Альманах "Еврейская Старина"
2011 г.

Елена Бандас

Школа выживания на перепутьях истории

Смычками страданий

На скрипках времён…

Михаил Светлов

Двадцать лет назад, в поисках человека, способного починить гитару, познакомился Марк Эльснер, житель посёлка Зихрон-Яков, что в предгорьях Кармеля, с моим отцом. Марк – скрипач, художник, архитектор, бывший заключённый ГУЛАГа и фронтовик, родившийся в Польше, и Лев, в прошлом – штурман морской авиации, технолог и конструктор на фабрике щипковых инструментов, игравший в оркестрах на скрипке, трубе, саксофоне, мандолине и домре, выходец из Белоруссии и ленинградец – находили темы для бесед, вплетая в них сюжеты собственной жизни. Если принять во внимание, что евреи оказались в Белоруссии и России в результате нескольких разделов Польши – собеседники были, по сути, земляками.

История Марка могла бы лечь в основу фильма с динамичным, стремительным развитием событий. В реальности же – люди, оказавшиеся актёрами поневоле, пытались в муках совладать с больной фантазией сценаристов и режиссёров.

Я давно уже думала записать, со слов Марка, всё, что он готов был припомнить. Вернёмся же, вместе с рассказчиком, к давним временам.

Адольф, отец Марка, родился в 1891 году и был потомком испанских евреев, которые носили распространённую в Испании фамилию Дуранте. На испанском слово это означает предлог – в течение, в продолжение, а на латыни – это причастие от глагола оставаться, укоренятьсято есть, укоренившиеся. Можно предположить, что некогда семья пришла в Испанию из Римской империи, осела там, о чём и говорит фамилия. Интересно, что слово – именно латинское, а не итальянское – и, значит, предки оставили империю (в состав которой с I в. до н. э. входила и Иудея) ещё до её распада в V веке, когда из латинской разговорной речи стали формироваться европейские языки, итальянский и испанский в том числе. Рассеяние евреев, начавшись ещё в результате вавилонского и греческого завоеваний, стало массовым после разрушения римлянами Второго храма, а язык испанских евреев, ладино, получил, видимо, название от местности Лаций и её языка – латыни (“latina”), с чередованием согласных в корне.

На тысячу лет укоренились Дуранте в Испании, и их потомки в ХХ веке знали, что в суровые времена инквизиции семья вернулась в Италию, в покинутые предками края. Мятежная Иудея, которую римские победители Бар-Кохбы назвали Палестиной, пережила к тому времени крестоносцев, и вот-вот завоевателей-арабов должны были сменить турки- османы.

К концу XIX века Дуранте из Италии перебрались в Галицию, которая входила в состав Австро-Венгерской империи. Фамилию слегка изменили, придав ей немецкое звучание – Дорентер. Официальные документы отца в начале XX века были выписаны на фамилию Эльснер фальсе Дорентер. В поколении детей осталась лишь новая её часть – Эльснер. Но в семье помнили об испанских корнях рода: двоюродный брат Марка, Ицхак Дорентер, электротехник, чудом сумевший бежать из концлагеря в Германии, рассказывал, что его глубоко верующий отец в канун каждого Судного дня собирал семью, проклинал Испанию и наказывал детям никогда не ступать на её землю. Видимо, надеялся на гостеприимство иных земель. Марк услышал эту историю от Ицхака, встретив кузена в Америке после войны.

В годы Первой мировой Адольф Эльснер служил в австрийской армии, попал в русский плен в районе Одессы. Поразив начальство каллиграфическим почерком, был принят на работу в контору для оформления документов. В 1919-м вернулся домой с годовалым сыном и женой, 24-летней красавицей-шатенкой Бертой, в девичестве – Бейзер. Она умела и любила плавать, но Адольф сумел её убедить, что с ним, в польском городке, ей будет лучше, чем без него – на берегу сверкающего моря, распахнутого перед дюком Ришелье и платанами Приморского бульвара.

Супругам Эльснер и их сыновьям Генеку (Евгению), родившемуся в 1918 г., Марку (в детстве – Мундек, родился в 1923 году) и младшему Нунеку (1925 года рождения) принадлежали две комнатки и кухня в одноэтажном доме на четыре семьи, на окраине городка Новы-Сонч – в той области Польши, что называется Галицией, в Западных Карпатах. В квартире по соседству жили сестра отца Хелена с мужем, Яковом Кляфтером, и шестеро их детей; с одним из них, Хенеком, двоюродным братом, старшим на год, Марк был в большой дружбе.

Железнодорожный мост через реку Дунаец в городе Новы-Сонч. 1938

Слева направо: Марк, Нунек, Хенек

Реки Дунаец, приток Вислы, и Каменица, впадающая в Дунаец, с их небыстрым течением и зелёными берегами, поили, кормили и радовали тридцать тысяч горожан, значительную часть из которых составляли евреи. Молодёжь изучала иудаизм и иврит в сионистских организациях Акиба, Гордония и Шомер-ацаир, коротая там досуг, общаясь и готовясь к переезду в Палестину. Некоторые сумели оставить Польшу вовремя, и Марк встречал иногда земляков здесь, в городах Израиля.

Адольф владел магазинчиком кошерной говядины. Берта освоила идиш, и родители говорили друг с другом на этом языке, а с детьми – на польском. Жилось трудно, но всё же старшие ребята получали платные уроки скрипки. Марк начал играть в шесть лет – музыка не стала его специальностью, но он полюбил её навсегда. Мальчишек отдали в польскую гимназию, хотя в городке была и частная, не всем доступная, еврейская гимназия, с преподаванием всех предметов на высоком уровне на двух языках – польском и иврите. А Марк, постигая в гимназии рисунок и графику, латынь, немецкий и математику, вскоре стал давать частные уроки, оформлять выставки – это позволило ему самостоятельно оплачивать музыкальные занятия и помогать семье. За год до войны ученики раз в неделю приходили в гимназию в форме скаутов – их обучали военному делу.

2 сентября 1939 года, когда немцы на западе уже перешли польскую границу, к Марку и Хенеку прибежал однокашник: старшеклассников двух гимназий завтра вывозят на Восток, придти надо в военной – как на учениях – форме, без вещей, с сухим пайком. Семья сомневалась. Что делать? Старший, Генек, учился химии, философии и немецкому в Краковском университете. Разлучить детей? Решающим оказалось слово Берты, одесситки и реалистки, опыт прошлого не внушал ей оптимизма (Исаак Бабель в рассказе «Еврейский погром в Одессе» показывает, о чём идёт речь). Мать наполнила снедью рюкзачок сына и напоследок сунула туда и лёгкое одеяло. Взрослые проводили Марка и Хенека в неведомый путь, в самостоятельную жизнь. Двух лет не хватало Марку до окончания гимназии.

Ребята покидали захваченную фашистами Польшу – так впервые судьба оберегла их и подарила шанс на выживание.

Группу гимназистов, около пятидесяти человек, встречал сержант польской армии. Перед ним стояла задача сохранить жизни этих шестнадцати-семнадцатилетних мальчиков до того дня, когда они смогут участвовать в боях. Пока же они оставались неприкосновенным воинским запасом. Строем пошли к станции железной дороги, выехали в направлении Львова, но у станции Бжежаны высадились – это была польская территория, пограничная с Румынией. Разместились в школе, спали прямо на полу. Две недели ждали развития событий.

