Дверь открыл пожилой, лысый, гигантского роста немец. Видя моё недоумение, Аркадий поспешил сказать, что наш друг «няньку апробировал» и остался доволен. Соломон благодушно улыбался. На лице немца появлялась и исчезала растерянная улыбка, поскольку он ни слова не понимал по-русски.

Аркадий нашёл Гюнтера по объявлению в русской газете. Тот предлагал бесплатные услуги по уходу за больными мужчинами еврейской национальности. Почему еврейской, задал вопрос я. Тут Аркадий начал плести околесицу. Якобы мать Гюнтера встречалась с евреем, который после прихода к власти Гитлера попал в концлагерь, а она через два месяца поняла, что беременна.

Не понятно, как столь интимные сведения можно было получить при плохом знании немецкого. Впрочем, Аркадий не настаивал на их правдивости. Достоверным было то, что Гюнтер представлял женскую (!) евангелическую организацию.

Как у каждой няньки, у него были положительные стороны и недостатки.

Очень удобным было то, что Гюнтер жил в одном доме с Соломоном на соседнем двенадцатом этаже. Он окончил специальные курсы и имел большой опыт ухода за инвалидами. По специальности Гюнтер был водителем самосвала, по интересам – автолюбителем. Все его любовные свидания происходили в машинах, которые он менял так же часто, как женщин. Это не мешало ему оставаться прекрасным семьянином, отцом трёх дочерей и дедом семи внуков и внучек. После смерти жены он предпочёл жить один и предложил свои услуги евангелической организации.

Постепенно Гюнтер искренне и бескорыстно привязался к Соломону. Приходя к нему, запасался наглядными пособиями. Вначале это был большой семейный альбом и автомобильный атлас. Они садились рядом, и Гюнтер толстым указательным пальцем, покрытым рыжеватыми волосами последовательно тыкал в каждую фотографию, произнося со значением: «Майне фрау!», «Кляйне тохтер!», «Дритен энкель» («Моя жена», «маленькая дочь», «третий внук»), и так далее. Называя имя члена семьи, он делал паузу, и, дождавшись одобрения, радостно смеялся. Точно также он поступал с автомобильным атласом, показывая любимые машины.

Иногда Гюнтер брал вместе с атласом журналы с фотографиями оголённых поп-звёзд. Демонстрируя места свиданий, он сначала указывал пальцем на машину, а потом на возлюбленную, напоминавшую ему о былом. При этом он мечтательно произносил: «зеер эхлих», очень похожа! Пару раз он просил Соломона указать на девушку, которая ему больше всего понравилась, и потом уверял, что их вкусы в отношении красивых женщин совпадали.

Положительным качеством Гюнтера была деликатность. Видя, что Соломон плохо себя чувствует или не в духе, он сразу затихал, и начинал просматривать список назначенных врачом лекарств. С первого дня он попросил у нас телефон «домашнего» врача, и по своему усмотрению звонил в поликлинику. Русскоязычные врачи, заслышав его голос, оказывались значительно более внимательными, чем при наших просьбах.

Отношение Соломона к «няньке» тоже было хорошим. Я не знаю, как без немецкого они находили общий язык, но Гюнтер был в курсе многих дел своего подопечного. Однажды я застал его, когда он с помощью какой-то белой мази чистил ордена и медали Соломона, покачиваясь и напевая басом какую-то песенку. Рядом стояла почти пустая бутылка красного македонского вина.

Соломон с юмором относился к пристрастию своего друга к выпивке. Вначале Гюнтер пытался убедить Соломона, что несколько глотков пойдут ему на пользу и повысят настроение. В его уговорах не было настойчивости, но была изобретательность. Так, он отправился в синагогу, нашёл там фрау Майзелс, проконсультировался в отношении питания Соломона и купил в ресторане синагоги две бутылки израильского кошерного вина и несколько стопок с еврейской символикой.

Сияя, он принёс свой подарок. После одной стопки у Соломона повысилось давление. Гюнтер очень расстроился, и с горя выпил обе бутылки.

К сожалению, серьёзным недостатком Гюнтера было пристрастие к голубому экрану. Узнав, что в комнате Соломона проложен кабель, он уговорил Аркадия купить небольшой телевизор с программой ПАЛ СЕКАМ, позволявшей слушать русские программы. Эта покупка привела потом к печальным последствиям.

Гюнтер, конечно, не был евреем. Он был верующим протестантом, регулярно посещавшим кирху. Евреев он чтил, считая древним народом из Библии. Вера в Бога сочеталась в нём с добротой и искренним человеколюбием.

Благодаря «няне», мы меньше беспокоились о нашем друге, пока не возникла цепь неприятных событий.

Первым оказалось письмо из Израиля.

Соломон сидел, съёжившись в кресле. Голова его была опущена. Руки лежали на набалдашнике палки. Он был погружён в свои мысли и не отвечал на приветствия. Аркадий указал головой на два листочка, вырванных из школьной тетради:

– Прочти, пожалуйста.

