©"Заметки по еврейской истории"
январь  2011 года

Исанна Лихтенштейн

О «деле врачей»

 (воспоминания очевидца)

«Я слова не просил»

Воспоминания возвращают к 1952 году, памятному всем жившим в то смутное время. Готовилось «Дело врачей». Престарелый Сталин задумал и пытался осуществить одно из самых изощренных преступлений. Об этом достаточно много написано.

И, тем не менее, тема не исчерпана. По моему мнению, очень информативны невыдуманные, честные свидетельства очевидцев, лишенные последующих напластований. Этому надеюсь, послужит и мой рассказ.

Мой отец, Ефрем Исаакович Лихтенштейн, профессор-терапевт (в описываемые годы доцент) киевского медицинского института, сын успешного земского врача, был известным в городе специалистом и весьма уважаемым человеком. Он был молод, красив, образован, участник Сталинградской битвы, журналист – член редколлегии и заместитель главного редактора основного украинского журнала «Врачебное дело». В эти годы успешно работал над докторской диссертацией. Возникало ощущение, правде вопреки, что самое страшное позади, что жизнь постепенно налаживается.

Портрет отца (прижизненный), профессора Ефрема Исааковича Лихтенштейна.

Художник Михаил Туровский, академик  живописи Украины,  живет и работает в США

Появились «лимитные» магазины. Некоторые категории служащих, в которую входили и ученые получили возможность «отовариваться» (слово-то какое) в этих магазинах. Их преимущество состояло в лучшем выборе продуктов, меньших очередях и, что очень важно, в дополнении к хлебным карточкам.

Что-то налаживалось. Но грянула борьба с космополитами. Вновь повеяло репрессиями. В эти годы помню огромные статьи, в которых по прежней схеме разоблачали «врагов народа», раскрывали псевдонимы. Тогда же на страницах «Литературной газеты» разгорелась острая дискуссия между К.М. Симоновым и М.А. Шолоховым, по поводу правомерности псевдонимов и их раскрытия, позиции сторон не затушевывались. Разгром биологической науки, еврейского Антифашистского комитета, гибель Михоэлса. В Киеве на территории Киево-Печерской Лавры жгли рукописи еврейской библиотеки.

И, тем не менее, жизнь продолжалась, надеялись на лучшее. Родители успешно работали, материально худо-бедно обрастали вещами, даже удалось сменить шинель на гражданскую одежду.

Внезапно все рухнуло. 1952 год. Неожиданно полученная повестка из военкомата оказалась длительным поединком с НКВД. Встречи-допросы проходили в различных помещениях мединститута, в каких-то организациях непосредственно, казалось бы, не имеющих отношения к НКВД, даже на «частных» квартирах. Недавно узнала из книги Аллы Перельман-Зускиной «Путешествие Вениамина», что первые допросы великого актера происходили в здании ГОСЕТ или в уютном утопающем в зелени особняке. Тот же зловещий стиль.

Вызывали отца телефонным звонком в любое время суток, то несколько дней подряд, то с двух-трехнедельным перерывом. Обычно заезжала машина. И никто не ведал, вернется ли он. Мы не всегда знали, что отца вызвали. Он иногда не успевал, а порой не мог сообщить об очередном допросе. Самый длительный был 7 и 8 ноября, когда не арестованному гражданину, не давали сесть, лишали папирос и воды, оскорбляли, нередко звучала площадная брань, бросали в лицо «жидовская морда». Поначалу трудно было разобраться, в чем дело. Требовали имена знакомых, задавали разные вопросы, говорили о странных врачебных ошибках профессора М.М. Губергрица одного из известнейших ученых, к тому времени покойного. Поражала осведомленность НКВД о самых интимных моментах жизни семьи, отца, о чем он сам нередко не помнил. И, конечно, не раз возвращались к ясному для них обстоятельству о стойком нежелании отца вступать в партию. Вот это было правдой. Особое напряжение и недюжинная дипломатичность требовалась в действующей армии, и все же отцу это удалось, несмотря на довольно высокое положение в качестве начальника эвакуационного отдела ФЭП-а. Становилось ясно, что либо кто-то из близких к семье, являлся невольным, хочется думать, информатором или, что более вероятно, устраивали перекрестные встречи и расспросы. Несмотря на подписку о неразглашении, отец кое-что рассказывал. Через десятки лет, когда многое стало известно, изумилась, что разговоры шли и в моем присутствии, а я была школьницей. Это мне до сих пор трудно понять. Но с детства, без обсуждения было ясно, что не обо всем услышанном в доме можно и нужно говорить. Это не была «конспирация», это была «тайная» жизнь.