Немцы неудержимо приближались, и сержант ночами повёл группу в школу пограничной Городенки. Кроме Марка и Хенека, евреев среди них не было, но это не мешало дружеским отношениям гимназистов. Марк помнит талантливого Ромуальда Цабая, ставшего после войны писателем. Запомнился и приятель по имени Доминик, а другие имена, за давностью лет, в памяти не сохранились. Еврейскую гимназию из Польши, видимо, не эвакуировали – те дети не считались резервом польского войска. Они, скорее всего, погибли: в стране, поделенной по договору между двумя диктаторами, пути к спасению могли найти только жители восточной зоны. Это была небольшая гимназия, в ней училось примерно двести ребят. Выжил ли кто-нибудь, кто мог бы передать имена остальных иерусалимскому музею памяти Яд ва-Шем?

Ночью перед намеченным переходом румынской границы послышалась стрельба и двор школы заполнили люди в чужой военной форме – в Восточную Польшу вошли «русские». Гимназисты в своих учебных мундирах походили на солдат, им запретили покидать территорию. «Мы теперь – пленные», – сказал сержант. Задержалась бы чуть Красная армия – и группа успела бы оставить Польшу.

Ребят увезли в городок Волочиск на старой (до 1939 года) русско-польской границе, а затем перевели на советскую сторону – в колхоз Подволочиск. Там, в импровизированном лагере, содержали 20-30 тысяч пленных – всех, кого на присоединённых землях застали в форме польской армии. Разместили в чистом поле в конце сентября, ночами было холодно, но дожди ещё не зарядили. Спали на земле Марк, Хенек и сержант, укрываясь одним на троих одеялом, которое успела вложить в рюкзак Берта. Первые три дня еду не выдавали, выручали остатки домашней провизии.

Наконец, 9-10 дней спустя, приехала специальная комиссия – и гимназистов, разобравшись, посадили в грузовики и отправили обратно в Волочиск. А сержант остался в лагере военнопленных. Марк с тех пор ничего о нём не слышал. Судьбы польских офицеров в «русском плену» и по сей день подчас не известны. Так, у будущей жены Марка (урождённой Соломончик) была тётя Алиция, а её мужа, врача, мобилизовали как офицера польской армии. Знали, что он попал в русский плен, только следы его навсегда потерялись. Врачами среди польских офицеров, говорит Марк, обычно были евреи.

В Волочиске ребята из группы разбрелись кто куда. Многие поляки вернулись в оставленные дома, под родительский кров. Марк и его кузен оказались без денег и пристанища. Где преклонить голову? Пути назад не было – родные края захватили немцы. В тот вечер, в канун еврейского нового года, решили пойти в синагогу, в надежде найти место ночлега. Расчёт оказался верным – одна из семей выручила, пригласила в дом. Наутро на попутной машине отправились во Львов – там жила тётя, родная замужняя сестра отца, по фамилии Фукс. Однако в квартире по знакомому адресу встретила их чужая женщина – господин Фукс к тому времени сменил жену. Парней пустили переночевать, а назавтра помогли найти комнатку, где можно было остановиться.

Львов был занят русскими. Братья чувствовали себя потерянными, одинокими. Написали домой, что хотели бы приехать. Но ответ предостерегал – «не возвращайтесь, пока не дадим знать». Родители решили отправить в помощь братьям старшего сына (может, только под этим предлогом они и могли спасти Генека, который ни в какую не хотел оставить родителей на произвол непредсказуемой судьбы). Польскую территорию от советской отделял мост через реку Сан, приток Вислы. Получить пропуск на переход границы было практически невозможно. Мост тщательно охраняли, вышагивая вдоль берега, по одну сторону реки – немецкие солдаты, по другую – часовые Красной армии. Генек, который по случаю дальней дороги позаимствовал у младшего брата велосипед, улучив момент, когда немецкий солдат повернулся спиной, на полной скорости рванул через мост и, подлетая к часовым на противоположном берегу, закричал: «Не стреляйте!» Обошлось без выстрелов, но велосипедиста тут же взяли под стражу за нарушение границы… Воскресным утром длинную колонну нелегалов вели по Львову, обещая вскоре всех освободить. Генек почему-то не верил посулам. Незаметно ускользнув из-под охраны, он прибился ко встречному потоку поляков, которые шли к церкви. Как потом оказалось, каждый из его товарищей по несчастью вместо желанной свободы получил три года тюрьмы. Не напрасно родители полагались на своего храброго, умного, находчивого сына!

Генек разыскал своих братьев. Места для третьего постояльца в комнатушке не выкраивалось. Но Львов уже бомбили, и ребята, поступив на работу по разборке завалов, нашли уцелевшую в одном из разрушенных зданий комнату. А потом управление города предложило им ещё более комфортное жильё, в другом разрушенном здании, принадлежащем костёлу. Комнату рядом с ними получили дантист с женой, тоже – евреи, беженцы из оккупированной немцами части Польши.

Теперь подумали друзья о профессиональном росте. Зима была на носу, люди запасались дровами. Купив не задорого пилу и топор, троица взялась за дело – двое пилили, третий колол. Особенно везло в ресторанах: там, кроме оплаты, перепадал ещё и обед. В их убежище была печка, и каждый раз одно заработанное брёвнышко приносили они домой, что было ценным подспорьем, ибо зима выдалась холодной. Обзавелись хозяйством: купили посуду, два одеяла, одежду. Хватало и на продукты, за которыми повсеместно стояли очереди.

Однажды, работая в подвале одного из домов, познакомились с Гиной, дочерью хозяйки; они с Генеком симпатизировали друг другу. На всякий случай, дали Гине свой польский адрес – может, судьба ещё сведёт!

Строки Сталинской конституции сияли золотыми буквами на стендах. Беженцам, особенно молодым, предлагали советское гражданство, возможности учёбы и трудоустройства. Кто-то соглашался, получал паспорта. Другие прислушивались к рассказам вполголоса о коллективизации и голоде. Семья Эльснер знала об этой стране не понаслышке: родители Берты по-прежнему жили в Одессе, а сестра, поселившаяся в Сибири, ещё в 1928 году приезжала в Польшу. Но с 1929-го переписка оборвалась, как отрубило – будто на той земле ввели тюремный режим. Вновь оказавшись на судьбоносном распутье, старший брат решил новое гражданство не принимать, опасаясь чуждой власти над своей жизнью. Только считанные среди многочисленных беженцев-евреев во Львове рискнули получить «пурпурную книжицу».

К братской коммуне в марте 1940 года присоединился земляк из организации Акиба – классный, несмотря на его 18 лет, столяр – Самек Энгельгард.

Вскоре выяснилось, что не только советская страна заинтересована в новых гражданах, но и Германия мечтает вернуть своих. В город Пшемысль на реке Сан приехала немецкая комиссия, предлагая желающим регистрацию и пропуск – назад, в Германию.

И Марк, и Хенек, и Самек загорелись. Евгений, который уже 2-3 месяца видел немцев, хозяйничающих в Польше, повторял вновь и вновь: ехать домой опасно. Он буквально силой пытался удержать молодёжь, но эти трое всё же поехали в Пшемысль. Сотни людей стояли там в очереди на регистрацию, спали на земле в ожиданье рассвета. В 10 часов утра регистрацию внезапно прекратили. 20-30 человек отделяли Марка с друзьями от заветных ворот, когда они захлопнулись. Самек не смирился с неудачей, перемахнул через высокую ограду и – о, счастливец! – получил-таки пропуск. Ему удалось вернуться в Германию. Цена решений и иллюзий в те годы была непомерно высока: о гибели приятеля Марк узнал уже после войны. Быть может, основной целью той комиссии и было – вернуть вознамерившихся улизнуть евреев, для окончательного решения их вопроса на месте, наверняка.