На конверте был адрес Соломона и штамп Министерства абсорбции Израиля на иврите и английском языке. В информации говорилось, что по просьбе Рабиновича Соломона, 1925 года рождения, найден его родственник Порицкий Исаак. Письмо от него прилагается.

В письме, написанном неровным почерком, говорилось:

Уважаемый дядя Соломон Рабинович, мы благодарны сотрудникам министерства, которые провели большую работу, чтобы отыскать Вас, как иглу в стоге сена, с такой редкой фамилией. Чтобы не было ошибки, сообщаю, что наша родственница Циля Порицкая, двоюродная сестра моей матери, действительно, была замужем за Борисом Рабиновичем и проживала до войны в городе Киеве на улице Большая Житомирская. Это, как я понимаю, были ваши родители. Я их не знал, так как родился в эвакуации в городе Уфе в Башкирии.

В письме Вашего друга говорится, что Вы геройски сражались на фронте, проливали кровь, имеете ордена и медали. Кланяемся Вам. Честь Вам и хвала!

Я человек простой, рабочий, без высшего образования и не знаю дипломатии, как бывший известный еврей, писатель Илья Эренбург. Поэтому до меня не доходит, что хочет Ваш друг, который пишет, что Вы приедете сюда «на разведку». Какая такая «разведка?». Если Вы были таким смелым на фронте, чего же Вы боитесь сейчас, когда другие для Вас путь давно проложили? И копались в этой пустыне на такой жаре, и строили города и школы, и кровь проливали и проливаем каждый день! Сколько горя и плевков пришлось на меня, когда мы всей семьей из Винницы через Вену, а потом на пароме добирались до Хайфы. Я был немолодым, когда сюда приехал в промежутке между двумя войнами. Так я просил: «Дайте мне автомат! Я буду на фронте!». Потом вместе с сыном работали на солнцепёке на стройке. А теперь говорят: «Израиль строили арабы!» Чтоб они так жили, как они его строили! Так какая Вам нужна разведка? Боитесь, что Вас здесь не покормят, не дадут квартиру. Да здесь у нас ветеранам почёт и льготы, как ни в одной стране! Получают большие пенсии. Некоторые каждый год меняют машины. Одну купят, другую продадут. Скажу Вам честно, что больше меня поражает ваш приезд в Германию. Как Вы можете брать кусок хлеба из рук бандитов, убивших когда-то ваших родных в Бабьем Яру? Этого я не пойму никогда. Не хочу быть напоследок грубым и скажу Вам так. Захотите приехать к нам, делить горе и радости, умереть на родной земле? Приезжайте! Каждый еврей имеет на это право! Милости просим! А нужна вам разведка – купите и почитайте русскую газету или включите телевизор. Разведку можно иметь и в вашей сытой Германии!

Вечером друзья возвращались домой кружным путём, и прошли мимо Собора.

Тьма скрыла святых в нишах боковых нефов и ажурную вязь украшений. Собор собрался в тяжёлую островерхую массу.

Сотней глаз зловеще поблескивали отражения городских огней в витражах. Подавленные, мы молчали, и я не к месту начал цитировать Гейне:

Но вот он! В ярком сиянье луны

Неимоверной махиной,

Так дьявольски чёрен, торчит в небеса

Собор над водной равниной…

– Погоди, – мягко прервал меня Аркадий. – Хорошо образованным! А ты понимаешь, сколько времени работяга писал и переписывал это письмо? В нём каждое слово ранит. А виноват во всём я со своей «разведкой». Если б не это неуместное слово, всё могло бы быть по-другому, и Соломон не получил бы такого удара.

– Ты ни в чём не виноват и дело не в слове. Не бывает одной правды. У израильтян она одна, у нас другая.

– Дело здесь не в правде, а в роке, определяющем мою судьбу. Всё хорошее, что я стремлюсь совершить, оборачивается потом против меня. Когда-нибудь расскажу об этом, а сейчас нет сил. Приду домой, напьюсь. Как сказал бы ты, образованный, это письмо, как колокол. И колокол звонит по мне.

2

Аркадий оказался прав. Письмо произвело тяжёлое впечатление на Соломона и вызвало обострение его болезни. У него резко подскочило давление, и пришлось несколько дней пролежать в постели.

Гюнтер навещал его несколько раз в день. Измерял давление, приносил лекарства, следил за тем, чтобы Соломон съедал приготовленную им пищу. Тумбочку, на которой стоял телевизор, он придвинул к кровати, и показал Соломону, как пользоваться пультом управления.

Русское телевидение с новостями о крушениях, катастрофах, с тяжёлыми фильмами о преступлениях и навязчивой бесстыдной рекламой, вызывало у Соломона раздражение. Программ на других языках он не понимал, но однажды, бездумно нажимая кнопку на пульте, наткнулся на чёрно-белую передачу, в которой несколько раз прозвучало слово «ЮДЕ». Он стал внимательно смотреть, и увидел испуганных людей с шестиконечными звёздами, разбитые витрины, знакомые фигуры немецких солдат с эмблемой «СС». Гюнтер прочёл ему название передачи: «Кристаллене нахт» – «Хрустальная ночь», и посоветовал больше не включать этот канал. Он записал для Соломона номера каналов с художественными и видовыми программами, прекрасной музыкой, описаниями жизни животных.