Допросы с поразительной настойчивостью продолжались. По-прежнему они велись в разной плоскости, не давая понять, о чем идет речь.

Огромной трагедией явилось сообщение ТАСС от 13 января 1953 года «Об аресте врачей-вредителей». В сообщении названы профессора Вовси, Виноградов, Коган М.Б. и Коган Б.Б., Егоров, Фельдман, Этингер, Гринштейн, Майоров. В основном это были консультанты Лечебного управления Кремля, да и личные врачи Сталина, например В.Н. Виноградов.

С этого момента допросы участились и приняли более коварный характер. Упорно, жестко, настойчиво требовали свидетельств о «шпионской» деятельности профессора Владимира Харитоновича Василенко. О прекрасных, доверительных отношениях моего отца со своим учителем В.Х. Василенко в Киеве было широко известно. В опечатанном кабинете учителя была и посланная ему отцом поздравительная телеграмма, естественно о трагедии тогда еще ничего не было известно. В списке арестованных был цвет советской медицины, ¾ которых евреи по национальности. По делу врачей только в Москве арестовали 37 врачей, из них 28 были евреями. В различных городах страны органы государственной безопасности спешно фабриковали местные «дела врачей». В нашей многонаселенной коммунальной квартире, всего 18 человек, с веревками для сушки белья в длинном коридоре, жила и сотрудница органов безопасности неистово проклинавшая жидов-убийц.

После опубликования «Сообщения ТАСС» началась широкая разнузданная истерия. 18 января в «Правде» напечатана статья «Покончить с ротозейством в наших рядах». Заканчивалась публикация ссылками на товарища Сталина: «как указывал товарищ Сталин еще в 1937 году, мы можем сказать с полной уверенностью, что нам не страшны никакие враги, ни внутренние, ни внешние, нам не страшны их вылазки, ибо мы будем их разбивать в будущем так же, как разбиваем их в настоящем, как разбивали их в прошлом».

В этом же номере вспоминался Павлик Морозов, являвшийся для определенной группы населения одним из мрачных символов эпохи, знаковой фигурой. В те же дни напечатана разгромная рецензия совершенно забытого ныне Михаила Бубеннова на роман «Все течет» блистательного Василия Гроссмана.

События несколько прояснились 24 января 1953 года, когда в «Правде» опубликовали следующий указ: «За помощь, оказанную правительству в деле разоблачения врачей-убийц, наградить врача Тимашук Лидию Федосеевну орденом Ленина». С этого момента «весь советский народ» благодарил мужественную патриотку за помощь в раскрытии преступления. А 20 февраля того же 1953 года в газете «Правда» появилась статья Ольги Чечеткиной «Почта Лидии Тимашук». Я касаюсь только нескольких публикаций, дабы напомнить в какой обстановке приходилось существовать.

Положение врачей-евреев становилось ужасным. Люди с воплями, объятые страхом, отказывались к ним обращаться, опасаясь услуг потенциальных отравителей.

Не могу не вспомнить об одной очень честной, порядочной сокурснице, предупрежденной отцом о происходящем с ним, которая со слезами на глазах рассказала об уничтожении всех фотографий. Она не смогла преодолеть пронизывающий ее страх. Телефон звонил все реже. Вместе с тем, недюжинное мужество проявил давний друг Леонид Семенович Ямпольский, у которого пытались получить компромат на отца. Он не только не участвовал в грязном деле, но и обо всем рассказал, предупредил, рискуя не работой, или благосостоянием, а жизнью. Такое не забывается!

Постепенно папина «неблагонадежность» становилась известна. Главный редактор журнала «Врачебное дело» доцент И.П. Алексеенко пригласил отца и с большим огорчением сообщил ему о полученном указании освободить его от многолетней успешной работы в журнале. Ефрем Исаакович сказал Алексеенко, что уверен в невиновности своего учителя, профессора Василенко, предать которого не может и не хочет, добавив «так же я поступил бы, если бы речь шла о вас». Они простились.

