Альманах "Еврейская Старина"
2011 г.

Шуламит Шалит

Рахиль и Зяма

Рахиль Баумволь и Зяма (Зиновий) Телесин, замечательные еврейские поэты, прожили вместе долгую жизнь. Я имела счастье знать обоих, хотя его меньше, потому что ко времени нашего знакомства Зяма был уже болен. Характерами и творческим почерком эти два талантливых человека были совсем не схожи, индивидуальны и уникальны, поэтому их тесный союз, сквозь годы, войну и многие трудности, не мог не вызывать удивления и уважения. Тоска Рахили по родному человеку – мужу, соратнику и другу – после его ухода была нестерпимой. Она пережила его ненадолго, но успела создать такой пронзительный цикл стихотворений о разлуке, печали и встречах во сне с любимым, что эти стихи могут стать вровень с лучшими образцами мировой любовной лирики. Так как творчество определяло самую суть жизни обоих, то мы поговорим о каждом из них отдельно. И все-таки на этих страницах они, как и были всегда, рядом…

Часть 1: Рахиль Баумволь, 1914-2000

В своих лирических стихах Рахиль Баумволь поверяет читателю жизнь своего сердца, свою любовь, грусть, материнскую нежность… Чувства эти близки всем во все времена: Хочу я, чтоб новая песня моя / все страны могла облететь, все моря, / чтоб вечно жила без бумаг и чернил, / чтоб каждый подумал, что сам сочинил!

Рахиль Баумволь

Существует мнение, что стихи, понятные читателю до конца, не требующие додумывания, – стихи упрощенные. Но ведь ясно выраженная мысль отнюдь не означает ее примитивности. Лирическая поэзия, обращенная к чувству, должна обладать пространством эмоциональным – вызывать цепь ассоциаций. Конечно, если речь идет о хорошей поэзии. Если слова в ней не пустые. К стихам Рахили Баумволь это относится полностью. Вот ее стихотворение «Мое имя»:

Там, откуда я, дал Бог, уехала,

В той стране за тысячи миль

Было мне постоянной помехою

Мое древнее имя Рахиль.

 

В документах его корежили

Шибко грамотные писцы –

Очень было оно не похоже

На известные образцы.

 

И с серьезностью тверезою

Мне советовали друзья

Стать Раисою или Розою.

Их внимательно слушала я,

 

Но на книгах, моих творениях,

Нарушая обложек стиль,

Красовалось, тем не менее,

Мое полное имя Рахиль…

У кого она училась? У всех хороших поэтов. У неба и земли. У ветра. У природы. Может представить себя и мотыльком (Я залетевшим мотыльком / Кружу вокруг родителей), и травинкой (Тобой одним дышу как целым садом. / К тебе приткнулась я травинкой рядом). И не училась ни у кого – так непосредственно, так открыто предстает перед нами ее внутренний мир.

От тоски по тебе

          оголилась, как провод, душа,

От тоски по тебе

          запеклась, почернела любовь.

И от этой тоски

          я еще никуда не ушла...

А тебя унесло в недоступную даль.

И разве не ощущает каждый, проживший долгую жизнь, что все, до единого слова, – правда в грустном стихотворении «Когда мы стали старыми?»

 

Когда мы стали старыми? Не сон ли это злой?

Московскими бульварами бродили мы с тобой…

Не чуя бега времени, глухи к своей судьбе,

В той беспросветной темени верны были себе.

А всей картины в целости обнять мы не могли,

В спасительной незрелости мы юность провели.

Московскими бульварами с тобою я брожу.

Когда ж мы стали старыми? Ума не приложу.

И как точны слова «в спасительной незрелости мы юность провели». Многие ли признаются в этом?

Свою поэтическую задачу Рахиль Баумволь всегда понимала как служение людям.

 

Соседа грусть и радость друга,

И чей-то вздох, и крик испуга,

И затаенность злобности тупой,

И двух влюбленных сладостный запой –

Все подбираю. И тащу, тащу…

А сбросить не могу и не хочу.

Разумеется, самовыражение, размышления об основных проблемах бытия, о Добре и Зле составляют содержание творчества каждого настоящего поэта. Но каждый выражает себя по-своему. В чем оригинальность и привлекательность поэзии Рахили Баумволь? Думается, в мудрой простоте ее поэтической манеры, в приземленности, в самом лучшем смысле этого слова, ее образов, в конкретности, из которой всегда ненавязчиво и убедительно вырастает обобщение – ее нравственная позиция.

И поет поэт себя, / Весь огромный мир любя, / В пустяке каком-нибудь / Зорко подмечая суть.

Ясная – это, пожалуй, самый подходящий для нее эпитет.

Рахиль Баумволь – автор лирических стихов, автобиографической поэмы, веселых поучительных сказок для детей и сатирических для взрослых, переводов на русский и своих собственных стихов и произведений родственных ей по духу еврейских поэтов. Из крупных переводческих работ стоит назвать роман Ицхака Башевиса-Зингера «Раб» и повесть Моше Кульбака «Зелменяне». Большой резонанс во всем еврейском мире вызвал выход в свет ее книги идиом на языке ее души – на идиш...

Рахиль Баумволь

В поэзии Рахили Баумволь две струи – лирическая и сатирико-юмористическая. Послевоенные поколения детей росли на ее юмористических стихотворных сказках: многим запомнились страна Кошатия, где в реках течет куриный жир, а горы – из мышиных голов; Петушиния, где земля в пуху, как в инее, а куриной слепотой болен там народ простой; город Собачинск, где царит собачий холод. Сатирическая струя – в ее сказках для взрослых с их прозрачной аллегорией. Перестало ли быть актуальным стихотворение «Новый зоопарк» о российской действительности: Для зверя неподатливой породы / Здесь создается видимость свободы

Стремлением к предельной сконцентрированности мысли объясняется любовь поэтессы к малой форме – короткой сказке, афоризму. Целый раздел «Афоризмы» был подготовлен для нового сборника стихов и прозы на русском языке[1]. Вот несколько примеров из этого сборника: Рожден под знаком злодеака, Он работал над созданием палки с одним концом, Почему есть плакальщицы, но нет смеяльщиц?, Прежде писатель, покуда макал перо в чернила, имел время подумать, Встань на короткую ногу с человеком, который ниже тебя, и он захочет тебя унизить, Одни делают время, других делает время, Пыль – это тело времени. Разве эти примеры не говорят о ее умении мастерски, с завидной меткостью обобщить мысли о самых разных явлениях жизни и выразить их лаконично и остроумно?

Ее сказки для взрослых сделаны в том же ключе: тут и «лукавство ума», и виртуозная игра прямым и переносным значением слова. В давней сказке «Шкура» лев хотел задрать гиену потому, что ему понравилась ее шкура. Он решил разостлать ее у входа в свою пещеру. О, зачем вам затрудняться, – остановила владыку намеченная жертва, – когда вы и так можете вытирать об меня ноги! А вот пример из нового сборника, коротенькая и емкая «Рецензия на весну»: Самая первая рецензия на самую первую весну была отрицательной. Мол, сыро, сумбурно и неустойчиво. Однако весна не перестает издаваться и переиздаваться... К наиболее удачным из нового цикла можно отнести философские сказки-притчи «Добрая лиса», «Как кто?», «Улитка», «Маленький трактат», «Суд над ангелом», «Ветер (моды)», «Не за себя», «Чужая игла», «Серна и тигр», «Гусиная радость».

В свое время работы Рахили Баумволь в этом жанре заслужили восторженные отзывы крупнейших писателей, в том числе К. Чуковского и С. Маршака.

В своих остроумных сказках для детей поэтесса прививает детям высокие нравственные качества – доброту, любовь к людям, гуманность, и поэтому они никогда не теряют своей ценности.

– Почему ты весь из долек? – спросила девочка апельсин.

– Для того чтобы ты могла со всеми поделиться.

– А почему ты, яблоко, без долек? Чтобы я могла съесть тебя целиком?

Нет, – ответило яблоко, – чтобы ты могла целиком отдать меня.