Увы, запретный плод сладок. Отныне, просыпаясь по утрам, Соломон с мазохистской настойчивостью выискивал среди пятидесяти каналов антифашистские передачи со страшными иллюстрациями нацистских преступлений. По ночам враждебные призраки обступали его, он видел себя на скамье подсудимых, и голос прокурора – диктора Левитана чеканил слова письма, полученного из Израиля.

В один из туманных дней, проснувшись поутру, Соломон почувствовал нечто странное. Дверь в туалет, находившаяся всегда слева, теперь почему-то оказалась справа. Настольная лампа с изголовья кровати перебралась на шкаф. Особые трудности возникли с выключателями, которые все перестали работать. Исчезли лекарства, лежавшие вечером на тумбочке возле кровати.

Соломон не испугался. Он понял, что нужно позвонить Гюнтеру, который придёт и сразу наведёт порядок. Но найти телефона он тоже не смог.

К счастью, на вешалке сохранилась одежда. Он тщательно оделся, взял палку и, захлопнув дверь, вышел из квартиры.

Мою дневную сиесту прервал настойчивый телефонный звонок. Незнакомый густой грохочущий голос сбивчиво гремел в трубке.

– Пожалуйста, говорите помедленней. Кто вам нужен?

Были чётко произнесены моё имя, «Гюнтер» и слово «полиция». Потом стало понятным остальное. Соломона шесть часов нет дома. Гюнтер спрашивал мой адрес и предлагал нам вместе поехать в полицию.

В отделении высокий толстый полицейский и миловидная девушка в форме, были заняты оживлённой, явно не служебной беседой, от которой они нехотя оторвались.

Хорошо, что рядом был Гюнтер. За минуту он изложил суть дела. Полицейский проверил наши паспорта. Попросил чётко написать фамилию Соломона. Нашёл её в компьютере. Просмотрел сводки о несчастных случаях. Задал вопрос о родственниках.

Нужной суммы денег для поездки в город, в котором они жили, у Соломона не было. Может быть, он окажется на вокзале? И вдруг меня осенило. Я понял, где нужно искать.

Маленькая бело-зелёная машина полиции с девушкой за рулём почти вплотную подъехала к Собору. Мы вышли и направились в сторону площади Генриха Бёлля. Несмотря на дождь, здесь, как всегда, было многолюдно. Девушка-полицейский, осторожно ступая по камням на высоких каблуках, подошла к двум служащим филармонии. В концертном зале шла запись, и они следили, чтобы на площадь не проникала молодёжь на роликах. Поговорив, девушка радостно улыбнулась: «Окей, сейчас найдём вашего друга!». Мы начали спускаться в сторону Рейна. На последней ступени, сгорбившись, сидел под дождём Соломон. Мы бросились к нему, но он нас не узнал.

Гюнтер раскрыл над нами чёрный зонт, а девушка вызвала по мобильнику карету скорой помощи. Через пять минут со стороны набережной раздались пронзительные звуки сирены, и мы увидели сверкающие огни «мигалок».

В больнице сказали, что ничего страшного не произошло. Просто у Соломона резко подскочило кровяное давление. Теперь ему значительно лучше. Мы зашли в палату, и он нам улыбнулся. Гюнтер спешил на дежурство, а я остался возле постели больного.

– Я не знаю, как оказался на площади, – медленно заговорил Соломон. – Просто меня притягивает это проклятое место. Я знал, как это было у нас в Киеве, в Бердичеве, а теперь по телевизору видел, как это начиналось здесь. Я смотрел эти фильмы. В них мелькал и этот проклятый Собор, и этот мост. Не было только эшелонов. Они уже ушли в Освенцим.

Начало декабря в Северном Рейне-Вестфалии было неприветливым.

Снег ни разу не выпал. Некоторые деревья и кустарники сохранили зелёный цвет, но бешено завывал ветер, поднимая пласты жёлтых и багряных листьев. Каждый час он нагонял новые рваные облака с косыми дождями.

Десятого декабря вечером мне позвонил Гюнтер. Он дежурил в больнице и предупредил о плохом прогнозе для людей с сосудистыми заболеваниями. Перед уходом он измерил Соломону давление, дал лекарства, и обещал зайти после дежурства.

Глубокой ночью Соломону почудился вой снарядов. В замкнутом пространстве комнаты не было выхода. Потом появились две детские фигурки. Сёстры Циля и Двойра. Он спросил, где мама с папой, но они молча манили его куда-то. В конце знакомой, но пустынной улицы нарастал собачий лай и стук сапог. Появилась толпа людей с жёлтыми звёздами, и он понял, куда их гонят. Он пытался объяснить сёстрам, что туда нельзя, но голоса не было...