Между тем, лекции и практические занятия шли своим чередом. Не желая выдавать своих тревог, отец ходил в театры, концерты. Помню, как мы слушали папину любимую оперу «Пиковая дама». Наши места были в партере. Внезапно папа наклонился ко мне и прошептал, что следователь сидит недалеко от нас. Без «внимания» отца не оставляли. Я увидела полковника НКВД очень маленького роста, рассматривающего зал и нас. Тем не менее, я до сих пор помню дивную постановку, Зимнюю канавку, о которой столько слышала от отца, влюбленного в русскую литературу и город на Неве, где еще до мединститута учился в институте истории искусств, посещая семинар Юрия Тынянова. Великолепны были и украинские певцы – Кипоренко-Даманский, Платонов, не всех помню.

Возвратились домой. Ночью допрос. Вакханалия продолжалась.

Администрация медицинского института совместно с партийным, комсомольским и профсоюзным комитетом должна была внести свою лепту в осуждение коллег «врачей-убийц». В этом театре «абсурда» работали режиссеры, актеры, статисты. Разыгрывался спектакль в здании киевского академического театра оперы и балета имени Т.Г. Шевченко, где несколько ранее мы слушали «Пиковую даму». Особая роль, естественно, отводилась «лицам еврейской национальности». Запуганные люди поднимались на сцену и картавыми голосами произносили то, что требовалось. Совсем недавно прочитала о выдающихся деятелях культуры, которым примерно в те же драматические месяцы пришлось подписывать по приказу «свыше» письмо о необходимости выселения евреев из европейской России «для их же блага». Не хочу называть фамилии этих весьма достойных людей, не осиливших охватившего их страха.

Продолжаю о собрании. Прозвучало: «слово предоставляется доценту Лихтенштейну». Ефрем Исаакович, сидевший в ложе, встал и сказал своим несколько глуховатым голосом, что выступать не будет, и сел. Растерянные устроители повторили просьбу о выступлении. Ответ был таким же. К этому хочу добавить, что блестящие ораторские способности Ефрема Исааковича были широко известны. Возвратившись домой, он пересказал этот эпизод, был крайне взволнован в ожидании, как ему и нам казалось, неизбежного ареста. Всю ночь прислушивались к проезжающим машинам. Было очень страшно.

В журнале «Егупец». 1.1999 год, стр. 158 в повести Анатолия Нимченко «Без Бухбиндера» услышали ту же историю, из уст героя повести: «институтские евреи один за другим выходили на трибуну и срывающимися голосами клеймили происки своих соплеменников. Механизм только один раз дал сбой, когда доцент Лихтенштейн, прекрасный терапевт и блестящий преподаватель, интеллигентнейший человек, отказался выйти на сцену, заявив: Я слова не просил. Все считали, что он обречен, тем более что его учитель был одним из профессоров-убийц». Этот эпизод повторен в книге Г.Е. Аронова и А.П. Пелещука в 2001 году в очерке под названием «Стойкость», стр. 242-243. К слову сказать, упоминания об этом через столько лет явились для нас неожиданностью, но показали цепкость человеческой памяти. Ничего просто не исчезает. Вновь пережитое прошлое усиливает гордость за отца, за его смелые поступки, чем, впрочем, он отличался на протяжении жизни. Его честность и надежность проявилась в 1930 годы, когда замышлялось «дело» против наркома здравоохранения, впоследствии академика Льва Ивановича Медведя. В ту нелегкую пору он выступил в его защиту как журналист, написав положительный очерк. Это не явилось эмоциональной реакцией, а было характерно для него, как для человека. Он не был безрассудно смелым, не шел «на амбразуру», но в чем-то главном сохранял принципиальность и старался не идти на сделку с совестью.

Между тем, допросы продолжались. Тема Василенко зазвучала четче, более зловеще, и постоянно спрашивали о других известных еврейских профессорах.

Стало известно, что от некоторых киевских профессоров требуют экспертизы с целью профессионального подтверждения вредительской деятельности врачей-убийц. Привлеченные к этому ученые отчетливо понимали абсурдность обвинения, но «у него была семья».

Один из привлеченных к экспертизе член-корреспондент АН СССР Владимир Николаевич Иванов, ученик профессора Ф.Г. Яновского, о котором скажу позже, симулировал болезнь, находясь полгода дома под врачебным наблюдением. Правда, обстановка не способствовала здоровью, и он действительно плохо себя чувствовал. Но, конечно, не по этой причине не подписал заключение о вредительстве. Он оказался верен заветам своего учителя. Известен мне и молодой, талантливый, амбициозный профессор М., друживший с одним из обвиняемых и не справившийся со страхом. В последующем он очень страдал, но вспять повернуть ничего нельзя. Я, конечно, никого не сужу, чтобы понять, надо было жить в то время, не многим удавалось сохраниться.