Иногда мы слышим или сами произносим с раздражением: «Бросьте рассказывать сказки». А я думаю, может стоит рассказать такому сказку Рахили Баумволь? Если он внимательно прочтет цикл сказок, объединенных общим заглавием «Шейгород», его раздражение как рукой снимет и, может быть, его улыбка перейдет по наследству детям, внукам?

Сопричастность поэта всему, что творится на земле, также и в трепетном отношении к природе. Природа, одна из главных тем поэта, предстает живой, меняющейся, очеловеченной.

Она умеет прислушиваться к шелесту листьев, к стуку дятла в лесу, разглядеть повисшую на кусте каплю и морщинки в зябкой почве… Когда-то она писала: В день особенный, не простой, сажусь я и еду за красотой. Читателя подкупает эта естественная, разговорная интонация, когда она рассказывает, как Сорвался с ветки апельсин / и вниз с пригорка покатился, / а у обрыва между скал, / Где зачарованный он встал, / Сияло море в сто зеркал, то эту живую картинку видно.

Ум острый и наблюдательный, сравнения и метафоры поражают своей свежестью и точностью: молния чиркала по небу, как огромная спичка; у одуванчика сердцевина вся в рытвинах, как донышко наперстка; на проводах, соблюдая наклон, черные жирные буквы ворон, а какой колорит городу («Иерусалим после бури») придает точно найденное слово: Иерусалим посолен снегом. Был град... В стихах о природе читатель отчетливо различает авторскую позицию: осенний ветер срывает листья с деревьев, но дерево терпит – лучше остаться без листьев, но сохранить корни. Примеров можно привести множество.

 

Пластинка и аудиокнига со сказками Р. Баумволь

Рахиль Баумволь – мастер сжатой, емкой формы, можно сказать, что она счастливо нашла свою поэтическую манеру. Она рассказывает нам о каких-то прозаических подушках с одеялами, которые переезжают с места на место, запаковываются и распаковываются, и как ты, усталый, где-то в зале ожидания, в изнеможении валишься на мягкий тюк, свою постель, и вдруг переход:

Постель, постель... Я – плоть и кровь

Народа моего.

Хулимого, гонимого,

Хлебнувшего всего…

Пускали перья по ветру,

Постели в пух и прах!

И у ребенка не было

Подушки в головах.

 

Открыта дверь балконная,

Прогрел стекло апрель,

И новую проветривать

Я выношу постель.

Горит атлас наперников,

А к ворсу одеял

С трепещущего тополя

Прозрачный пух пристал.

Вдруг тучка. Капля капнула:

Не ливень, не гроза.

Что это – дождичек слепой

Или моя слеза?

Еврейская тема – сквозная тема ее творчества. Тут и поэма «Маленькая Малкеле» о еврейском народе, который всегда в пути, и стихи о милой ее сердцу «Кофейной мельнице моего деда», и трагическое стихотворение на смерть Самуила Галкина «Панихида». Похороны. Официальные, сухие слова. Но…

Но вот нежданно распахнулась дверь

И сразу весь венковый холм зачах

Там, как на волнах, на мужских плечах

Повита лентой бело-голубой

С шестиконечною звездой

Плыла корзина роз из крошечной империи

Плыла и наклонилась над тобой…

Так показалось мне, по крайней мере,

Ведь ты всю жизнь имел в виду

Свою шестиконечную звезду.

Эта тема звучит и в очень личном стихотворении «Прогулка», обращении к Анне Ахматовой, переводившей не одного идишского поэта.

Ты сегодня особенно как-то тиха,

Королева стиха.

Мы с тобою идем по жнивью

Я молчать тебе вдоволь даю

И сама я охотно молчу,

Молча думаю то, что хочу.

Я любуюсь в тиши средь полей

Горделивой осанкой твоей,

Властным взглядом, решительным ртом,

Словно сжатым Великим постом.

Жизнь твоя у Руси на виду.

Я, сестра твоя, рядом иду.

Рост мой мал, я сутулюсь слегка,

За спиною страданий века.

Хоть и царской я крови, как ты,

Я взирать не могу с высоты.

Мой народ, для кого я пою –

Разве слышит он песню мою?

Песню отняли злые враги.

Королева, сестра, помоги!

Мне не надо ни стран, ни морей,

Ни чудесной короны твоей,

только песню заставь их вернуть.

…Мы с тобой продолжаем наш путь

Мы идем по жнивью не спеша,

Надрывается молча душа.

Впереди простирается лес

Тишина вопиет до небес.

Сопоставление несовместимых понятий - тишина и вопль – создает особое эмоциональное напряжение.

Рахиль Баумволь – дочь известного режиссера и драматурга еврейского театра Иеѓуды Лейба Баумволя. В 1920 году, когда театр ехал на гастроли из Киева в Одессу, в вагон ворвались белополяки и убили на ее глазах отца, а ее, шестилетнюю девочку, сбросили с поезда. В результате этого падения она заболела туберкулезом, два года пролежала в гипсе и вынуждена была надолго прервать занятия музыкой, к которой у нее были большие способности. В их доме говорили на идиш, русскому она научилась только в шесть лет. А стихи на идиш она начала сочинять в пять, еще не умея читать. Их записывали взрослые, а она делала к ним рисунки. Впоследствии, в вышедшем в Иерусалиме в 1979 году сборнике «Три тетради» они воспроизведены в том виде, как были записаны. Мир, воспринимаемый ребенком в поэтических образах. Мать привила ей любовь к сказкам: читала Андерсена, братьев Гримм… Этой любви Рахиль Баумволь осталась верна на всю жизнь. Много лет спустя она напишет: «Если я сейчас, наравне с произведениями для взрослых, пишу также и для детей, то это, думается мне, потому, что я сохранила в себе того ребенка. А тот ребенок так и пишет, по-детски… С ребенком можно говорить почти обо всем; со мной тоже обо всем говорили – Андерсен, Оскар Уайльд, Крылов. Говоря с детьми по-детски, в то же время не боюсь говорить с ними по-взрослому». В сказках для детей, которых Рахиль Баумволь написала множество, веселых и поучительных, переведенных на многие языки, всегда есть мысль о торжестве Добра и Справедливости.

В 1930 году, когда Рахили Баумволь было пятнадцать лет, вышел ее первый сборник «Детские стихи». На титульном листе ласкательная форма ее имени – Рохелэ. Стихи для детей, написанные ребенком. С четырнадцати лет она стала печататься в серьезных идишских журналах. С матерью и отчимом, заменившим ей отца, одним из ведущих актеров в театре Михоэлса, она жила в общежитии Еврейского театра. Ее воспоминания о том периоде публиковались в идишском журнале «Бай зих» с 1971 по 1979 годы. Рахиль Баумволь окончила «Еврейское литературно-лингвистическое отделение» (ЕВЛИТЛО) Московского пединститута имени А.С. Бубнова» .

После окончания ЕВЛИТЛО Московского пединститута  вместе с мужем, Зямой Телесиным, была направлена на работу в Белоруссию. Минск в тридцатые годы был одним из крупных очагов еврейской культуры, кроме того, там жили и работали их друзья и любимые поэты Моше Кульбак, Эля Каган и другие. Кульбак вскоре исчезнет. Эля уйдет на фронт[2]. Рахиль и Зяма прожили в Белоруссии до начала войны. Летом 1941 года Рахиль поехала в отпуск к матери, в Москву. Когда она позвонила, Зяма сказал в трубку: «Ты слышишь взрывы? Это нас бомбят…» Рахиль оказалась в эвакуации в Ташкенте, а Зяма ушел на войну.

В тридцатые годы Баумволь начала писать стихи и по-русски, а также сама переводила на русский свои стихи. «Мне очень легко было переводить свои стихи, потому что я могла относиться к автору безжалостно». Ее поэзию переводил, наряду с А. Ахматовой, С. Маршаком, В. Инбер, и их сын, талантливый переводчик Юлиус Телесин.

Последние стихи Баумволь на идиш вышли в Москве в 1947 году.

С тех пор ее, как и других еврейских писателей, перестали печатать. Наступило время прозрения. Тяжкое время.