Вой ветра раздавался и наяву. По подоконнику бешено металась занавеска. Соломону стало очень страшно. Он нащупал под подушкой пульт управления и судорожно нажал кнопку. Комнату наполнила могучая, величественная, зовущая мелодия, поднимавшая всю страну на бой: «Вставай, страна огромная…!». «Значит, они уже идут», – подумал он. В дверь беспрерывно звонили и стучали. «Надо спасаться!». Ветер с балкона ударил его в лицо…

Разбуженные громкой музыкой, полуодетые соседи ждали возле квартиры Рабиновича, пока Гюнтер откроет своим ключом дверь. Комната была пуста, дверь на балкон распахнута, и Гюнтер сразу понял, что произошло.

Воющие сирены полицейской машины и скорой помощи заглушили повторяющуюся мелодию. По московскому телевидению поздним вечером передавали концерт для ветеранов.

Циклон продолжался ещё неделю, дожди не унимались, но на похоронах Соломона было много людей. Пришли наши приятели, знакомые по общежитию.

Огорчённый Гюнтер, весь в чёрном, выглядел, как пастор. Распорядитель, не разобравшись, протянул кипу и ему, но, узнав, что он «гой», попросил помочь отвезти катафалк.

В ритуальном зале слева среди женщин была заплаканная племянница в чёрном платье и маленькая испуганная девочка с голубыми глазами – Яночка. Высокий звонкий голос кантора, вибрируя, имитировал рыдания. Слово об усопшем взволнованно произнёс Аркадий, а кадиш прочёл старый седой ветеран с орденами, знакомый Соломона.

Мы не знали, предусмотрено ли это обрядом, но ко мне подошла Мила, обняла за плечи и бросила несколько камушков в открытую могилу. Так принято в Израиле, объяснила она.

Возвращались с кладбища по скользкой, размытой дождями дорожке. После похорон люди, как всегда, испытали облегчение, и кто-то рассказал анекдот: «Два еврея рассуждали о жизни и смерти: «Хорошо, что смерть приходит в конце жизни, – сказал один, – успеваешь подготовиться!» «А разве смерть служит доказательством того, что ты жил? – спросил Рабинович».

Трудности интеграции

Мы, люди немолодые из «совкового» гнезда оказались в эмиграции очень разными. Малая горстка из нас активно стремилась к интеграции в немецкую среду. Люди эти сделали большие успехи в немецком. Пошли на жертвы, отказываясь от русских книг и телевидения. Им удалось подружиться с немецкими интеллигентами и найти среди них друзей.

Среди наших знакомых такой «немкой» оказалась адвокат из Москвы – Вера Михайловна, которую мы в шутку называли «крёстной матерью» нашего поселения в Хорвайлере. Ещё в общежитии, при плохом тогда знании языка, она познакомилась с соседями – аристократической немецкой семьёй, которая, без «задних мыслей», только из соображений гуманности, предложила свою помощь «русским» эмигрантам. Эти религиозные немки трёх поколений, среди которых была даже баронесса, объясняли друзьям, что евреи для них народ из Библии, вину перед которым они обязаны искупить.

После приезда в Кёльн дочери с внуками, Вера Михайловна, не желая оставаться нянькой при детях, устроилась на бесплатную работу в маленький благотворительный магазинчик, продающий подержанные вещи. Магазин содержали пожилые женщины, для которых Вера Михайловне стала «московской подругой». Обсуждали они и военные темы: три молодых тогда женщины оказались в тылу воюющих стран, и испытали немало страданий. Теперь их интересовала жизнь в советской России. Новая подруга находила для них в библиотеке книги русских писателей в немецких переводах; они познакомились с творчеством Льва Толстого, Чехова, Бунина, Дружба позволяла лучше узнать Россию и Германию.

Однако большинство пожилых эмигрантов чувствует себя в Германии, как на чужбине. Им чужд сам строй жизни на Западе, капиталистический уклад общества. Многие из «наших» стараются найти изъяны в жизни новой для них страны, но жизнь заставляет мигрантов изучать немецкий язык.

Со временем приехавшие «русские» начинают понимать преимущества немецкой жизни и в первую очередь социальные льготы, связанные с лечением, питанием, успокаиваются, и теряют чувство ностальгии по прежней жизни.

Это, однако, касается не всех. Среди мигрантов есть бывшие участники войны, чьи близкие погибли на фронтах, в лагерях смерти. Им в Германии всё не мило. Их сжигает стыд за предательство. «Пепел погибших» стучит в их сердца. Судьба таких людей нередко оказывается трагичной.

Я не причисляю себя ни к одной из названных категорий эмигрантов, но вопрос о моральности нашего приезда на «чужие харчи» в Германию волнует и меня. Переживший войну и эвакуацию, я принял руку помощи у единственной в мире страны, провозгласившей национальной идеей покаяние, а отрицание Холокоста – преступлением.