Считаю своим приятным долгом рассказать немного о Владимире Харитоновиче Василенко. Он родился в Киеве в 1897 году. В 1922 году окончил киевский медицинский институт. Учился у блестящих ученых, преподавателей – академиков А.А. Богомольца, Н.Д. Стражеско, профессора Ф.Г. Яновского. О последнем расскажу удивительную историю: за его гробом шли ксендз, священник и раввин, толпа остановила движение по пути следования процессии. О нем, его квалификации и порядочности слагали легенды. Семья профессора А.И. Булгакова (отца М.А. Булгакова) дружила с семьей Яновского и в образе профессора, лечившего раненого Алексея Турбина в «Белой гвардии» угадывается Феофил Гаврилович. Его заветам и следовал упомянутый профессор Иванов.

Широко известны в мировой науке имена Н.Д. Стражеско и А.А. Богомольца. Дети академика Богомольца, тоже выдающиеся ученые, стали близкими друзьями Василенко. К их чести, следует сказать, что они очень поддерживали семью арестованного друга морально и материально.

Итак, продолжаю. В.Х. Василенко, крупный ученый, автор многих монографий, учебников по актуальным проблемам медицины, философ в науке. Мобилизованный в действующую армию занимал посты главного терапевта Северокавказского и Первого Украинского фронтов. Затем заведовал кафедрой и был директором института гастроэнтерологии, редактором блестящего журнала « Клиническая медицина», вице- президентом АМН СССР

Н.С. Хрущев в своих воспоминаниях о «деле врачей» упоминает Владимира Харитоновича… «Арестовали Василенко, крупнейшего терапевта. Я мало знал его лично, но слышал о нем очень хорошую характеристику от академика Стражеско, которого я весьма уважал… Это он, когда заканчивалась Великая отечественная война, попросил меня отозвать Василенко из армии, чтобы тот пришел работать в клинику, которой заведовал Стражеско. Он прямо говорил: Василенко – мой ученик, и я хотел бы, чтобы он остался после меня, чтобы клиника перешла в надежные руки».

В описываемое время Василенко был послан в Китай к заболевшему Мао Цзэдуну и для оказания помощи в становлении медицинской службы. Его внезапно, без объяснения причин отозвали и в самолете заковали в кандалы. К чести китайского правительства они не оставили своим вниманием семью профессора Василенко и в особенности его жену Тамару Осиповну Орбели, дочь директора Государственного Эрмитажа. В.Х. Василенко и его жена не раз об этом вспоминали.

Время шло. Внезапно несколько дней без допросов, удивлению нет предела.

И…вдруг «Бюллетень» о болезни вождя. Незнакомое мне слово «коллапс». Я спросила, что это значит. Глубоко выдохнув, папа сказал – «слава богу – не встанет». Я не касаюсь подробно, как у нас в доме отнеслись к смерти вождя. Помню нешуточные споры из-за траурной повязки, которую надлежало носить на рукаве. Папа отказывался, мама от страха настаивала. В конце концов, папа надел, но, выглянув с балкона, мы увидели, что он спокойно положил ее в карман пальто. А я, студентка 1 курса, топталась на митинге студентов медицинского института на улице Ленина, 37 с мокрыми ногами. Было сыро, промозгло, рядом стоял мой друг и сокурсник, простуженный Толя Парташников, ныне главный редактор еврейской энциклопедии на русском языке, доктор философии. Он довольно скоро увел меня, не разделяя, как и я, траурного настроения, но тем не менее, я успела заболеть и несколько недель провела дома. Еще одно прикосновение отца народов.

Блеснула надежда. Недели через две отца впервые вызвали в здание НКВД, в печально знаменитый дом по улице Владимирской. Сколько судеб сломалось здесь, какие крики доносились из плотно закрытых окон. Папу встретил упомянутый ранее полковник, усадил в глубокое кресло, был непривычно вежлив. Он сообщил отцу, что они убедились в его честности и не имеют более никаких претензий, предложил при необходимости обращаться к ним за помощью. За окном бушевала гроза. Отказавшись от предложенной машины, отец вышел из овеянного ужасами здания, и, казалось, дождь смывал страх и трагедию прошедшего года.