Р. Баумволь с писателем И. Друкером. Одесса, 1960

В апреле 1971 года, когда Рахиль Баумволь с мужем, еврейским поэтом Зямой Телесиным, уехала в Израиль, начальник Главного управления по охране государственных тайн в печати издал негласный приказ об изъятии из всех библиотек и книготорговой сети всех их книг, в том числе и таких «опасных», как ее сказки «Кукла едет», «Редькин хвост», «Синяя варежка». «Термин «изъятие» означает уничтожение, – писала Рахиль Баумволь. – Можно объяснить, что значит для автора уничтожение его творений. Но к боли примешивается и гордость. Я горжусь тем, что оказалась в одной компании с выдающимися писателями-евреями, книги которых сжигались на кострах в гитлеровской Германии».

   

Р. Баумволь. Сказки для детей, изданные в России. Библиотекари снимали их с полок, не понимая, за что наказаны и книжки и сам их автор

О ее репатриации в Израиль писали еврейские газеты в Австралии, Америке, Франции, где она была широко известна. К ее приезду в Иерусалиме были запланированы сборник стихов «Выстраданное» и сборник сказок «Жил-был слон», а в 1979 году, как мы уже упоминали, вышел сборник «Три тетради». Первая – новые стихи, написанные в Израиле, вторая – отроческие стихотворения, третья – фотокопия детских стихов Рохелэ с ее рисунками. Известный переводчик и знаток литературы Нехемия Райхман случайно нашел произведения Рахили Баумволь на русском, пленился ими и перевел на иврит двадцать шесть ее стихотворений и много афоризмов. Всего в Израиле вышло двенадцать ее книг, в том числе семь книг на идиш… Она была награждена несколькими литературными премиями.

О ее сборнике идишских идиом надо говорить особо, надо читать на идиш, поскольку это произведение совсем другого жанра – лексикологическое эссе. Оригинальная и, вместе с тем, совершенно органичная для нее книга – плод ее жизни в языке идиш, ее любви к нему, отнюдь не побочный результат ее творчества. Она называется «Энтгеген дем – вос ир зогт», что можно перевести как «Вот вы говорите…» В самом названии та многозначность, та разговорная интонация, тот простор для мгновенной реакции, которые отличают идиш от всех языков мира. Как и еврейская судьба, сформировавшая его, как и еврейский характер, язык имеет душу. Язык – это опыт народа, его психологический, духовный и душевный склад, его восприятие мира, ум, слезы и оптимизм, и темперамент.

«Фун лид цу лид» («От песни к песне», Иерусалим, 1977)

Над этой книжкой Рахиль Баумволь работала четыре года. Многие идиомы представлены в обрамлении остроумных, придуманных автором диалогов, в которых особенно ярко проступает смысл той или иной идиомы, ее «изюминка». Когда ты слышишь выражение жареные цорес, кажется, что твои собственные заботы, твои цорес отступают. Это переводимо, но на других языках не звучит. Поэтому позволю себе привести еще несколько присланных мне автором изречений на русском языке: Обнимать еще не значит любить, – сказал кролик, уворачиваясь от объятий удава; Нудил-нудил, пока не вынудил; Умный знает, как должно быть, а мудрый – как бывает; И у старушки есть девичья фамилия; Ему выбили зубы и велели держать язык за зубами. Актуально и сегодня, и всегда.

Почерк и голос Рахиль Баумволь узнаваемы. Вот что она писала своему сыну:

Кем только ты не был: и куклой в коляске,

И девочкой в платьице длинном,

Ты лысеньким был и беззубым,

Ты был уже светлым блондином.

То плакал ты голосом грубым,

То нежной свирелью смеялся.

Сначала ты ползал,

Потом ты ходил и качался,

Ты ворковал,

А мы с папой смеялись немало.

Кем только ты не был. Чего с тобой не бывало.

Теперь твои голубые глаза потемнели,

И волосы сами легли, как они захотели.

Подчас в твоем голосе слышу я взрослую нотку.

И в том, как ты ходишь, намек уже есть на походку.

А вот как он, ее талантливый сын, Юлиус Телесин, перевел «Сказку, тающую в воздухе». Она так прелестна, что хочется представить ее целиком.

Давайте прочтем ее нашим детям и послушаем сами. Итак:

Сказка, тающая в воздухе

 

Пушинка – легка, ни души и ни тела,

Откуда-то издалека прилетела.

 

Едва ее выдохнуло крыло,

Воздушным теченьем ее понесло.

 

Был воздух прозрачной ее колыбелью,

Колышется, дышит, видна еле-еле.

 

Бог знает откуда – шерстинка навстречу.

Остановились, трепещут, лепечут.

 

– Шерстинка, летишь из какой стороны?

– Мне кажется, я из овечьей спины.

 

– А может быть, с шеи?– А может, с хвоста?

Смотри, ты не путаешь эти места?

 

В ответ ей шерстинка-ворсинка лепечет

На легком воздушном неслышном наречье:

 

– Ах, вспомнила, вспомнила я наконец-то

На лбу между рожек покатое место!

 

– Пушинка, пушинка, а ты где была?

– В крыле я была, я лечу из крыла,

Был воздух прозрачный моей колыбелью…

А-ну, полетели!

                     – Ну, что ж, полетели…

 

Деревья и крыши…

Все выше и выше,

Размашистый воздух несет их, колышет,

 

Отпустит, обнимет,

Опустит, поднимет.

Полей раскрывается веер под ними.

 

Безоблачным летом,

Пронизаны светом,

Летят они, сами не зная об этом.

 

Над тихой долиною ветер повис,

Спускаются

                     медленно,

                                медленно

                                             вниз.

Вся в óтсверках, речка бормочет спросонья,

Гуси, овечки –

                     как на ладони.

 

Ну разве заметит мальчонка-пастух

Какой-то пустячный порхающий пух?

 

Над речкою ветер застыл, неподвижен

Пушинка, шерстинка

                                спускается ниже.

 

Пушинка на спину овечке садится,

От легкости этой овечка резвится.

 

Шерстинка взяла и на гуся осела, –

Отяжелело

Гусиное тело…

 

Прозрачное небо,

Ребята у речки,

Долины зеленые,

Гуси, овечки,

 

Пушинки, шерстинки и всякая малость…

И сказка растаяла,

                                потерялась…

Мультфильм? Философская притча? Столь многое вобрал в себя поэтический мир нашей современницы, писателя и поэта Рахиль Баумволь, всю жизнь писавшей и для взрослых и для детей.

У Рахили Баумволь была долгая творческая жизнь. И если, вспоминая других поэтов, мы отличаем ранние их произведения от поздних, можем отметить, как менялся их почерк, стиль, то для поэзии Рахили Баумволь характерна удивительная цельность. Она оставалась верной своей поэтической манере, как нельзя лучше соответствовавшей ее мироощущению, ее открытому бескомпромиссному характеру. Разве что с годами грусти стало больше...

Мы очень смешно познакомились. В мои обязанности секретаря Союза русскоязычных писателей Израиля (это примерно годы 1985 или 1986) входила и не слишком приятная процедура – сбор членских взносов, то есть, писание писем на этот счет и звонки, если известен был номер телефона. Звоню Баумволь. Сначала я вынуждена ответить на ее вопросы, кто я и откуда, потом она требует вернуть ей три экземпляра ее книги, которые она послала в наш Союз, но ей не сообщили об их судьбе. Я должна их найти и вернуть ей, привезти в Иерусалим (диктует адрес), тогда и познакомимся и поговорим. И я ведь все это проделала. И хорошо помню их обоих – и Рахиль и Зяму, а про членские взносы ничего не скажу, не помню. Более тесное общение началось в 1991, когда я стала вести авторскую программу «Литературные страницы» на радио РЭКА.