Итак, получаса не хватило Марку и Хенеку для получения пропуска на родную землю, где судьба их к тому времени была предопределена. Везение-счастье снова им не изменило!

В июне власти Львова провели регистрацию жителей города. Обладатели советского паспорта спали спокойно. Патрули ходили по домам ночами, вылавливая беспаспортных. Потому братья пять ночей провели в парках, под молодой зеленью буков, дубов и клёнов, а на шестую – вернулись, решив, что опасность миновала.

Когда настойчивый стук в дверь повторился, поняли: это – к ним. Четверо из НКВД (Народного комиссариата внутренних дел СССР) распорядились взять с собой личные вещи и идти с ними. Каждый имел только небольшой рюкзак – пришлось расстаться со всем приобретённым. Собрали несколько сотен человек, разместили в бывших польских казармах, превращённых в тюрьму – не выйдешь. В основном, там были евреи – мужчины, покинувшие Польшу в одиночку: холостые и семейные, врачи, учёные, студенты. На третий день стали выяснять личные данные заключённых, а две недели спустя погрузили всех в товарные вагоны, по 60 человек в каждом, и – прощай, столица Галиции, город Львов!

Насколько своевременным стало и это вмешательство неведомой доброй силы в судьбы юных беженцев, стало ясно лишь после войны. «Немецкие войска вошли во Львов на девятый день боевых действий; вместе с ними появился в городе украинский батальон "Нахтигаль" ("Соловей"), сформированный с началом войны»… О том, что происходило с евреями Львова дальше, – читайте «Книгу времён и событий» Феликса Канделя, том 5, стр. 150 (издательство Гешарим – Мосты культуры. Иерусалим-Москва, 2006).

В вагонах сидели и лежали на полу или нарах. Поезд останавливался перед станциями или за ними, к составу приносили ведра с водой, а «удобства» люди находили на открытом пространстве у поезда. В городах никогда не останавливались. Кого, куда и зачем везут – никого не касалось. Народ почти не ведал, что происходило на широких просторах его родной страны. Меньше знаешь – крепче спишь. Много будешь знать – скоро состаришься. Слово – серебро, молчание – золото. Болтун – находка для шпиона. Моя хата с краю – ничего не знаю. Пословицы – выражение народной мудрости, которая за двадцать лет была профессионально закреплена в сознании граждан советской властью. Зарешёченное окошечко – вверху, под потолком. Ехали через Киев, потом повернули к северу. Ориентировались по Солнцу. Большой город, огни за окном, поезд просвистел без остановки, это – Ленинград. Так, почти вслепую, впервые знакомились мальчики из Польши с географией неведомой доселе страны.

Среди поляков были в вагоне и те, чьи родители эмигрировали когда-то из Польши, но так и не получили немецкого гражданства. Их, второе поколение эмигрантов, кто родился, учился и много лет жил в Германии, на 1934-36 годы отправили в Бухенвальд, а потом привезли к польской границе и буквально вышвырнули вон из страны. Когда началось вторжение в Польшу, бывшие узники, уже знакомые со всеми сторонами немецкой культуры, продолжили бег на Восток. Они рассказывали попутчикам о Бухенвальде и пели на немецком языке (Марк воспроизвёл эту песню): «О, Бухенвальд, я не могу забыть тебя, потому что ты – моя судьба…»

Немецкий еврей Герман, лет сорока, рассказывал, что бывал уже в России в годы Первой мировой: он попал в плен, и привезли его в город Медвежьегорск – «там люди во дворах медведей держали вместо собак». И вот, когда после двух недель пути, Герман вышел на перрон – он узнал тот же город, где был пленным в его молодые годы. Пришли в пересыльный лагерь, и Герман слёг. Когда на следующий день Марк пришёл его навестить, – было уже поздно, тот умер от разрыва сердца, от потрясения, уже зная, куда и зачем их привезли.

Это был тот самый Медвежьегорск, где год спустя начнётся путь в лагеря и писателя Ю.Б. Марголина, осуждённого на пятилетний срок (1940-1945) за пребывание с паспортом Палестины на территории «освобождённой» Красной армией Польши. Он провёл все эти годы в лагере 2-го Онежского отделения Беломорканала. Книга, написанная им, вышла в свет ещё до разоблачения сталинизма Хрущёвым на ХХ съезде КПСС (1956) и, конечно, задолго до публикаций А.И. Солженицына, и В.Т. Шаламова, который начал писать «Колымские рассказы» в 1954-м, а увидели они свет более 30 лет спустя, и «Крутого маршрута» Е.С. Гинзбург и других, пробившихся из немоты воспоминаний. Марголин пишет о десятках тысяч заключённых польских граждан в лагерях вокруг Онеги (Ю.Б. Марголин. «Путешествие в страну Зе-Ка», Нью-Йорк, 1952).

Марк и его товарищи по невольному, в прямом смысле слова, путешествию около двух недель провели в деревянных бараках, а затем, менее чем за день, по воде, прибыли на берег небольшого озера Ванж, в лагерь под названием Ванж-озеро, примерно на тысячу человек. Там уже были размещены русские, а новоприбывших, 150 польских граждан, поселили отдельно от них, в двух или трёх бараках. Уже на следующий день выдали рабочую одежду, пилы и топоры, разделили на группы по 4 человека. Пошли в лес, за 7 км от лагеря. Пять-шесть групп соединили в бригаду, а бригадиром поставили освобождённого, из тех, кто, отбыв срок, так и остался в этом краю. Один или два стрелка-охранника. А куда было бежать? Бригадир показал, как валить сосны, обрубать ветки, делить стволы на куски по 3-4 метра длиной, сколько выдавать «кубов». Брёвна клали рядом с одноколейкой, где не только шпалы, но и рельсы были деревянными. По этим сосновым рельсам приходил настоящий поезд, и брёвна, скреплённые в охапки, грузили и доставляли к связанному с Беломорско-Балтийским каналом Вол-озеру. Оттуда брёвна увозили на баржах, а зимой просто сбрасывали на лёд. Тогда на озере громоздились высоченные горы пиленого леса, которые в мае, в пору таяния, обрушивались в воду, после чего их транспортировали к каналу – баржами или сплавом, и дальше, в любую точку страны.

Марк в лагере Ванж-озеро. Сентябрь 1940. Фото из личного дела (размер 2х3)

95 % привезённых в лагерь польских граждан составляли евреи. В группе, где работали Марк и его братья, четвёртым был поляк, Томчук. Он когда-то просидел шесть лет как коммунист в польской тюрьме, с началом войны перешёл советскую границу и за нелегальный её переход получил три года тюрьмы. Не было часа, когда бы он не проклинал тот «рай», к которому всю жизнь стремился, и создателей этого рая.

Стояли белые ночи. Солнце опускалось к горизонту, не закатываясь за него, и через пять минут вновь начинало движение к зениту. Светлые сумерки позволяли, лёжа на нарах, читать те немногие книги, что были взяты с собой, вместе с самым необходимым.