В Германии почти каждый день, по крайней мере, по одному из каналов передаются программы, в которых рассказывается о преследовании евреев при Гитлере. Интересно, что большинство передач не носит пропагандистского или политического характера. Чаще всего, старые евреи, пережившие Холокост или другие формы притеснений при нацизме, рассказывают о своей судьбе.

Открываются новые синагоги. Восстанавливаются еврейские памятники – например МИКМА против Кёльнской ратуши. Для школьников устраиваются экскурсии по «еврейскому» Кёльну. Крупнейший в мире Еврейский музей открыт в Берлине, Музей одной синагоги во Франкфурте-на-Майне, и другие памятники и мемориалы еврейской культуры.

Между тем, на моей родине в Украине процветает антисемитизм. Правда, он перестал быть государственным, но поддерживается некоторыми общественными организациями, фирмами и даже каналами ТВ.

Во время нашего первого кратковременного приезда в Киев, недалеко от Русановской набережной наше внимание привлекало импозантное недавно построенное здание, на фронтоне которого большими буквами выложено слово МАУП.

Однажды, проезжая на автобусе, я спросил, какой организации оно принадлежит.

– Какой-то консервативной организации, цель которой непонятна. Вроде они сотрудничают с арабами и получают от них деньги.

– Их название сходно с украинским словом МАУПы. Насколько помню, это по-украински означает «обезьяны».

Сидящая рядом женщина засмеялась, сказав, что я недалёк от истины. Когда-то она пыталась устроиться к «мавпам» на работу, но ей отказали, сославшись «на её еврейские корни».

Новоселье

Мне кажется, что для эмигрантов трудней всего найти хороших друзей. Нам с Милой удалось их найти.

Новоселье у нас в квартире состоялось, примерно, через год после приезда в Германию, но подарки мы начали получать от друзей значительно раньше.

Первым был очень красивый, большой – на всю стену платяной шкаф от Веры Михайловны.

Прекрасный темно-зелёный диван мы получили от дружной семьи Селезнёвых, живших раньше в Ленинграде. Любимым нашим другом стала Сима – человек высокой культуры и самых лучших душевных качеств, всегда готовая придти на помощь нуждающимся.

Нас с Симой сблизил интерес к музыке и посещение Кёльнской филармонии, где мы не раз слушали самых выдающихся современных певцов и других исполнителей.

Интересно сложилась наша дружба с семьёй Мисонжик – Людой и Сеней. Моя жена и Люда много лет работали в Киевском институте связи, но сблизились мы с ними в Кёльне.

Наши общие интересы связаны с чтением книг и путешествиями по разным городам, и даже некоторым странам. Без преувеличения можно сказать, что они способствовали нашему открытию мира.

О семье Малкиных, познакомившей нас Кёльном и особенностями жизни в этом городе, я уже говорил.

Бывшие соседи по общежитию Аркадий и Тамила помогли нам сделать ремонт и украсить нашу квартиру привезенными из Киева любимыми картинами.

Среди них прекрасно написанные акварели моего друга Саши Лирнера, который теперь стал популярным киевским художником. К сожалению для него, эксперты признали эти картины «национальным достоянием Украины», что не даёт возможности их продавать и вывозить из страны.

Я очень дорожу произведениями и альбомами моего старого друга Михаила Туровского, который приобрёл известность в разных странах. Он стал народным художником Украины и академиком живописи. Созданный им цикл картин «ХОЛОКОСТ» принёс ему мировую известность и был представлен на выставке ООН в Нью-Йорке.

Первое новоселье в нашей квартире было приятным; много было выпито и съедено, всего не запомнишь, но содержание бесед я помню отлично – обсуждались первые контакты с живущими рядом немцами. Вместе или рядом? Прошло уже много лет, но мы до сих пор не можем дать исчерпывающий ответ на этот вопрос.

Это так же сложно, как оценить достоверность известной книги Солженицына: «Двести лет вместе», где речь идёт о русских и евреях…

Но поговорим о новоселье, на котором тогда собрались наши друзья и несколько приглашённых немецких знакомых, говорящих по-русски…

Внезапно раздался звонок, и Вера Михайловна, адвокат из Москвы, о которой я уже рассказывал, встретила немецкого литературного критика из бывшей ГДР, Акселя Адницкого.

Вошёл красивый сорокалетний мужчина с книгой в руках.

Вера Михайловна шепнула мне на ухо, что с этим писателем можно говорить обо всём, тем более, что он хорошо владеет русским.

Все уселись за стол, который, благодаря усилиям Аркадия, Тамилы и Веры Михайловны выглядел великолепно.

Позднее пришла и её дочь Анна, очень красивая женщина, поэтесса и издатель из Москвы, которая поселилась с сыном-школьником в Кёльне.

Аркаша оказался прекрасным тамадой и к тому же артистически изображал грузина. Все покатывались со смеху и чувствовали себя вполне свободно.

Порозовевшая Вера Михайловна рассказала об успешном выступлении своей дочери два года назад в Московском доме учёных.

При синагоге работала Литературная гостиная, и предстоял вечер, посвящённый Марине Цветаевой. Почему бы Анне не принять в нём участие?