Рахиль мне часто звонила, но «дружить» с ней было нелегко – она требовала тебя всю, целиком. Приятно было, когда по-доброму отзывалась на радиопередачи, она ведь очень умная была, острая на язык, так что ее волнение в голосе, ее комплимент дорого стоили. Виделись мы редко, сблизились, можно сказать без натяжки, «по телефону»…

Вот это стихотворение у меня записано без названия, она читала, а я записывала:

Как говорят, я родилась в сорочке,

И та сорочка – мой родной язык…

Она мне душу греет днём и ночью,

Я с ней не разлучаюсь ни на миг…

Косынку ветер уносил, бывало,

Щебёнка башмаки рвала со зла,

Одежду я не раз на хлеб меняла,

В сорочке оставалась, но жила…

Я одного хочу: в мой смертный час,

Когда запнусь я на последней строчке,

Меня вы схороните в той сорочке,

В которой я когда-то родилась.

Прочла, обе молчим. Чтобы не выдать слез, прошу прочесть еще раз... И ощущение сегодня точно такое же, как тогда: каждое слово на месте, ни единого лишнего звука. И душа опять наполнена нежностью к Рахили и, конечно, мыслями об идише.

Автограф Рахили Баумволь

О любимом родном языке посвященное и подаренное мне стихотворение Рахили Баумволь, которое, как мне казалось, она нигде не печатала. Но позже мне прямо на рабочий стол положил его переписанным из киевской газеты репатриант, большой любитель и собиратель идишской поэзии и музыки, назвавший себя Юликом Белым. За день до смерти (Рахиль Баумволь скончалась 16 июня 2000 г.) она сказала мне, что долго говорить не сможет, ей даже трубку держать нелегко…

На идиш

 

Шуламит

Твоя рука в моей руке.

Я думала, получится беседа.

Я говорю на нашем языке –

Моих, твоих родителей и дедов.

 

Ты смотришь напряженно мне в глаза,

Когда-то слышанной не узнавая речи,

И я слегка беру тебя за плечи, –

Очнись, родная, вспомни, так нельзя!

 

Ты произносишь слово, целых два,

И я снимаю с губ твоих поспешно,

Как только что поспевшую черешню,

Созревшие еврейские слова.

 

Ты хочешь что-то мне еще сказать,

Но почему так больно сжалось сердце?

Там в детство приоткрылась тихо дверца –

На идиш говорят отец и мать…

Прошли годы. Рахиль Баумволь была бы рада узнать, что в 2008 году в Москве вторым изданием вышел ее перевод книги М. Кульбака «Зелменяне» (Изд-во «Текст», первое издание – 1960).

Рахиль Баумволь

(из журнала «Менора», 26-27, 1985)

Сердце в клетке

Было время, когда человеческое сердце гуляло на свободе. Но оно провинилось, и его посадили в клетку – в грудную.

В чем была его вина? А в том, что оно всем в беде помогало. Что в этом плохого, скажете? А то, что вам оно, например, помогло, а ваши враги не хотят, чтобы вам помогли – и обижаются.

Вот и собрались такие обиженные, изловили сердце и посадили в клетку – в грудную.

Но хотя сердце с тех пор и лишилось свободы, все равно оно ухитряется помогать людям.

На то оно и сердце!

Подарок

Однажды она услышала, как он внутри нее плачет:

– Подари мне жизнь. Ну, пожалуйста, подари! И она ему с радостью подарила жизнь.

Как только он появился на свет, он снова заплакал:

– Подари мне заботу, пока я вырасту и окрепну!

И она с радостью подарила ему нежную заботу и любовь. На всю жизнь.

Когда он вырос и окреп, они однажды поссорились. И, желая ей сделать больно, как можно больней, он вернул ей подарок ко дню его рождения, который получил от нее накануне.

– Не желаю от тебя никаких подарков! – сказал он.

В пустыне 

Ветер в пустыне командует песками. Он орудует день и ночь. Воздвигает холмы и тут же сносит их, снова наметает огромные барханы, прокладывает глубокие борозды, роет причудливые проходы, засыпает их, чтобы все начать сначала.

Пески легко поддаются, позволяют делать из себя все что угодно. Каждая песчинка слаба и безлика. Все они движутся вместе и слепо подчиняются ветру. Любому ветру с любой стороны.

От этой податливости песков ветер звереет, поднимает песчаную бурю, рвет и мечет. Но пескам это безразлично. Они состоят из песчинок, которым нечего терять.

Пески текут беспрестанно, как время. Они и есть пыль времени – времени без отсчета. Остановить пески могут только деревья, леса – то, что пускает глубокие корни. И тогда начинается отсчет времени: от корней вверх, к стволам и кронам.

У деревьев есть возраст. А у песков возраста нет. Пески безлики, и в этом их сила. Слепая сила, которой командует ветер. Ветер, который тоже слеп и безлик.

Апельсины и лимоны

Сначала были одни апельсины. Лимонов не было. Апельсиновые деревья радовались солнцу. Но были и такие деревья, которые не любили солнца и прятали от него свои плоды в густой листве.

Апельсины, растущие в тени, со временем побледнели и сделались кислыми. Их стали называть лимонами.

Король и цветочек

Король нагнулся, чтобы понюхать цветок, и у него свалилась с головы корона.

Тогда он велел казнить всех своих приближенных, которые присутствовали при его позоре.

Потом ему пришлось велеть казнить народ, который узнал, что он казнил своих приближенных.

Потом он нагнулся и, придерживая корону, понюхал цветок.

Учёная мышь[3]

Она любила книги и тишину, как всякий ученый. А в книгохранилище было тихо и было много книг. Среди тянувшихся вдоль стен и до потолка полок, уставленных томами, она казалась чуть ли не бесплотной. Она день и ночь вгрызалась в науку. Она была неутомима.

Но с некоторых пор ее одиночество нарушилось. В книгохранилище стал появляться человечек с бритвой в руке. Втянув голову в плечи, листал он книги и то тут, то там вырезал чьи-то фамилии, чьи-то фотографии.

Сначала мышь боялась его, а потом привыкла. Они друг другу не мешали. В конце концов, они ведь делали одно дело. Это были не мышка и человек, а мышь и человечек. Потому что со временем она превратилась в здоровую мышь. А человек, хотя эта его работа кормила его, захирел, превратился в человечка. Может, его грызла совесть? – Как знать!

Афоризмы

Отсутствие снисходительности к проявлениям тупости – та же тупость.

Не бойся рассказать людям про свое горе – они это выдержат.

Профессор любил студентов, которые посещали его лекции. А тех, которые не посещали, он уважал.

Я обозналась. Он был слишком похож на того, за кого я его приняла. Тот не так уж похож на себя.

Жизнь гениальна. Смерть – олицетворение бездарности.

Подумаешь, ученые с мировым именем! Все же никто из них, кроме одного Колумба, не открыл Америки...

Куртизанский колодец.

Самое реальное в нашей жизни – это чудеса.

Не тащи свинью из грязи – она тебя обрызгает с головы до ног....

Дурак в чужой стране прежде всего иностранец.

Не прощать людям их слабости – непростительная слабость.

Нет, пожалуй, такой идеи, чтобы последователи не изуродовали ее.

Растаптывать и быть растоптанным одинаково страшно.

Можно, имея мраморный бассейн, остаться у разбитого корыта.

Оставить после себя след и наследить — это не одно и то же.

Он был к ней привязан, а она была привязана к индексу.

Бывают ужасы, от которых волосы становятся дыбом даже на парике.

Если про человека пишут «в расцвете сил» – значит, он уже не молод.

Человек редко помнит, что у него есть. Чаще он помнит, чего у него нет.

Он был древком, к которому можно было прибить любой флаг.

Он принес свои извинения и тут же унес их назад.

Часть 2: Зяма (Зиновий) Телесин, 1907-1996

Телесин почувствовал себя собственником, едва ступив на землю Израиля…

Он ещё не был лауреатом ни Мангеровской, ни других престижных литературных премий Израиля. Еще не было дома, не было и письменного стола. Но был ворох новых ощущений – приподнятое настроение с самого утра, эйфория! Все это его собственность – высокие пальмы, о, какие высокие! Развесистые сикомóры[4] – такие широкие! Тонкие кипарисы – ах, какая стройность! Мальчишка! Но ведь это правда: вся эта земля – его собственность!