Освободили врачей. Отец поехал в Москву повидаться с профессором Василенко. Он увидел истощенного человека с выбитыми зубами и сломанными ребрами. Внезапно подойдя к книжной полке, Владимир Харитонович снял маленького бронзового Будду и протянул отцу в подарок, сказав – вот, кто спас меня. Этот Будда раньше был подарен Василенко Мао Цзэдуном. Через несколько десятилетий, находясь в эмиграции, мы создали небольшую коллекцию Будд. Так вот, пожалуй, только сейчас смогли оценить художественную красоту маленького Будды, хранящего свою тайну. В фигуре подлинного Будды запаяна записка, содержащая какое-то пожелание, мысль. Попытаться узнать, вскрыть не считается возможным, это осквернение Бога.

Так мы и не знаем, что думает о нас Великий Будда.

Окончилась длинная и страшная сталинская эпоха. В прошлое отошли допросы, ослабли тревоги.

Отец продолжил работу над докторской диссертацией, научным консультантом которой стал профессор Василенко. Диссертация была защищена в 1960 году и посвящена актуальным вопросам кардиологии, в частности инфаркта миокарда.

Несмотря на большую преподавательскую, научную и лечебную нагрузку отец вернулся к написанию, начатым еще до войны, очерков, темой которых в широком плане явились медицинские темы в литературе. Этими исследованиями он намного опередил время. По ходу этой работы отец поддерживал тесные отношения со многими деятелями искусства, (в архиве бережно хранятся письма М.П. Чеховой, О.Л. Книппер-Чеховой, А. Гольденвейзера) в частности с К.И. Чуковским. Узнав из письма о болезни Корнея Ивановича, папа писал: «Я очень огорчен тем, что вы недомогаете, а я от вас настолько далек, что не могу протянуть вам руку помощи. Знаете, есть врачи, живущие только разумом или только сердцем. И те, и другие беспомощны, мне кажется. У вас в Москве трудится мой давнишний и самый близкий друг В.Х. Василенко. В нем удивительно гармонично сочетаются разум и сердце. Можете к нему обратиться за советом, если в этом есть необходимость… Если будете звонить им, поклонитесь от меня, пожалуйста». Чуковский воспользовался советом: «Владимир Харитонович был у меня дважды. Произвел чарующее впечатление, и я от души благодарю Вас за это драгоценное знакомство. Вы правы: мудрый диагност сочетается в нем с благородным Человеком» (3.6.1968, архив Е.И.).

Издание книги отца очень затянулось. Она была издана посмертно. «Пособие по медицинской деонтологии» вышла в 1974 году с блестящим предисловием В.Х. Василенко и разошлась мгновенно, через несколько лет вышло из печати второе, дополненное издание под названием, которое хотел отец – «Помнить о больном». И эта книга стала библиографической редкостей. В книги вошли исследования отца о Болезни И.С. Тургенева, М.М. Коцюбинского, Отравил ли Сальери Моцарта (глазами врача) и очерки о медицинских темах в творчестве Л.Н. Толстого, И.С. Тургенева, А.П. Чехова, Гюстава Флобера. В Израиле удалось опубликовать «Отшумевшую жизнь» о болезни Сергея Есенина. Это отдельная непростая тема, о которой еще предстоит написать.

В письме ко мне от 18.02.87 года В.Х. Василенко писал: «Для меня Ефрем Исаакович всегда представлялся, как редкое сочетание нежного поэта и трезвого врача».

Оглядываясь в уже далекое прошлое (отец ушел из жизни в 1973 году) и думая об отце, пытаюсь разобраться, каким он был, чем запомнился? Воспоминания наползают одно на другое. Мне кажется, что характер отца, особенности его личности понял и отразил в своем прижизненном портрете наш большой друг, ныне живущий в Америке известный художник Михаил Туровский.

Портрет Ефрема Исааковича Лихтенштейна

Отец был красив особой одухотворенной красотой. Его лицо, как мне теперь представляется, отличалось скульптурностью – глубоко посаженные темно серые глаза под густыми черными бровями, высокий лоб, прорезанный глубокими морщинами, внимательный заинтересованный взгляд. Он был среднего роста, но казался выше, вероятно из-за худобы и посадки головы. Я помню его мягким, внешне спокойным, не выплескивающим свои беды наружу. На фотографиях почти всегда оказывался сбоку или во втором ряду, не стремясь как многие «занять место под солнцем». Эту черту отца очень точно выразил наш большой друг профессор киевского медицинского института Ю.В. Шанин:

Однажды, прочтя на 16 странице «Литературной газеты» мою фразу «Ему наступали на ноги даже там, где еще не ступала нога человека», он (Е.И.) позвонил мне и сказал: Юрий Вадимович, Милый Юрочка! Это же вы про меня написали.