Однако Анна отказалась, вспомнив, что её выступление в Московском Доме Учёных, посвящённое Цветаевой, не понравилось части слушателей.

Существует мнение о пророческой роли поэтов, предсказывающих не только свою судьбу, но и будущее века, в котором они живут. Она процитировала несколько строк из Цветаевой:

И будут также таять луны,

И таять снег,

Когда промчится этот юный,

Прелестный век…

И другие:

Германия – моё безумье!

Германия – моя любовь!

<…>

Нет ни волшебней, ни премудрей

Тебя, благоуханный край,

Где чешет золотые кудри

Над вечным Рейном-Лорелей.

Стихи не стали пророческими. В первом отрывке воспет будущий кровавый двадцатый век, а второй взят из стихотворения «Германии», где говорится о стране, в которой вскоре утвердилась мерзость фашизма.

Мне хотелось, чтобы об отношениях между нынешними немцами и эмигрантами высказался Аксель, но он не спешил, налегая на водочку.

В конце концов, Вера Михайловна, не выдержав, попросила его рассказать о литературных спорах по немецкому телевидению, касающихся антисемитизма.

Адницкий от ответа уклонился, сказав, что за привлекательным столом трудно обсуждать войну между известным литературным критиком и телеведущим Марселем Райх-Райницким и писателем Вальзером, которого обвинили в неприязни к евреям.

Стол был основательно опустошён. Раскрасневшаяся Анна кокетничала с Адницким, и они относили на кухню недоеденные блюда и пустые бутылки.

Неожиданно, он перешёл на русский и спросил, не испытывает ли Анна ностальгии по России, по Санкт-Петербургу.

Поэтесса задумчиво процитировала Окуджаву:

Друзья, не надейтесь на чудо,

Не верьте в заморский Сезам,

Нам плакать и плакать, покуда,

Москва не поверит слезам.

«Это было написано, когда никто не мог думать об эмиграции, – сказала Анна, – поэт предвидел, что морального комфорта трудно ждать за границей. Никакая перестройка не заставит Москву поверить слезам. У нас они высохли, и мы приехали сюда. Однако Россия очень цепкая страна. Сколько бы ни вырывался, она держит тебя до последнего».

– В последней книге Солженицын заговорил о загадочной еврейской душе, – заметил я.

Адницкий сказал, что недавно с интересом прочёл эту книгу.

– Несмотря на трудности русско-еврейских взаимоотношений, книга названа «Двести лет вместе». Каким словом охарактеризовали бы вы контакты евреев с немцами? Вместе или рядом? – напирал я.

– Пожалуй, словом «рядом».

– Евреи пока нигде не чувствуют себя дома. Даже в Израиле, – поспешила придти ему на помощь Анна.

 Считаете ли вы, что у нас есть будущее в этой стране?

– Наша очаровательная Анна высказалась против пророчеств, и я с ней согласен, уклончиво ответил Адницкий.

Я понял, что потерпел поражение.

– А как же обстоит дело с идеей «покаяния»? – без надежды на успех спросил я Адницкого.

Он задумался, став серьёзным, и я почувствовал в нём некую озабоченность. Наступила пауза, и он заговорил:

– Национальная идея примирения, возникшая в Германии, должна была начаться с извинения за преступления нацистов, в которых были повинны не все немцы. Мне кажется, что она в основном овладела умами людей нашего, послевоенного поколения. В пользу этого свидетельствуют многие факты. Кстати большая часть интеллигентов осудила Вальзера, о котором мы недавно говорили, хотя лично я в этом споре поддержал бы Гюнтера Грасса, который уж никак не антисемит.

Объясню почему. Обвинители позиции Вальзера делают излишний перехлёст, демонстрируя толерантность к евреям. Я долго жил и преподавал в Штатах, где все помешаны на защите прав чёрных. В некоторых университетах профессора боятся произнести слова: «чёрный день», «чёрный список». Скоро придётся обходиться без слов: «чёрная овца», чёрная метка», даже «чёрная оспа». Требуется полная цветовая слепота, иначе могут обидеться, обвинить в расизме. Уж куда дальше! Демократия наизнанку!

Помолчав, Адницкий добавил:

– Боюсь обобщений и прогнозов. Лучше расскажу маленькую быль, свидетелем которой оказался лично:

В начале июля 1996 года я был приглашён на Шиллеровские чтения в Веймар. Возвращаясь в гостиницу по гористой улице, наткнулся на сетчатый забор с калиткой между домами. Отворив калитку с выцветшей звездой Давида, оказался на зелёной лужайке между домами. Старое еврейское кладбище, пять памятников среди домов в центре города! На памятниках лежат камушки. Значит, кладбище посещается! Я был удивлён, но расспросить никого не смог. Улица была пустынной.

В следующий воскресный день весь Веймар был запружен полицией и демонстрантами. Группа чернорубашечников пыталась возле гостиницы «Элефант» отметить семидесятилетие первого партийного дня в Веймаре. Гитлер превратил этот город в главную цитадель фашизма. Он побывал в Веймаре 40 раз.