Зяма (Зиновий) Телесин

Рахиль рассказывала мне об этом в его присутствии. Он отвлеченно, немножко устало, снисходительно улыбался и молчал. Выпил с нами чаю и ушел к себе. Рахиль продолжала говорить о Зяме («он такой хороший поэт!»), о том, что он писал на идише, а многие годы был известен только по переводам. Лишь по случаю юбилея, когда поэту-фронтовику исполнилось 60 лет, вышел первый сборник его стихов на еврейском языке. Рахиль вспоминала об их репатриации, о первых годах жизни в Израиле, когда было трудно и все-таки замечательно…

З. Телесин. «Оф майнэ ахраес» («На мою ответственность»), М. 1968

Шёл 1971 год. Выпускали не всех. Выпускали с трудом. Они – вырвались. И от ощущения свободы стихи писались удивлённо-счастливые, и грустные и шутливые одновременно… Рахиль с удовольствием их переводила.

Стою под пальмой я

 

Стою под стройной пальмой я.

Под стройной пальмой я.

И близь моя, и даль моя –

Здесь вся земля моя!

 

Сижу под сикомором я.

Под сикимором я.

Его ласкаю взором я.

Ласкаю взором я.

 

Лежу под кипарисом я.

Под кипарисом я.

В стране здесь независим я.

Здесь независим я.

А вот другое стихотворение. И серьезность в нем, и лукавство, и просвечивает сквозь эти строки необыкновенно обаятельная личность автора:

Якут (с сокращениями)

 

Если бы я был якут,

Жил бы, как якуты все живут,

Я бы на морозы не роптал,

Оленятину бы уплетал,

На якутке был бы я женат.

Родила б она мне якутят

Плосколицых. Их язык родной

Был якутский бы, а не иной…

<…>

Если бы я был якут,

Полон был бы у меня закут

Оленят. И я бы видеть мог,

Как они под снегом ищут мох…

<…>

Я бы омули фаршировал,

На гефилте фиш

гостей бы звал.

Если бы я был якут,

В юрте был бы у меня уют.

Покормив собак, устав от дел,

На медвежьей шкуре я б сидел.

 

…На припéчке теплится огонь[5].

Опершись головкой на ладонь,

Младшенький с меня не

                                 сводит глаз,

Слушает печальный

                                 мой рассказ:

Оленёнку бедному невмочь.

Он от волка убегает в ночь.

У него на спинке – вот беда! –

Жёлтая приметная звезда.

Он бежит и плачет на бегу,

Будит плачем сонную тайгу…

 

Если бы я был якут…

Но еврей я. Что плохого тут?

Ему было 63 года, он чувствовал себя молодым, но жалел, что приехал так поздно. И что другие не увидели этого берега вообще. Да, по возрасту он уже на год перегнал своего покойного старшего друга, поэта Лейба Квитко…

   

Книги З. Телесина, опубликованные в России

Он снова вспомнил одну молчаливую прогулку по холодной Москве и вздрогнул от острого ощущения, будто все это происходило вчера. Шли долго. Вот-вот они расстанутся, каждый пойдёт своей дорогой…

Дорога Лейба Квитко, Льва Моисеевича, как его называли по-русски, чудесного поэта и человека, скоро трагически оборвётся… Зяма его очень любил, Стихотворение Телесина сдержанно, никакой патетики. За всю дорогу Квитко только и спросил со своим уманьским (украинским) акцентом: Тэлэсин, сэ из айх ныт колт? – Телесин, вам не холодно? – увидав вдруг, что на Зяме плохонькая военная шинелька. Они проходят мимо Кремлёвской стены, которая щерится своими зубьями…

Вдруг снегом в лицо нам плеснуло…

Немного осталось пройти.

К своей Маросейке свернул он.

Лубянка была на пути.

Скоро Квитко вместе с другими известными еврейскими поэтами и писателями будет арестован и расстрелян. Телесина спасло, может быть, то, что его книга, уже принятая к печати в Москве, так и не вышла в свет, началась война, а первые две были изданы давно, в Минске, и имя его не примелькалось, а может быть, спасла та самая шинель. Он ушёл на войну добровольцем – рядовым солдатом, а вернулся в чине капитана, с орденами и медалями. Но и они с женой по субботам, когда обычно забирали, старались уходить из дома, а в уголке комнаты всегда лежали наготове два узелка, в каждом кусок мыла, немного денег, одежда. Почти уникальный случай – два поэта, муж и жена, прожили вместе 65 лет. В августе 1996-го его не стало. Рахиль после его ухода сказала: не знаю, талантлива ли я в поэзии, но я открыла, что талантлива в любви.

В одном из ранних стихотворений 50-х годов Рахиль Баумволь писала своему возлюбленному Зяме: «Хоть ты мне муж, но ты всегда и мой жених, отец и сын», потому что он нравится ей, как и раньше, потому что многое прощается, потому что в нём так много детского.

Рахиль была на семь лет младше Зямы.

Когда они встретились, ему было 22, а ей – 15. Он работал на московском заводе слесарем 8 разряда, она еще ходила с длинной косой, занималась музыкой, а совсем еще недавно писала свои детские стихи в комнатную стенгазету. Самуил Галкин прочёл эту «стенгазету», собрал её стихи и отнёс в редакцию. Так Рахиль стала автором книги «Киндер-лидер» (1931). Встретились они в каком-то клубе, в литературном кружке. «Что это за молчун сидит там в углу?» – спросила Рахиль у своей подруги, указывая на робкого Зяму, сидевшего в забавной клетчатой кепке. Через день-два встретились на улице, случайно. Он шёл ей навстречу и сиял. В руках у него был сборничек «Киндер-лидер», он только что прочёл её книжку. И тут он, такой тихий и робкий, подошёл к ней и поцеловал её, прямо на улице, отчего оба они были ошарашены. Дальше шли молча. А потом он ей сказал: «Я тоже пишу».

– О, он был в восторге от всего, что говорила юная Рохелэ.

Сказав это, Рахиль рассмеялась.

– Таким он был до конца? – не слишком тактичный вопрос, но вырвалось…

– Нет, нет, нет, – поспешно и как-то обезоруживающе искренне ответила Рахиль.

Он, оказывается, был законченный пессимист, ей верилось, что в жизни можно что-то исправить, она была комок энергии, а он твердил: «Да брось ты это». Но она не старалась его менять: «от его пессимизма рождались хорошие стихи!»

Они много гуляли и не могли наговориться. Её поражала его восприимчивость, ранимость. Зяма ей рассказывал, что в детстве он приходил домой и плакал. «Хочу есть». – «На, ешь», – говорила мать. – Плачет. – «Что же ты плачешь?» – «Я не наемся». Казалось, он был странен самому себе. Ещё одно впечатление детства, запомнившееся на всю жизнь: из щели выползает шмель (может, оса), а он палочкой пытается загнать его обратно и не получается. Всё, что отравляло жизнь, было этим шмелём…

Впрочем, такие сокровенные тайны и навязчивые картинки детства сопровождают почти каждого из нас. Но Зяме не занимать было и мужества. В 1931 году оба поступили в Московский Государственный Университет на еврейское отделение литературного факультета. Это был предпоследний его выпуск. Зяма подал документы тайком от Рахили. Его, рабочего человека, приняли, а её, «интеллигентку» (отец был режиссёр, отчим – актёр, мать – певица), не приняли. Зяма отправился к начальству и устроил скандал. «Зачем вообще этот факультет, если не принимают Рахиль Баумволь?! Она – поэт!»

Рахиль жила тогда, впрочем, как и потом, вместе с родителями, в одной комнате на улице Станкевича, 12, там было общежитие еврейских актёров. Зяма приходил в гости. Сразу понравился. И его родители тепло приняли невестку, совсем ещё девочку. Зямина мама была бы почти матерью-героиней, если бы одного из девяти ее детей не записали ошибочно не Те-, а Целесиным. Она никогда не жаловалась на судьбу: нянчила детей – пела, драла гусиные перья для подушек – пела, чистила картошку – пела. А жилось нелегко.

Зимой, ночами длинными,

Когда ложимся спать,

Над перьями гусиными

Сидит часами мать…

Лежу, гляжу на маму я,

Дыханье затая…

И вот, когда уже готова подушка, к мальчику приходит сон. И во сне этом мальчику представляется, что подушка живая:

Подушка дышит, острые

Расправив уголки.