Читая эти строки, я слышала папин голос, его интонацию, зрительно до боли ощущала его. В то же время он был гордым человеком, остро реагирующим на недоброе слово, необдуманные поступки. Его доброта не предусматривала вседозволенность. Не могу сказать, что он был очень общительным, но в любом обществе его одухотворенность, интеллект, аристократичность привлекали внимание.


К началу страницы К оглавлению номера

Всего понравилось:0
Всего посещений: 1739




Convert this page - http://berkovich-zametki.com/2011/Zametki/Nomer1/ILichtenshtejn1.php - to PDF file

Комментарии:

Буквоед
- at 2011-01-11 11:06:45 EDT
Майя
- Tuesday, January 11, 2011 at 10:31:57 (EST)

"Всё течёт" - повесть.


Уж если на то пошлО, то "Всё течет" впервые была опубликована в "Тамиздате" в 1970, так что Бубеннов при всём желании не мог на нее написать разгромную рецензию. Скорее всего автор имела в виду роман "За правое дело". Но суть не в названии, а в том, что атмосфера тех дней передана прекрасно, за что я признателен г-же Лихтенштейн.

Майя
- at 2011-01-11 10:38:02 EDT
Карточки были отменены в конце 1947 года. Всякого рода лимитные магазтны и отделы для привилегированных существовали вплоть до конца советской власти в 1991 году.
Майя
- at 2011-01-11 10:31:58 EDT
"Всё течёт" - повесть.
Ион Деген
- at 2011-01-11 10:22:19 EDT
Дорогая Исанна!
Пользуюсь Вашим определением «цепкость человеческой памяти». Ваш рассказ зацепил очень длинную цепочку памяти. Комната в редакции «Врачебного дела». Аристократичный, благородный, многознающий Ефрем Исаакович удивительно интересно рассказывает мне неизвестные подробности жизни Вересаева, можно сказать, в честь которого Вас назвали. «Врачи-отравители». Мороз по коже. В ту пору железо-бетонный коммунист (стыдно признаться), я тоже отказался выступить. Вечер в нашем доме. Восторженные лица – Ваше и Лёвы. Виктор Некрасов читает свои антисоветские рассказы «Король в Нью-Йорке» и «Ограбление века». Ни Вика, ни вы, ни я не знаем, что, кроме присутствующих в этой комнате надёжных людей, чтение автора слушают неприглашённые лица в КГБ. Микрофоны мы обнаружим перед отъездом в Израиль, когда разберём книжный стеллаж, перед которым вы сидели. (Кстати, исправьте НКВД на МГБ и уберите год защиты и должность Л.И.Медвидя. В ту пору он еще не был даже помощником наркома. Но как Вы, ребёнок, могли знать такие подробности?). Сколько струн задел Ваш замечательный рассказ! Миша Туровский, Гелий Аронов, Юра Шанин! Добрая, красивая часть моей жизни. Напрасно Вы пощадили профессора М. Изрядная сволочь. В 1971 году в коротком разговоре это подтвердил мне академик Василенко.
Вам, дорогая Исанна, огромная благодарность от восторженного читателя. Лёве сердечный привет. Ваш Ион.

Борис Рубенчик (Рублов)
Кёльн, Германия - at 2011-01-09 05:40:22 EDT
Воспоминания Исанны Лихтенштейн написаны через много лет после "дела врачей", ставшего одной из трагических страниц жизни нашего народа.В них каждое слово - правда и одновременно плита памятника не только отцу, но и всем пострадавшим коллегам и их семьям, живым и погибшим.
С семьёй Лихтенштейнов я близко знаком.

Элиэзер Рабинович
- at 2011-01-07 14:13:17 EDT
Очень значительный текст. Замечательная память об отце.
Нелли Мельман
- at 2011-01-07 12:38:45 EDT
Глубокоуважаемый господин Беркович!
Меня очень взволновала статья И. Лихтенштейн. Я имела счастье короткое время работать с Ефремoм Исаковичем на кафедре киевского мединститута, руководимой академиком Максом Моисеевичем Губергрицем. Естественно, не знала всего пережитого им. О нем писала в своей книге “Только факты” Таж же есть фото с Е.И на митинге терапевтов в Одессе (1949)

Мне очень хочется связаться с Исанной Лихтенштейн – помогите,пожалуйста.

Сейчас книга дополняется и переводится на английский язык и я бы могла использовать новые материалы об Ефреме Исаковиче.