Я ушёл подальше от сборища и отправился к кладбищу.

Издали я услышал музыку. Играли еврейский скрипач и длинноволосый немец-гитарист. Возле входа в картонном ящике стояли бутылки и кульки с едой. Среди восьми посетителей — четырёх мужчин, трех женщин и девочки, кроме скрипача не было ни одного еврея.

– Сегодня поминальный день? – спросил я женщину.

Она засмеялась и пожала плечами.

– Кто вы?

– Соседи с этой улицы. Фрау Цимке нашла это кладбище ещё 22 года назад. Мы откопали старые памятники, и приходим сюда. Говорят, им двести лет.

– Вы не еврей? — спросил меня старик.

– Я немец, как и вы!

– Жаль, сюда нам хоть бы пяток евреев! Мы сами всего не съедим.

Один сосед подогнал машину и вытащил из багажника алюминиевый столик и стулья. Разложили закуску, откупорили бутылки.

– Скажите, мы своим весельем не нарушаем какой-нибудь еврейский обычай? Не тревожим покойников? Фрау Цимке всё знает. Она написала про кладбище целую книгу. К сожалению, недавно она сломала ногу. Тут все замолчали, и снизу, со стороны рыночной площади, стал слышен шум антифашистского митинга.

Я спросил у соседей, почему они собрались на кладбище именно в этот день?

– А почему нельзя нам, – если им можно?

– Прямо чудеса. Вайнахтовский рассказ, – с иронией сказал Аркадий. – Хочется заплакать от умиления.

Тут возмутились мы с Милой. Это кладбище потом показала нам местный экскурсовод, ленинградка, бывшая блокадница. Она хорошо знакома с Цимке.

– Считаете ли вы, что возврат к фашизму в Германии реален? – спросила Вера Михайловна.

– Надеюсь, что нет. Но и отрицать такую возможность нельзя. В конце двадцатых годов в Германии было много социалистов, и только горстка нацистов. Но Гитлер очень быстро расправился с «демократией». Одних уничтожил, другим заткнул рты.

– Но ещё десять лет назад идея искупления вины прошлого казалась в Германии неотвратимой?

– Звучит наивно. Раскаяние – удел согрешившей души, а молодёжь нельзя попрекать виной предков. Это вызывает протест. Дедушки не должны рассказывать юным внукам про кровавые преступления, газовые камеры и душегубки.

– Вы предлагаете об этом забыть?

– Ни в коем случае! Нужны постоянные, но спокойные рассказы очевидцев, документальные хроники, хорошие фильмы, но не выставки и не разрекламированные публичные шоу.

– Даже если эти юные внуки выступают с лозунгом: «Наши отцы и деды не были убийцами?»

– Это лучше, чем отрекаться от родителей. Надеюсь, вы не забыли времени наших предательств? Молодёжь неустойчива и неуверенна в себе. Вы не представляете, в какое потенциальное гнездо фашизма постепенно превращаются кампусы американских университетов. Это происходит не само по себе, а под влиянием целенаправленной арабской пропаганды и арабских денег. Пока выступления направлены не против евреев, как народа, а против Израиля, нарушающего права палестинцев.

В моих группах были студенты-евреи. В начале они меня избегали, считая антисемитом, поскольку я немец. Потом мы подружились. Они жаловались, что боятся поднять голову в университетах, открыто поддержать свою страну, рассказать о преступлениях Арафата. Его воспитал советский режим, а бен Ладена сделали американцы.

– Теперь я понимаю позицию немецких телепрограмм, субъективно трактующих теракты в Израиле, – сказал Аркадий.

– И всё же наше поколение пока негативно относится к фашизму. Но и скинхеды, и безработные и антиглобалисты – хорошая почва для него во многих странах. Поэтому я против прогнозов. Добавлю, что негативный ход событий для нас, немцев, так же опасен, как для евреев.

***

Неожиданно произошло событие, подорвавшее и без того слабое здоровье Веры Михайловны. Исчез внук Колька. Как обычно, до начала работы Анна отводила детей в школу. Коля посещал третий класс, а Маша – второй. Маша со слезами призналась, что перед исчезновением Коля целую неделю не посещал школу.

В поиски включились все знакомые, а потом и полиция.

Мальчик вернулся домой совсем больным в полночь третьего после исчезновения дня с условием, что его заберут из школы.

Выяснилась следующая история.

В школе работал старый учитель Бенке, которому уже перевалило за шестьдесят. Он получал почасовую оплату как преподаватель словесности. Бенке прочитал ученикам немецкую сказку и дал задание написать её изложение.

На следующий день он явился в класс очень мрачным:

«Позор, просто позор. Как будто вы весь год не занимались немецкой словесностью. Это первое изложение, но мы с вами каждую неделю писали диктанты! Масса ошибок! Средняя оценка в классе четыре с минусом! Единицу (самая высокая оценка) получил только один ученик! Встань Морозов! Самое лучшее изложение написал он. А ведь он русский и недавно живёт в Германии. Русские победили нас в войне, а теперь они понаехали к нам в страну, и из-за таких оболтусов, как вы, станут победителями и в немецком языке! Позор!»