И развязались пёстрые

Завязки-узелки.

Оттуда гуси белые

Всплывают надо мной.

Над братьями, сестрицами,

Над мамой светлолицею,

Над лампою ночной…

Когда стало совсем плохо с бельём, одеждой («мы в год вырастаем на полголовы»), набожная бабушка, хранительница еврейских традиций, вынула два куска материи, припрятанной на саван, и отдала матери, чтобы пошила из них рубашки детям. Вспоминая бабушкин поступок через десятки лет, поэт осмысливает его по-своему: Машинка «Зингер» строчит досветла –

Летом ночь коротка…

Бабушка наша жила и жила

Потому, наверно, что нам раздала

Свой саван из сундука…

Семья Зямы жила в городе на Неве, переехали туда из белорусского Полесья, из местечка Калинковичи. И Рахили весело было приезжать в их шумный многолюдный дом. Телесин-старший, отец, славился как жестянщик, да и кровельщик, и лудильщик, поэтому сына сразу после белорусской восьмилетки приставил к делу. И Зяма стал мастером на все руки, до тонкости знал разные ремёсла, а впоследствии с той же мастеровитостью воспел труд, самый процесс его в стихах:

На шее у моей коняги белой

Болтался колокольчик-балаболка.

И мы всегда по звону узнавали,

Далёко ль наши лошади гуляют.

«По звону» – это только говорится!

Ведь балаболка вовсе не звенит.

Поддужный колокольчик – то ли дело!

Его из жёлтой меди отливают.

Из чистой жёлтой меди! На кольце

Висит он под дугой коренника

У балаголы каждого в местечке.

А балаболка не звенит – стучит:

Из толстой жести делают её,

Да красной медью заливают швы,

Чтоб голос хриплый стал звончей немного

(Такой расплав «припоем» называют).

А язычок у балаболки этой

Куётся из железного прута,

Поуже сверху, чуть пошире снизу…

По этому описанию можно экспонаты для этнографического музея делать…

– Что такое кровельщик, сынок?

– Это который дам (кровь) пьёт, Дракула, – отвечает современный сынок.

– А рожок, которым скликают коров пастушки?

Одному поэту достаточно сказать «как сладко пел рожок». Телесин – поэт-мастеровой, знает и как делается рожок и откуда берётся эта сладость в звуке рожка.

…Он сделан был из белой жести,

Блестящий, словно зеркала осколок,

В котором солнца отразился свет,

И оловом припаянное дульце

Держал у рта, играя, пастушок…

Рожки эти давно мастерил его отец. Но не только рожки:

Он делал кружки, ладил котелки,

И четырёхугольные манерки,

Чинил замки, лудил он самовары,

Он синагоги крыл и церкви красил…

Навет, что еврей трудиться не любит и не умеет… А как живуча ложь!

С приходом революции, чтобы избежать участи эксплуататора (был ведь у него мальчишка-подмастерье), отец закрывает мастерскую и становится – неисповедимы судьбы еврейские – рабкором, до глубокой ночи сидит, бывало, пишет и правит заметки в минскую еврейскую газету «Октябрь».

З. Телесин на встрече с читателями

Через много лет, когда Зяма и Рахиль попали после окончания ЕВЛИТЛО Московского пединститута  в Минск, Телесин-младший оказался в той же газете разъездным корреспондентом. Зяма вообще не учился в еврейской школе, разве что в хедере, мальчиком, один год всего. Идиш он выучил дома. После расправы с еврейскими интеллигентами почти 20 лет, с 1948 и до 1967 года, на идише почти ничего в России не печатали, разве что иногда переводы на русский – лирика, детские стихи. Рахиль Баумволь была его редактором и переводчиком. Сегодня, когда читаешь стихи Телесина на русском, убеждаешься, что лучшие переводы – Рахили и талантливого Якова Гуревича. Это Самуил Галкин вывез Иошке – так они называли Якова – из Минска в Москву и привлёк к литературной работе. Но есть хорошие переводы и Веры Спендиаровой, и Юлии Нейман, и Веры Потаповой, и Юлиуса Телесина.

Любопытно, как работают за одним столом два поэта? Оказывается, очень просто, ибо бóльшую часть жизни стола просто не было. Но если всерьёз, то процесс работы двух поэтов был разный. Она сочиняла и редактировала «в голове», а он исписывал много бумаги. Он мечтал о столе. Она была домашним, но строгим редактором. С годами он стал обижаться на её правки. «А я хотела, чтобы он был лучше всех!». Он был лирик, но особый, с конкретной канвой. Стихи его часто сюжетны, их легко пересказывать. Ребята со двора пришли к нему за солдатской лопаткой. Когда-то, на войне, она спасла ему жизнь, и он с ней не расставался. Дети решили высадить яблоньку и обещают обращаться с ней осторожно…

Ни единого живого

Корня не разрубим…

Глядя им вслед с грустной и виноватой улыбкой, он думает:

…Знали бы они,

Сколько мы в садах весенних

Вырыли окопов

И у скольких яблонь корни

Я рассёк лопатой…

Непедагогично. Но это не из детских стихов. Войну прошедшие её дорогами не вспоминают, вспоминают ведь забытое, а она не забывается никогда, она всё ещё идёт – параллельно с мирной жизнью. А ведь и в мирной жизни бывало и бывает не легче. Порою не знаешь, с какой стороны ожидать очередного удара, и мотает, как щепку:

С востока, запада, севера, юга

Нахлынули ветры, врезаясь друг в друга,

Друг друга хлестая крылами своими.

А я – между ними…

Зловещая невероятная сила

Всё перевернула и перемесила.

И небо нависло свинцом, как в пустыне.

А я – посредине.

Свирепое море кипит и грохочет,

Бушующий ветер уняться не хочет.

Волна поднялась высоченной стеною.

А я – под волною.

Если вы готовы принять известное положение, что нет портрета точнее автопортрета, поэт с улыбкой предлагает вам «Рецензию на самого себя»:

Таких поэтов, право же, немного!

Нежнейший лирик, он же – эпик строгий.

Владея тайной ритмики и слова,

Не терпит он метафоры готовой.

В стихах не встретишь образа избитого,

Надуманная сложность тяготит его,

Всё ясно, просто, никакой нелепицы,

К строке строка непринуждённо лепится.

Отвергнув ассонансы, как непрочные,

Он любит рифмы звучные и точные…

(Опускаю несколько строф – Ш.Ш.)

И до чего он мил и обаятелен!

Как я завидую его читателям!

А если кто о нём другого мнения,

Он тоже прав, без всякого сомнения.

А ведь всё верно. И лирик, и эпик, и разговаривает с читателем на равных, непринужденно и доверительно, и располагает к себе обаянием и улыбкой, и вызывает ответную улыбку. Когда-то в Польше мне довелось видеть над высоким зданием огромный плакат: Ущиск за ущиск - улыбка за улыбку! Вот и я об этом.

 

Книги З. Телесина, изданные в Израиле: «Комец алеф О» (алеф – первая буква евр. алфавита; здесь: алеф с огласовкой читается как О», 1981) и «Дос ниселэ вос файфт» («Свистящий орешек», 1992)

Стихи Телесина надо читать медленно и вдумчиво, только тогда за внешней неброскостью откроется его богатый внутренний мир, умение увидеть то, мимо чего прошёл бы, не заметив, и тогда удивишься оригинальности его мышления.

Человек вечно завидует птице, и сам хотел бы стать как птица. А Телесин не хочет! На то он и поэт, чтобы сказать иначе:

Нет, зависти не может вызвать птица –

Она весь век поёт одну лишь песню.

А вот с тяжёлым стоном падает вырванная бурей сосна…

Она корнями, лопнувшими с треском…

Обрубленными пальцами руки

Прихватывает грузный ком земли

И всё, что было в этот миг на нём…

И что же там было?