Не оставляла тревога об оставленных в Польше близких, и братья дважды написали письма Нунеку – на адрес Гины, во Львов, поскольку переписка напрямую с Польшей была невозможна. Почту контролировала военная цензура, много ли напишешь? Только главное: живы, здоровы. Спасибо надёжной посреднице – два письмеца пришли и от Нунека. В день его пятнадцатилетия, 22 мая 1940 года, он тоже сообщил: всё благополучно, надеется следующий день своего рождения праздновать вместе с братьями… Марк предполагает, что Гину постигла судьба остальных евреев Львова. На том переписка и оборвалась.

Утром, получив кашу с чаем, шли в лес, в семь уже приступали к работе. Бригадир задавал норму, выполняли же её обычно лишь на 50-60 %. Делать больше никто не заставлял, но и питание, в пропорции с «кубами», уменьшали. Наконец, бригадир подозвал Генека и объяснил ему секрет выживания. «Вы стараетесь, – сказал он, – работаете много, но всё равно норму не сделаете, зря себя убиваете. У нас в России так: я вам записываю норму, ваша группа получает бонус – махорку. Потом отдаёте её мне». Махорка была денежным эквивалентом, её можно было обменять на продукты, которые иногда получали в посылках русские заключённые (польским евреям посылать продукты уже никто не мог). Теперь группа выполняла норму регулярно на 102-103 %, более высокая производительность могла бы вызвать подозрения. Бригаде выдавали полную пайку, а бригадир питался сахаром, маслом-салом и колбасой.

После работы, около шести вечера, возвращались. Старший, Евгений, получал хлеб для всей бригады, из расчёта 350-400 грамм на человека. На обед – суп из рыбы и картошки. Хлеб сразу не съедали, делили на порции, брали с собой на работу – на протяжении рабочего дня было три перекура по 15 минут, ломтик хлеба помогал заглушить голод. В бараке среди польских евреев – «западников» – не было случаев воровства хлеба или немногих сохранившихся в личном владении вещей. Две-три собственных рубашки, не более, не могли стать подспорьем для обмена на продукты. В бараке не слышно было ругани, споров из-за места. Люди проявляли терпимость, ладили друг с другом. Не было того «расчеловечивания», о котором писал прошедший другие карельские лагеря Ю. Марголин.

С наступлением зимы выдали ватные брюки и ватники (бригадирам и стрелкам – ещё и валенки). Заготовка леса продолжалась в любую погоду, под снегопадом, не редко – в 20-градусные морозы. Обувью были чуть выше щиколотки брезентовые ботинки на резиновом ходу, в них заваливался снег, они быстро промокали. Вернувшись, сушили у печки рабочую одежду – сухой, на перемену, не было. Дважды в неделю ходили в баню.

Общение с товарищами скрашивало нелёгкие будни. Врачи и в лагере были незаменимы, оказывая людям квалифицированную помощь.

Сосед по бараку однажды пробормотал что-то на латыни. Генек подошёл, разговорились. Оказалось – ксёндз из западной Польши, его направили для какой-то помощи коллегам в восточной её части. Там-то и «замели» ксёндза как служителя культа и мракобеса. В лагере он род своих занятий не афишировал, но братьям Эльснер доверился.

Вместе со всеми работал в лесу художник Аба Фенихель. Он привёз с собой запас бумаги и делал углём прекрасные рисунки. Прослышав о них, начальство у него рисунки отобрало, строго-настрого запретив это занятие – боялись документальных свидетельств о том, что следовало надёжно укрыть от глаз человечества. Однако, по просьбе одного из начальников, Аба написал его портрет и даже получил гонорар.

Однажды, уже после войны, Марк прочёл статью о художнике в польской газете, там же был помещён и его рисунок – стало ясно, что Аба уже в Израиле.

Всем в лагере казалось, что советские власти преследуют в Польше именно интеллигенцию – офицеров и специалистов, что народ хотят обезглавить.

За работой и разговорами братья Эльснер, знатоки польского и немецкого, быстро осваивали русский. Таким образом, лагерь преподал им третий, после истории с географией, предмет.

В начале 1941 года всю польскую группу решили перевести в другой лагерь – кроме Марка. Впервые в жизни он почувствовал себя совсем одиноким. В ответ на протесты его, непокорного, заключили на ночь в карцер – в холодную комнату, внутреннюю тюрьму. А наутро не отправили на обычную работу в лес – возможно, вспомнили о законах, ведь Марку было только 17. По правилам, запрещалось использовать труд несовершеннолетних на лесоповале. Шёл он теперь по утрам в стоящий неподалёку барак для бригадиров, убирал-чистил, заготавливал дрова для печки, а когда бригадиры возвращались после работы – обедал с ними. В их рационе были и яблоки, и морковь, и помидоры, и даже мясо. Теперь уже не надо было проходить ежедневно по 14 км пешком в любую погоду, да и питание позволило немного окрепнуть.

Через два месяца, в марте, Марку удалось воссоединиться с братьями в центральном лагере Вол-озеро, в административном центре всего района, откуда распределяли между отдельными лагерями лекарства и продукты.

В лагерной аптеке главным фармацевтом был еврей из Ленинграда, Грулёв, осуждённый на 10 лет в 1937 году, – невысокий, с удлинённым лицом, страстный меломан; он и сам сочинял оперетты в стиле Штрауса и Легара, был дирижёром организованного им в лагере симфонического оркестра – опасный, словом, для государства тип. Наверно, ввиду избыточной его творческой активности, перебежал кому-то из коллег дорогу.

Грулёв относился к Марку, как к сыну. Прослышав, что парень играет на скрипке, он не только взял его к себе в аптеку на развешивание и упаковку порошков – но, выдав инструмент, включил в состав симфонического оркестра. Около тридцати прекрасных музыкантов репетировали, раз или два в месяц давали в большом зале лагеря концерты классической музыки, а однажды, при участии певцов, поставили оперетту, написанную самим дирижёром. Успех был грандиозным! Марку же казалось, что эта безмятежная гармония не слишком соответствует моменту.

Евгения зачислили в бригаду, развозившую по окрестным лагерям продукты. Зимою, по замёрзшему озеру и заснеженным дорогам, на санных поездах отправлялись в экспедицию на 2-3 дня. Добирались и до женских лагерей – ко всеобщей радости.

Хенек пилил брёвна для погрузки на поезда.

В этом центральном пункте многие заключённые работали на административных должностях, в конторах, – врачи, бухгалтеры, геологи… На вопрос о приговоре отвечали одинаково: 58-я статья, 10 лет (осуждение за агитацию, пропаганду, недонесение… – только скажи, что за границей, у классовых врагов, картошка крупнее или самолёты быстрее!).

Был среди прочих пятидесятилетний геолог, русский человек, гражданин СССР, который за время работы в лагере собрал богатую коллекцию минералов. Она стала смыслом его подневольной жизни, позволяя чувствовать себя личностью, специалистом, увлечённым и работящим, даже там, где стремились перечеркнуть всё, чем он жил прежде.

Дружили Эльснеры с двумя черкесами с Кавказа. Один, лет двадцати шести, был обвинён в участии в белогвардейском движении, хотя в годы Гражданской войны был пятилетним ребёнком. Второй, шестидесятилетний, работавший на расфасовке продуктов, полюбил братьев, рассказывал о Кавказе, даже подкармливал иногда.