Все уставились на Колю, и вдруг с задней парты поднялся толстый верзила:

«Господин учитель, этот Морозов во время путешествия в Марксдорф напúсал на меня! Сплю я на нижней кровати, и вдруг сверху кап, кап, кап… Пришлось сбросить Морозова вниз вместе с матрасом, и он продолжал спать на полу. Тоже мне победитель!»

Все ученики захохотали: «Победитель – русский писун, возвращайся туда, откуда приехал!»

Прозвонил звонок, и Бенке, как ни в чём ни бывало, покинул класс.

Вера Михайловна рассказала, что происшествие с Колькой вызвало в школе скандал, в который были вовлечены и учителя и ученики. Все осуждали Бенке, его сразу же отправили на пенсию. Директор вручил семье Морозовых официальное извинение от школы и подарки от учеников. Школа выдала Коле прекрасную аттестацию и ходатайствовала об его переводе в лучшую гимназию. Но, как сказала, Вера Михайловна, глубокий шрам останется навсегда.

Вера Михайловна перестала ходить на работу и общаться с немками.

– Они не проявили к вам тогда сочувствия?

– Что вы, наоборот: и звонили, и приходили и предложили отдохнуть всей семьёй на даче у баронессы. Но после этого случая мне трудно с ними встречаться.

Забегая вперёд, скажу, что нам с внуком Владом больше повезло. Семья дочери после эмиграции поселилась в пригороде Кёльна Ворингене. Наш шестилетний тогда внук с копной льняных волос впервые робко переступил дверь детского сада и сразу кинулся к большому конструктору «Лего». В первый месяц всё шло на уровне пантомимы. Владик высокий мальчик – в отца. Когда он переступал порог садика, его с криками «Влад» обступала «малышня». Самые маленькие на нём висли. Конструкторы. Мячи. Шведские стенки – для этого язык не был нужен, но через месяц воспитательница сказала, что он всё понимает, но выполняет только те указания, которые ему нравятся.

Влада записали в школу Ворингена. Через три месяца он сдал все тесты, а перед началом занятий учительница (она же директор школы) сказала, что Влад свободно владеет немецким, и приобрёл большую популярность в классе. Чужим его никто не считал. После занятий немецкие родители из Кёльна всегда предлагали нам на обратном пути привезти Владика к нам домой на своих машинах.

Приезд детей

О том, что мой зять Костя и наша с Милой дочь Ольга приняли решение эмигрировать, мы, естественно знали заранее.

За три дня до наступления нового года мы с нетерпением ожидали детей. С утра они должны были выехать в Германию, но наш киевский телефон был отключён, и мы не знали, в котором часу состоится выезд и приедут ли они сначала к нам в Кёльн или в место сбора эмигрантов – город Унна-Массен.

Чтобы не томиться неизвестностью мы отправились на прогулку в центр города – полюбоваться праздничными базарами и купить сувениры.

К нашему сидению в электричке подошла немолодая пара с огромным черно-белым догом.

Уткнувшись в газету, я вдруг услышал: «Здоровеньки булы!» и узнал Изю Фургеля. Он похудел, был в новом плаще и пиджаке с галстуком.

– Моя жена, – представил он полную блондинку с подведенными глазами. – Надоела мне эта бывшая хозяйка с кобелем. Я женился и взял в аренду дом и склад, которым она владела. Вся семья пристроена, и даже Лео получает зарплату. Правда, у дамы с собачкой теперь только я хозяин. Обошлись без Чехова. Дама захихикала.

– Неужели, он обучил жену русскому? – спросила Мила.

– В любом случае Аркадий был прав, когда говорил, что Фургель успешнее других справится с интеграцией.

Ранним утром следующего дня нас разбудили звонки. Мы спустились в келер, и водители микроавтобуса помогли сложить там привезенные из Киева чемоданы.

После завтрака вся воссоединившаяся семья отправилась на прогулку по Кёльну. ДОМ оставался на месте, но наш Владик первым делом попытался вскарабкаться на стоявший на площади перед собором крестоцвет, символ завершения строительства в 1880 году. Потом дошла очередь и до самого ДОМа, досконально осмотренного изнутри и Кёльна – с верхней смотровой площадки после восхождения.

Архитектурная жемчужина Рейна, шедевр готики и город под ним теперь принадлежали и нам…



Всего понравилось:0
Всего посещений: 1309




Convert this page - http://berkovich-zametki.com/2011/Zametki/Nomer1/Rubenchik1.php - to PDF file

Комментарии:

А. Серейская
Москва, Россия - at 2011-01-26 03:09:53 EDT
Хорошо написанная художественная повесть об эмигрантах последней волны,приехавших в Германию. Интересно было бы узнать об их дальнейшей жизни и связанных с нею проблемах.
Спасибо.