Три землянички…

Пушистый, взбитый моха мягкий клок…

Присыпанный землёй пучок травы,

Полуистлевший прошлогодний листик,

Лежащий средь травы, свернувшись трубкой,

В которую забрался муравей…

Всё это поднимается на воздух

И, как над пропастью, вдруг повисает…

Но вот, отгрохотав, смолкает эхо этого паденья. И очень скоро…

Три огненно-пунцовых землянички

В другую сторону склоняют тут же

Свой тоненький ворсистый стебелёк

И восстанавливают равновесье;

Вновь обретает свой покой трава,

Как и пушистый, взбитый моха клок,

Как и листок, засохший, прошлогодний,

Лежащий на траве, свернувшись трубкой…

Своё прибежище покинул муравей,

Хлопочет, деловито суетится,

Снуёт по обнажившимся корням,

По клоку мха, по стеблю, по траве –

Ну, вот и всё, как будто ничего

Особенного не стряслось на свете…

Вот так умел нам рассказать о нас самих, о попытке обрести после встряски если не покой, то равновесие… И лирика, и юмор, и ирония его своеобразны, только малую толику можно передать на другом языке.

На углу стоит старый еврей и стучит кружкой, собирает милостыню. И так он похож на великого русского поэта – тот же цепкий взгляд, те же бакенбарды и негритянские губы. Поэт спрашивает у него:

– Ты знаешь, кто такой Пушкин?

Тот перестаёт стучать кружкой, одной рукой накрывает её, другая у него в кармане.

– Что это – улица, учреждение? Спроси лучше у полицейского.

Воображение поэта разыгрывается: путь праотца-еврея, наверно, пролегал между негроидом и европеоидом: ну так похож, так похож! Он бросает в кружку монету, а кружка на идиш – а-пушке, и как на руку эта рифма поэту: а-пушке – Пушкин, и прощается с ним на иврите: Шалом леха, Пушкин!

Как будто прошёлся художник по городу и набросал на полотно весёлые этюды, забавные жанровые сценки. А игра слов, можно ли это передать? Как сказать правильно на идиш: «Их бин арайнгефалн» или «их hоб арайнгефалн» (гефалн – упасть, тут – попался, оказался). И вот с этим вопросом, какой предлог более точен – ин или hоб, он решил обратиться к другу, профессору - языковеду, и когда он рассказывает тому, как трудно было до него добираться, профессор с серьёзным видом отвечает: так ты уже добрался, какая теперь разница?

Махт эр мит а шпренгер минэ

Зайт ир шойн арайнгефалн

Вос из айх ди нафке минэ?

И это остроумно и смешно.

Не удивительно, что пессимистом был, а удивительно, что эту детскую очарованность природой, звучанием слова, ржавым стебельком, пичужкой, мотыльком, добрым человеком пронёс через всю жизнь. Сколько его стихов если не зарезали, то сократили, порою изменив самый смысл стихотворения? Привиделось ему, что вешают на доме его мемориальную доску. Собирается вокруг толпа зевак… Кто-то интересуется, погиб ли я иль умер так, жил мало или долго. А кто-то кричит: Потеха! Новая звезда! Кто этот ваш Телесин? И концовка:

И тут замрёт толпа. Она

Начнёт жалеть поэта…

На кой мне шут с доской нужна

Была затея эта?

А «затея» нужна была для того, чтобы отдать свой долг памяти великих и достойных людей, еврейских поэтов и писателей:

Есть поважнее имена писателей, поэтов…

Где Бергельсон и где Гофштейн?

Где Кульбак и Дер-Нистер?

Нигде не сыщешь их костей…

Вот о чём хотел сказать поэт. Вот эти имена хотел произнести…

И таких примеров десятки. Иехезкель Добрушин, чьё строгое и доброе внимание воспитало целое поколение талантливых людей (Бергельсон назвал его повивальной бабкой еврейской литературы), ходил, опираясь на знаменитую сучковатую палку. В стихотворении «Палка Добрушина» сохранилось всё – и как он ходил, и как выглядела палка с наконечником в виде еврейской буквы рейш (или русского "Г") - исчезли только две последние строки: а «эти бандиты» сломали его палку – на три части – об его спину.

Зяма Телесин прожил в Израиле 25 лет. Много писал, печатался. Написанное им греет душу, вызывает ассоциации, улыбку, знакомит с ещё одним мастером поэтического цеха, писавшим на идиш.

16 августа 1996 года, после долгой болезни в Иерусалиме скончался известный еврейский поэт Зяма Телесин. Недели через две позвонила его жена, его вдова Рахиль Баумволь: о ней я сделала радиопередачу, и она мне благодарна, но, может, я расскажу о нём? В конце нашей двухчасовой беседы, а точнее, её монолога, Рахиль прочла мне короткое стихотворение Телесина 80-х годов. Потом я нашла его в газете «Найе Цайтунг» от 29.08.96:

Скажи мне, что видишь ты во мне такого, / Что именно меня тебе недостаёт? / Как ты будешь без меня? Как ты будешь? / Как я буду без тебя? Как я буду?

Ви весту зайн он мир? Ви весту?

Ви вел их зайн он дир? Ви вел их?

Мне казалось, что произнося эти простые и ясные строки для меня, но, в общем, в никуда, она пробуждает к жизни его голос, она его слышит… Потом она скажет иначе, в её манере, резко, наотмашь: «То, что он меня любил, я чаще узнавала из его стихов, он был пуританского склада…» Но как он написал про вашу руку: «Будь я скульптором, я вылепил бы твою руку. Я бы передал очарование каждого пальчика. Его волшебство… Я показал бы каждую линию твоей ладони, я изобразил бы каждую жилочку так, что в ней бы забился пульс, а когда б я задремал, усталый, то положил бы твою руку под голову».

– А вы, Рахиль?

И она мне тогда сказала:

– Приходят ко мне люди, слава Богу, не забывают, отвлекают от тяжёлых мыслей, приносят мне изделия из теста, читают выдержки из разных текстов (случайно рифмуется и по-русски), смотрят на меня и видят, что глаза мои сухи, что я одета в случайные вещи, в первое, попавшееся под руку. К тебе я не привязана – прикована…

Ви вел их зайн он дир / Ви вел их?

Шиву по покойному сидят 7 дней. По вечерам, когда люди расходились, она говорила уже не с нами, а с ним. Писала ему. Стала разбирать его архив. «Какой он талантливый был…», как будто раньше этого не знала. После его первого инсульта она ухаживала за ним ещё 17 лет. Мир этого не знал. Стихов об этом нет…

Но ее новые стихи появились. И в них был голос матери, дочери, жены, невесты… Рахиль Баумволь пережила своего мужа Зяму Телесина на четыре года.

Поздравляя Рахиль Баумволь с днем рождения в 1999 году, за год до ее ухода, редакция «Новости недели» опубликовала одно из стихотворений из ее цикла о своей вечной боли – об ушедшем Зяме Телесине.

Об этих стихах там написано очень точно: «каждая буковка плачет о потере единственного ее человека, светится любовью и тихой печалью».

Рассказ о Телесине впервые опубликован в израильской газете «Новости недели» (приложение «Еврейский камертон», 14.7.2011).

Примечания

[1] Материалы для этого сборника были набраны Львом Гуревичем и по просьбе Р. Баумволь пересланы мне. После внесенных мною правок и замечаний рукопись была передана автору, кое-что, с разрешения Р.Б., использовано мною для настоящего очерка, но на момент его написания сборник не издан.

[2] В архиве Рахили хранилось письмо, датированное 5.7.1944 г. Оно было отправлено Телесину в редакцию газеты «Призыв Родины» (Переписывая, ничего не исправляла – Ш.Ш.): «Очень тяжело писать по поводу смерти нашего милого и скромного Элички, но ничего не поделаешь. На войне смерть неумолима. Перед началом нашего артнаступления в районе Гороховище – Эля выехал на огневые минометчиков. 21 июня немец открыл убийственный огонь и осколок снаряда ранил Элю в правое бедро. Рана была тяжелая и смертельная. Прожил он в полубессознательном состоянии около суток и умер от газовой гангрены 22.6.44 г. Похоронен на южной окраине дер. Залье, Полесской обл., на западной опушке леса, около кустарников, рядом с бойцом Овсяниковым. На досточке надпись: Погиб в боях за Родину 22.06.44 г. рядовой Илья Шоломович Каган. Я (сделал) здесь приписку, когда посетил могилку: «Прощай, друг, писатель Белоруссии». Мне повезло: при переезде я столкнулся с его штабом и взял его бумажник и таким образом получил возможность написать Вам и в Москву – Шустерману и выслать некролог в Союз Сов. пис. и Евр. Антифаш. Комитет и его сестре в Омск.