Марк, Евгений и Хенек жили вместе, в бараке на 60-70 человек. Нагретый дыханием воздух, по законам физики, поднимался вверх. Поэтому всюду можно было расположиться с комфортом: и на верхних нарах, в тепле, где, правда, с потолка на спящих падали полчища клопов, и на нижних, где было холодно, зато запас крови сохранялся в организме в полном объёме.

Почему поляков перевели в этот лагерь, где режим был щадящим? Вершители лагерных судеб пожалели нищих беженцев, попавших из огня да в полымя? Кто-то подумал о неизбежном моменте истины, когда придётся ответить за каждого чужестранца, без вины виноватого? Понадобились начальству зеки усердные и добросовестные – и оценили они польских евреев, чтобы могли они себя достойно проявить на подобающей зоне? Нет, конечно. Просто снова – улыбка судьбы, слепой случай, ибо стояли по озёрам и лесам Карелии другие лагеря, где люди всех возрастов и наций затемно, в любую погоду, мерили километры, с пилами и топорами на плечах, на пути к высоким заснеженным соснам. Новый фараон нашёл губительный для страны способ использования бесплатного каторжного труда для освоения природных богатств, для строительства на бескрайних просторах.

И вдруг начальство лагеря забеспокоилось, засуетилось. Связи с внешним миром у зеков не было никакой, но стало ясно, что Германия, продолжая свои победные марши, вторглась, наконец, и в СССР. Лагерь находился в районе, пограничном с Финляндией, тогдашней союзницей Германии. Возникли опасения, что финны захотят взять реванш за нападение советских войск в Русско-финскую войну 1939 года.

Лагерь эвакуировали летом 1941-го. Сотнями людей были забиты трюмы больших барж. Русские очень боялись, что их не успеют вывезти, что для них не найдётся места – и тогда их расстреляют или утопят. Ходили упорные слухи, что при поспешном отступлении советских войск из Львова были расстреляны заключённые тюрем, в том числе – и многие поляки, арестованные только потому, что они оказались в восточной, советской зоне Польши. Вполне возможно, среди них были и те, кого в колонне нелегалов вели вместе с Генеком по Львову ранней осенью 1939-го, обещая скорое освобождение. К лету 1941-го трёхлетний срок их заключения ещё не истёк.

Страх быть погубленными в трюмах и потопленными в реках и озёрах тоже был основан на слухах, подтверждённых очевидцами гораздо позже. В потрясающем документе эпохи, в «свидетельстве о без вести пропавших», Вениамин Додин, который провёл в тюрьмах, лагерях и ссылках 14 лет, начиная с его 16-летнего возраста, – бесстрашный очевидец и блестящий рассказчик, пишет о замурованных в трюмах нефтеналивных танкеров «окруженцах» (бойцах, сумевших вырваться из вражеского кольца) и зеках, которые после 8 месяцев плавания от Баку до Куйбышева, без еды, питья и воздуха, «превратились в месиво человеческих останков»; о затопленных в Амуре баржах с заключёнными; о «растёртых в пульпу» зеках из трюмов под Архангельском. «Система требовала человечины». (В.З. Додин. Бакинский этап. Токио. 1991; Тель-Авив. 2000).

Возможно, это был ещё один счастливый билет для братьев Эльснер: они не пропали без вести на одной из пересылок.

Вол-озеро было связано с Онежским, и плавание эвакуированных заняло 6-7 дней. Раз в день поднимались из трюма, получали обед и 400 грамм хлеба. Сотни человек пользовались несколькими гальюнами на палубе. (Ю.Б. Марголину и его сотоварищам на барже приходилось труднее).

Их высадили на восточном берегу Онеги. Несколько дней шли пешком в Каргопольский район, после чего людей распределили по разным лагерям. Марк потерял следы Грулёва и музыкантов, пришлось расстаться и со скрипкой – живым, чутким голосом, напоминавшим о доме и детстве.

Увлечённый геолог нёс с собою около 15-20 кг камней, всю коллекцию. На уговоры Марка расстаться с нею отвечал: «Это – моя жизнь». Так и шёл из последних сил, пока не упал на дороге. Непрожитые годы – расплата за увлечённость не ко времени. Ни камней, ни жизни…

Из прежнего административного лагеря в новый, на 600 человек, попала только польская группа. Основной контингент составляли здесь уголовники. С поляками они в контакты не вступали – отобрать там давно уже было нечего.

Очищали берега и русло реки, по которой летом сплавлялся лес. Нормы не получали никакой. И еды – тоже. На весь лагерь полагалась одна полулитровая банка масла в день, хлеба на каждого – грамм по двести, жидкий суп с намёком на зёрна крупы и с какой-то травкой. Начался голод. Откладывать впрок было нечего, приходилось присматривать за полученным хлебом. Люди были взвинчены, тревожны. Уже после двух месяцев в лагере от недостатка пищи и витаминов кожа у братьев покрылась незаживающими язвами.

В августе наступил черничный сезон, бригаду иногда направляли с корзинами в лес на сбор ягод. Но протянуть на таком питании сколько-нибудь долго было невозможно… Невольники совсем было отчаялись – надвигалась вторая лагерная зима, а они уже осенью едва держались на ногах.

Но в октябре 1941-го пришла неожиданная радость, надежда на избавление: польское Правительство в изгнании (в Лондоне) и правительство СССР заключили договор об освобождении польских граждан из лагерей и восстановлении Польской армии для помощи союзникам (вот когда оправдало себя решение не менять гражданства). Во второй половине ноября поляков вызвали в контору, и каждому вручили тонкую папку – его личное дело, а также – удостоверение личности. Марк сохранил фотографию 1940 года, с лагерным номером. Документ гласил, что предъявитель – польский гражданин, что запрещено ему жить в больших городах и вблизи границы, место назначения – Бузулук. Была выдана как бы и зарплата за полтора года работы – на две недели вольной жизни могло хватить.

Станция находилась в нескольких километрах от лагеря, в Ерцево, куда во время войны было переведено правление Каргопольлага.

Туда братья и отправились пешком, впервые за долгое время без охраны. С ними пошли Томчук и ещё один земляк, давний товарищ по лагерю, бывший моряк торгового флота, польский еврей Зальцман. В Ерцево получили билеты на поезд, с правом выхода на промежуточных станциях и последующего продолжения пути.

Они сошли с поезда в Вологде – захотелось увидеть нормальную человеческую жизнь, купить что-то из еды. Выйдя из здания вокзала, встретили освобождённых из лагеря поляков. От них-то услышали впервые об организации Польской армии и, поразмыслив, решили, что это им по душе. Отправились в комендатуру – за разрешением и средствами на дальнейший путь. И вот пять человек стали почти полноправными гражданами, будущими солдатами польской армии, получив на имя Генека небольшую сумму денег и пропитание. Поехали в Бузулук в товарняке – пассажирские поезда были битком набиты эвакуированными, ранеными, беженцами. Страна походила на разворошённый войной муравейник. Поезд подолгу стоял, пропуская на запад составы с оружием, а на восток – заводское оборудование и рабочих, арестованных и выселенных жителей Прибалтики, особенно эстонцев.

В Свердловске Зальцман и Томчук решили задержаться, а братья, после трёх недель пути, добрались до пункта назначения. Пришли с вокзала к военному лагерю. Административное здание и большие, на 30-40 человек, палатки стояли в открытой степи. Был декабрь, и над заснеженной землёй свистел пронизывающий ветер. Медкомиссия признала ребят годными к строевой, несмотря на истощение. Ведь самому старшему из них, Евгению, было только 23, и молодость брала своё, силы быстро возвращались.

Палатку отапливали, и, хотя солдаты лежали на голой земле, они не мёрзли. Уснуть было невозможно – поляки, товарищи по оружию, разговаривали, смеялись. Темой разговоров были евреи, анекдоты о них, злобные нападки, обвинения. На вторую ночь повторилась та же история – открытый, при полном единодушии, антисемитизм. Наутро, выйдя из палатки, братья переглянулись, и Генек высказал то, о чём думали все трое: «На фронте они не будут стрелять в немцев. Они будут стрелять в нас».

– Как же, – перебила я тут Марка, – ведь в Польше, в гимназии, всё было хорошо, были друзья-товарищи? Или в гимназиях учились интеллигентные люди?

– Да, – кивнул Марк, – в гимназии было хорошо. А об интеллигентных людях мне рассказывал брат Генек, который поступил учиться в Краковский университет.

К двери приёмной комиссии вела лестница, по обеим её сторонам на ступенях стояли поляки. Когда по лестнице поднимался еврей, оба поляка на каждой ступени должны были его ударить. Когда Генек, сквозь строй, поднялся к членам комиссии, у него был подбит глаз, и кровоточило ухо. Будучи зачисленным, он первым делом организовал еврейских студентов – чтобы держались только вместе, не поодиночке.

Евреи Польши сгинули, но антисемитизм, по словам Хенека, который спустя годы вернулся ненадолго в послевоенную страну, был живёхонек. В иерусалимском музее Холокоста увековечена память 6 135 граждан, Праведников мира, которые в оккупированной Польше помогали евреям спастись, а 2 000 поляков были за это казнены. Первое число на удивление велико, а второе – к сожалению, легко объяснимо, если принять во внимание не только политику нацистов, но и обилие доносчиков.

Итак, решили братья – уходим. Через главные ворота не выпустят, пойдём через поля в Бузулук. Военную форму ещё не выдали, и ранним утром они тихо ушли из лагеря. На станции стали думать, куда ехать. Был конец декабря 1941-го. Хотелось куда-то в тепло, и Марк припомнил, что читал некогда книгу «Ташкент – город хлебный». Денег на билеты не было. Решили добираться как Бог пошлёт – между вагонами, на буферах. На станциях обходчики сбрасывали их. Приходилось ждать следующего состава. Дорога в Ташкент заняла три дня.

Там и вправду сияло солнце. Но город был переполнен беженцами из Ленинграда и других западных областей. Работу найти не могли, донимал голод. Спали на вокзале, в вагонах на запасных путях, куда приходили ночевать и уголовники.

Снова повстречали поляков – те думали уйти в соседний Афганистан, однако проводники через Памир запрашивали плату не по их средствам. И без тёплой одежды в горы не уйдёшь. Поляки посоветовали держать путь на Кавказ, где почти нет беженцев и где легче устроиться.

О присоединении к русской армии никто не хотел и думать – боялись опять оказаться бесправными чужаками, страшились беспредела и беззакония, уже бывали доходягами в лагерях, новая кривая могла и не вывезти.

Что же до польской армии, которую формировал генерал Владислав Андерс, по договорённости с премьером Польской республики генералом Владиславом Сикорским, то советское правительство не хотело увеличивать её численность сверх 30 тысяч бойцов (а только заключённых и ссыльных польских граждан в стране, по данным Л. Берия, было около 400 тысяч, и где надо – знали об их антисоветских настроениях). Для поляков не хватало ни продовольствия, ни оружия, потому договорились о переводе армии в Иран, где англичане ожидали её помощи на Ближнем Востоке. Этот перевод завершился к сентябрю 1942 года. Польско-советские отношения были сложными – в частности, и вследствие бесследного исчезновения 15 000 польских военнопленных, а также из-за проволочек, вопреки соглашениям, в освобождении уцелевших.

Интересно, что сам Андерс в сентябре 1939-го, сражаясь с немцами, был атакован и ранен советскими войсками, а затем прошёл арест, тюрьмы и допросы во Львове и в Москве. Понятна его готовность приложить все усилия для спасения соотечественников. (Материалы Польской комиссии общества «Мемориал». Н.С. Лебедева. Армия Андерса в документах Российских архивов).

Набор в польскую армию проводили не только путём призыва – принимали и добровольцев, а «излишек» поляков был свободен в выборе места проживания.

Таким «излишком» оказались и братья Эльснер. В надежде разыскать какую-то еду, они поехали поездом в Самарканд, на фабрику производства подсолнечного масла. Там продавали за бесценок прессованные плитки жмыха – массы, высушенной после отжима масла из семян. Братья надеялись, что и им сгодится этот корм для узбекских верблюдов. Но природа не оснастила их верблюжьими зубами – даже разгрызть такую плитку они были не в состоянии.

При вокзалах работали пункты выдачи денег и сухих пайков для военнослужащих. Но ведь – кто знал, как сложатся обстоятельства. Надо было подумать о завтрашнем дне. Возникла идея – в документ, выданный на пятерых, вписали единичку, чтобы получить сухой паёк и деньги на 15 человек! С таким неслыханным богатством сели в поезд на Красноводск. И вдруг на станции Коган увидели Макса – два года назад во Львове он проходил на ночлег через комнатку в разрушенном доме, где нашли приют Марк и Хенек. То-то было радости, что все живы! Решили ненадолго отлучиться, отметить событие, пока Марк купит билеты в Бухару. Вернулись, пьяные в стельку (ведь столько времени лишь чай и пили!). Поскольку Марк был трезв, он привёл всё и всех в пристойный вид. В Бухаре от вокзала шёл транспорт, конка, к дому, где жили Макс и его друг с жёнами. Друзья провели там вечер и ночь, поговорили о жизни, предложение остаться в Бухаре отвергли.

Поезд шёл вдоль персидской границы. Не оставляла мысль уйти из России в Иран, выйдя в городе Мари, в 20 км от пограничной линии. Но, по словам новых попутчиков-поляков, бывших лагерников, ещё два месяца назад переход и в самом деле был возможен, а теперь там и пулю схлопотать недолго, и в лагерь загреметь по новой.

Решили не рисковать, поехали дальше, в Красноводск, туркменский город на берегу Каспия. Денег снова было в обрез, только на два билета. Поэтому Марка завернули в одеяло, перевязали наподобие тюка и забросили на верхнюю полку. Сошло с рук!

В Красноводске милиция отметила время их прибытия, предупредила, что сроку жизни их тут – ровно три дня.

Но с Хенеком случилась беда. На станции Коган он понял, что заболевает, дальше стало вовсе худо. В больнице Красноводска определили тиф, госпитализировали больного на условиях карантина. Ни навестить, ни поговорить. Наутро заглянули братья в окно – Хенек лежал в беспамятстве. Не имея права задержаться, решили пересечь Каспий, остановиться на противоположном берегу, а затем написать в больницу. Не было и мысли разлучиться – до сих пор они были единой семьёй, делились последним, принимали вместе решения. Только взаимовыручка позволяла выйти из всех передряг на неожиданных поворотах затянувшегося пути.