Отныне я спокоен, что выполнил долг перед другом до конца. Не пришлось ему повидать свой родной Минск. Но сожаления наши ему уже не нужны. Будьте вы живы и здоровы. Жму руку. Роберт Августович Джордж».

[3] В советских библиотеках время от времени вырезали из книг, сборников, энциклопедий, учебников, журналов, газет фотографии, имена и материалы авторов, впавших в немилость.

[4] Сикоморус (латин.), шикма (иврит) – огромное дерево с толстым стволом и раскидистыми ветвями.

[5] Еврейская народная песня «Ойфн припечек брент а фаерл».


К началу страницы К оглавлению номера

Всего понравилось:0
Всего посещений: 2105




Convert this page - http://berkovich-zametki.com/2011/Starina/Nomer3/Shalit1.php - to PDF file

Комментарии:

прохожий
город, та же самая - at 2011-12-06 19:55:31 EDT
не знаю уж насколько существенное "дополнение"

песни на стихи Телесина в советское время входили в репертуар Зиновия Шульмана и Биньямина Хайтовского ("майн эйникл"), а в израиле их исполняла Хава Альберштейн ("блэтерфал")

спасибо за статью!

Ирина Розенцвайг
Кирьят Ям, Израиль - at 2011-11-06 10:07:56 EDT
Дорогая Шуламит Шалит!Какое счастье, что на свете есть Вы!!! Я долго не могла собраться с мыслями, чтобы прочувствовать Вашу замечательную работу-рассказ о таких больших творческих и, просто людях,- Рахили Баумволь и Зяме Телесине.Я давно восхищалась ею, как переводчицей, но только Вы сумели открыть нам поэтические и глубочайшие души этих людей.Спасибо Вам, Шуламит, что Вы несете Свет нам,-так хорошо, когда можно углубиться в нашу историю и познакомиться с интереснейшими рассказами о нашей культуре, от которой мы были отрваны на долгие годы! А ,когда ещё можно поделиться этими рассказами и почитать вместе с Другом,-это просто Радость и Счастье !,-которые Вы подарили нам в чудесный праздник Суккот! Спасибо! Здоровья исчастья Вам и Вашей семье и много много сил для Вашего Творчества! С глубочайшей симпатией-Ирина и Борис
Виталий
Бат-Ям, Израиль - at 2011-10-15 12:40:58 EDT
Кому: Шуламит Шалит
От кого: от Виталия Растроганного

Не передать никакими словами
Сонм впечатлений, рождённых рассказом.
Как же мы счастливы быть рядом с Вами,
Впитывать жизнь эту ухом и глазом.
Жизнь двух не-о-быкновенных людей,
Жизнь-камертон, по которому сверить
Хочется жизнь и свою и детей.
И после этого в Лучшее верить.

Геллер Лидия
Нацрат- Илит, Израиль - at 2011-10-15 01:26:18 EDT
Прекрасная статья о двух еврейских поэтах,глубокое
литературное исследование их творчества и вместе с тем
интересный рассказ об их жизни, о времени, о нашей
общей жизни тоже.Очарование их поэзии и наша сопричастность
к их творчеству благодаря этой статье.
Браво, Шуламит,спасибо !

Нинель, Евгений
кибуц Эйнат, Израиль - at 2011-10-12 21:30:46 EDT
Вроде бы многое про Рахель Баумволь и Зяму Телесина знаем, даже были знакомы с ними и Юлиусом, но когда читаем эти два очерка, то как-то по-иному, по крупному видим этих поэтов. И это меняет картину, когда видишь все целиком, тем более, если их обоих вместе.
Удивительно, как Рахели, в общем довольно жесткой в оценках, удавалось писать такие мягкие, нежные строчки, как в "Сказке, тающей в воздухе". Повидимому, жесткость была формой, а сутью - доброта и любовь, иначе такие теплые стихи не могут получиться. И это, несмотря на такую трудную судьбу и испытания, которые выпали на их долю.
Спасибо, Шуламит!

Шуламит Шалит
- at 2011-10-12 11:39:01 EDT
Спасибо за все отзывы, а госп. Л.Фляту и за замечания. Оба правильные. Об учебе Баумволь и Телесина написано со слов самой Рахили Баумволь. Смею предположить, что студентам, а затем и выпускникам произносить "еврейское отделение 2-го МГУ" было просто легче и проще, чем "Еврейское литературно-лингвистическое отделение» (ЕВЛИТЛО) Московского пединститута имени А.С. Бубнова". Из интернета: "Реформа высшего образования, проводившаяся в СССР в 1930-е годы, напрямую затронула 2-й МГУ. Его было решено разделить на три самостоятельных вуза: Московский педагогический институт, ставший правопреемником 2-го МГУ (ныне МПГУ)…" Так как вышеназванное евр. отделение открылось именно в МГУ, то хотя его вскоре "отпочковали" в тот самый ЕВЛИТЛО, прежде чем закрыть вообще, возможно, и из чувства протеста студенты продолжали себя называть выпускниками 2-го МГУ... И Р.Баумволь и Ю.Телесин читали мой очерк до его публикации, но на неточность в названии вуза не обратили внимания. Сейчас на мой вопрос Юлиус Телесин написал мне так: "В статье Флята копия фотографии 8-го выпуска ЕВЛИТЛО мос.гос.пединститута сделана с НАШЕГО экземпляра фотографии (он у меня, естественно, сохранился). Так что это фото вроде бы должно было постоянно напоминать родителям точное название их учебного заведения! Тем не менее, в их устах оно запросто могло прозвучать как-то иначе". Я еще раз благодарю за замечания и буду благодарна нашему главному редактору Евгению Берковичу, если он внесет в текст точное название вуза. Всего доброго господину редактору и всем читателям и с праздником Суккот!
Люба Гиль
Беэр-Шева, Израиль - at 2011-10-04 18:31:21 EDT
Дорогая Шуламит!
Ваше повествование о Поэте утонченного лирического дарования,Рахиль Баумволь, и о её избраннике и верном на протяжении 65 лет супруге, прекрасном Поэте, Зяме Телесине,
завораживает, течет как рассказ, который хочется слушать и
слушать... СПАСИБО ВАМ!
Шана това! Гмар хатима това! - Вам, Вашей семье и сыну
Ваших,светлой памяти,неповторимых героев, Юлиусу Телесину.

Флят Л.
Израиль - at 2011-10-03 08:46:41 EDT
О поэтах Р. Баумволь и З. Телесене (по отдельности и вместе)написано не так уж мало. И остается радоваться, что их не забывают и надеяться: напишут еще не раз.
А теперь пара уточнений.
1.К примечанию 2. В Минске творил Эли КАГАН (не Коган), тот самый, которого арестовали в мае 1941-го вместе с З. Аксельродом, но который чудесным образом избежал расстрела при эвакуации следственной тюрьмы 6 июля.
2. В "ЗАМЕТКАХ" имеется фотосвидетельство, что юные поэты
учились не в МГУ, а в МГПИ им. А. Бубнова

Леонид
Израиль - at 2011-10-01 09:55:27 EDT
Потрясающие герои, потрясающий рассказ о них. Я ещё в той жизни боготворил Рахиль Баумволь. Её потрясающие афоризмы, её детские и взрослые стихи вызывали восхищение. И очень поздно узнал, что она жила тут, не так уж и далеко. Спасибо Шуламит Шалит за этот гимн двум ушедшим поэтам. Светлая память им! И почётное место в наших сердцах!
Игрек
- at 2011-10-01 06:28:14 EDT
Какие яркие люди!
Спасибо автору.

Маша Кац
- at 2011-09-29 17:27:47 EDT
Как всегда, трогательно, свежо и интересно. Спасибо!