Из Туркмении на Кавказ пропускали только тех, у кого там была семья. Но Эльснеры получили разрешение с подписью и печатью коменданта Самарканда (комендант верил, что поляки плывут через Каспий в пункт назначения Бузулук), потому и поднялись на борт пассажирского парохода, расположились в каюте. В шесть вечера отплыли. Ужасная буря трепала судно всю ночь. В шесть утра вошли в гавань.

От причала в столице Дагестана – Махачкале, где тоже нельзя было задержаться, отправились поездом на запад, стараясь не особо отдаляться от Красноводска, где оставили больного. Сошли на дагестанской станции Кизилюрт, а оттуда, по направлению, – в колхоз, в 20 км поездом от города. Потом – тряским грузовиком, по ухабам и колдобинам, пересекли затянутую тонким льдом речку без моста, по оси колёс в воде…– незабываемое впечатление! Колхоз состоял из одной улицы, застроенной одноэтажными, с плоскими кровлями, домами, среди обширных полей хлопка.

Комната в саманном доме, где их поселили, была просторной. Там жила супружеская чета – члены колхоза, а в другой части комнаты, за низкой загородкой, блеяли две козы. Постелили на земле одеяло, легли спать все четверо в ряд – два брата и супруги-колхозники. Чай хозяева готовили, как в Монголии, – кипяток заваривали травами и добавляли сливочное масло. После завтрака пошли собирать хлопок.

А Евгений собрался на денёк в Грозный – взять денег, сообщить Хенеку адрес. Марк ждал и день, и два, и три… Не знал, что и думать. Уголовники? НКВД? Вражеский десант? Все версии были в то время правдоподобны.

Брат вернулся лишь на девятый день. Оказывается, уже на обратном пути, на станции перед Махачкалой, он показался подозрительным вошедшему в вагон патрулю; никто ведь не знал (как в то время и сам Генек), что правительство не хочет формирования в глубине страны 400-тысячной польской армии из бывших заключённых. Задержанного обвинили в дезертирстве, отвели в тюрьму и день за днём допрашивали – почему военный аттестат выдан на 15 человек, где остальные? Удалось убедить следователя, что те не сумели выехать в Грозный, что поезда идут переполненные и что Генек возвращается в Махачкалу их искать.

Задерживаться в Дагестане братьям не хотелось: непривычная среда, языковый барьер, непривлекательный даже после лагеря быт. И вновь дорога открывала перед Марком и Евгением незнакомые города и края, и новые этнографические впечатления расширяли их горизонты. Через столицу Чечни, город Грозный, приехали они в Ставрополье, в райцентр Георгиевск. На станции подошёл к ним человек, поняв, что приезжие ищут работу. Он, агроном из казачьей станицы Незлобная, в шести километрах от Георгиевска, обрадовался возможности привезти молодых здоровых мужчин в обездоленное войной «бабье царство». Вместе они отправились в Горсовет, и приобретение колхоза было узаконено.

В станице агроном снимал комнату в большом доме, а братьям предоставили другую. Немолодые хозяева по утрам приносили постояльцам хлеб и молоко. Все три их сына воевали. Как-то одна из невесток вошла в дом и все заметили спускавшегося от её плеча вниз по блузке паука. «Плохой знак», – покачала головой хозяйка. Двумя днями позже в дом пришла похоронка.

Миновала холодная зима 1942-го. Полыхало разгоревшееся пламя большой войны. Только в боях под Ржевом потери Красной Армии составили миллион бойцов. От Москвы немцев отбросили, но они приближались к Сталинграду. Мобилизовано было всё мужское население страны призывного возраста – в том числе, и полмиллиона евреев (из общего их числа в 3 млн., в СССР). На военных заводах, эвакуированных в тыл, работали женщины и подростки. В блокадном Ленинграде в марте того года от голода и болезней умирало каждый день более четырёх тысяч человек. Страны мира захлопнули посольства перед пытавшимися найти спасение евреями, которым Англия запретила въезд в подконтрольную ей Палестину. По всей оккупированной территории СССР евреев расстреливали в первые же недели после вторжения или собирали в гетто и лагеря, где их ждала та же участь. В гетто Варшавы в условиях скученности, нехватки продуктов и лекарств пытались выжить полмиллиона. В одной только Польше было создано несколько лагерей уничтожения – Плашов, Хелмно, Бельзец, Собибор, Треблинка, Освенцим. В Праге собирали предметы быта и искусства из домов истреблённых – для создания Музея исчезнувшего народа. Праведники мира, вопреки воле или безволию правительств, спасали одиночек или тысячи, каждый по своим возможностям, рискуя кто карьерой, а кто и жизнью. До падения «тысячелетнего Третьего Рейха» оставалось три года. Ровно столько уже носило дорогами обезумевшего мира молодых ребят, выходцев из Польши.

Станичный колхоз нуждался в рабочих руках. Марк стал помощником кузнеца, а через три месяца перешёл в столярную мастерскую – уж там-то он, с его лагерной хваткой, оказался опытным специалистом. А Евгения взяли в правление колхоза. Знали их там как поляков, Марка и Женю. О фамилиях никто не спрашивал.

Марк, фото с удостоверения личности, выданного в Георгиевске, июнь 1943

Вскоре другая пара пригласила ребят в отдельный флигелёк у своего дома. С Андреем Петровичем Сониным, его супругой Марусей и сестрой Раисой их связала искренняя дружба. Впервые за годы мытарств они почувствовали себя словно в семье, и впоследствии, уже разлучённые обстоятельствами, писали друг другу. Стали своими и в станице. Марк подружился с дочкой секретаря правления, брал книги в их доме – уже и читая хорошо по-русски, а Генек нашёл общий язык со студенткой Галиной, эвакуированной из Ленинграда.

Теперь, когда появился постоянный адрес, можно было связаться с больницей в Красноводске. На третье настойчивое обращение пришёл, наконец, ответ, что Хенек поправился, а куда уехал – неизвестно. Следы его отыскались только после войны: выйдя из больницы, он, безбилетный, решил добраться до Ташкента, но его сбросили с поезда вблизи Красноводска. У железнодорожного полотна его подобрала женщина, привела в дом, выходила. Оказалась она беженкой, польской еврейкой. Поправившись, Хенек уехал в ставший пристанищем для многих поляков город Текели, близ Алма-Аты, нашёл там работу и женился. После войны жили недолгое время в Польше, пока правительство Гомулки не вынудило всех евреев уехать из страны. В 1956-м Хенек перебрался в Израиль, стал фотографом.

За год Марк с Евгением привыкли к жизни в Незлобной, которая вполне оправдывала данное ей название. Но летом 1943-го стали тревожить слухи о продвижении немцев к Кавказу. Война, от которой они четыре года назад бежали из Польши, похоже, вот-вот могла их настичь. Снова надо было спасаться, но у Генека началось обострение его давней малярии, и для побега он был слишком слаб.

Так и получилось, что однажды, когда они после обеда сидели на брёвнышке у дома, в своих военного покроя брюках, выданных колхозом, рядом остановилась машина. И немцы-разведчики, не спеша выйдя из неё, велели братьям предъявить документы. Генек сказал: «Минуточку, принесём из дома». Оставшись наедине, они приняли мгновенное решение – невозможно показать немцам документ с фамилией Эльснер. С заднего крыльца бросились в поле, и там, в высокой кукурузе, прятались до позднего вечера.

А дома выправили себе новую фамилию. Марк показал мне, как тремя штрихами, с небольшой подчисткой, он превратил немецко-еврейское – Эльснер в польско-украинское – Олесюк.

Через несколько дней в станицу вошли немцы, организовали комендатуру в красивой вилле рядом с мельницей и стали выяснять в Правлении – нет ли кого, кто знает немецкий. Есть, конечно, - вот Женя знает. И Женю вызвали в комендатуру, стали расспрашивать: “Кто такие?” – “Поляки, были русскими заключёнными, вышли из лагеря”. И стал Евгений в немецкой комендатуре переводчиком.

Евгений. Станица Незлобная, 1943

На станции Георгиевская русские военнопленные сужали железнодорожный путь, по европейским стандартам, а также тянули телефонные линии – прокладывали коммуникации. Туда привозили и переводчика. Работа у него была – на лезвии бритвы: и себя не выдать, и пленным, по возможности, чем-то помочь. По дороге на работу Генек видел, как привозили евреев на грузовиках к противотанковому рву между Георгиевской и Незлобной и там обрывали выстрелами их долгие или короткие жизни. Что Генек мог сделать, чем помочь?

Начальник комендатуры, немолодой уже немец, капитан-резервист, привечал переводчика, играл с ним на досуге в шахматы.

А комендантом полиции назначили бывшего русского пленного. Он в Киеве служил в инженерном подразделении, знал о заложенной под одно из зданий взрывчатке и, попав в плен, предупредил немцев: отступление Красной армии из Киева было столь стремительным, что осуществить взрыв не успели. Уверенные в преданности доносчика, благодарные немцы и обеспечили его карьеру, он прибыл в станицу с рекомендательным письмом для начальника комендатуры. Генек как раз играл в шахматы с капитаном и невольно узнал об истории этого назначения. Новоявленный комендант полиции боялся, что Генек расскажет его историю сельчанам, что секрет раскроется.

Тем временем был запеленгован радиопередатчик и немцы заподозрили движение сопротивления в районе Георгиевской. И вскоре переводчика вызвали в гестапо. Генек подозревал, что донёс на него именно начальник полиции, что по наводке главного полицая заподозрили в нём радиста. Перед уходом на работу он сказал Марку: «Если в обычное время не вернусь – убегай». Капитан-шахматист поехал вместе с ним в гестапо и вошёл в кабинет первым. Потом вызвали Генека и гестаповец Петерс сказал ему: «Я слышал о тебе от капитана только хорошее. Тебя оговорили из зависти. Узнаешь о передатчике – сообщи». Радиста так и не нашли.

В напряжённом ожидании работал в тот день Марк в столярной мастерской. Генек вернулся со словами: «Капитан спас мне жизнь».

А, может быть, на скрытого еврея нашёлся скрытый праведник мира?

Как-то раз станичный кузнец спросил Марка, кто он по национальности.

– Поляк, – ответил Марк.

– Поляк… А не еврей ли?

Марк непринуждённо рассмеялся в ответ.

И ещё был случай. Хозяин-столяр сказал Марку, что станичная группа армян подозревает в нём еврея. Как хорошо, – думал Марк, – что мы не в Польше. Там при первом же подозрении донесли бы, не наводя справки, без малейших колебаний. Фашисты в захваченных странах сами не могли определить еврея, если он не был в традиционной одежде. Замысел «окончательного решения» мог с таким успехом осуществиться в Европе только при участии в нём местных жителей – поляков, литовцев, украинцев… Они указывали немцам – кто еврей. Из-за них люди понимали, что бежать некуда: протянут им кусок хлеба – и выдадут полиции.

1943 год стал переломным в ходе войны. В мае была одержана победа в битве под Сталинградом, в июле выиграно танковое сражение под Курском. К августу освободили Орёл, Белгород, Харьков. Появилась надежда на свет в конце туннеля.

Осенью 1943-го, почувствовав приближение советских войск, немцы стали поспешно готовиться к уходу из Незлобной. Предлагали Генеку присоединиться – «тебя расстреляют за коллаборационизм». На двух грузовиках уходили немцы, как вдруг увидели встречные танки. Хотели было развернуться, но не успели. Танкисты, из-за поворота их заметив, разметали беглецов двумя залпами и устремились дальше, на Пятигорск.

Полутора часами ранее захватчики увели по той же дороге колонну пленных – кавказцев и азиатов, в основном. Видя мчащиеся танки, конвойные и пленные, кто был проворнее, – бросились врассыпную. Гусеницы проехали прямо по колонне, по тем, кто замешкался, – увеличив, таким образом, число защитников Родины, пропавших без вести.

В станице началась новая жизнь. Генека не обвиняли, люди рассказали, что переводчик помогал пленным. Марк был нарасхват – восстановление требовало столярных работ.

Вскоре из Георгиевска пришло мобилизационное предписание: братьев призвали в польскую армию. Это была уже не армия Андерса, но лояльная Кремлю армия имени Ванды Василевской, под командованием генерала Зигмунда Берлинга, тоже в своё время арестованного НКВД. Он, будучи военнопленным, согласился сотрудничать с органами Госбезопасности. В состав армии входила Польская пехотная дивизия имени Тадеуша Костюшко, в которую и направляли братьев Олесюк.

Теперь они согласились принять предложенное советское гражданство, распрощались с гостеприимными Сониными и поехали из Георгиевска на север, через разрушенный Сталинград. Был поздний октябрь, когда они прибыли в бараки военного лагеря неподалёку от Москвы. Польская армия нуждалась в офицерах, этот исчезнувший за годы войны слой армии надо было воссоздавать заново. Прибывающих в лагерь поляков направляли на офицерские курсы. В ноябре Марк и Генек в составе группы из 25 человек прибыли в Кострому, где проучились полгода на курсах артиллеристов.

Слушатели курса артиллеристов. Кострома. 02.02.1944

Стоят, слева направо: командир взвода лейтенант Бирнбаум, далее – фамилия забыта, Пионтковский, Штутман, Евгений Олесюк (Эльснер), Олешкув, Кшиви, Анусевич, Мазурек, Гронос.

Сидят, слева направо: Гроссвирд, Щепуха, Марк Олесюк (Эльснер), Звебен, Карпи, Копилович, Маргелевич, Байнгауэр, Мандель, Родзевич

А потом пути их разошлись: Генек был снова направлен на учёбу, на командирские курсы в Рязани, а Марк – в воинскую часть под Смоленском, в тылу, откуда началось продвижение на запад, вслед за линией фронта. На машинах, через леса, поля, небольшие белорусские деревни, часто с пустыми или сгоревшими домами, приближались артиллеристы к пересечённому ими пять лет назад рубежу. Располагались на недолгий постой в деревнях, вблизи линии фронта – в землянках, а то на скорую руку ставили сами деревянный домик в лесу. В одном из покинутых домов кто-то из солдат нашёл осиротевшую скрипку, принёс её Марку.

В августе 1944-го добрались до берега Вислы, расположились в фешенебельном районе Варшавы. Тремя месяцами ранее, в мае, было разгромлено восстание в Варшавском гетто, когда около 30 тысяч его обитателей, голодных и больных, оставшихся к тому времени в живых, почти месяц противостояли отборным частям Вермахта; им не помогли ни жители Варшавы, ни польская армия. Позже, с 1 августа по 2 октября, продержалось другое антифашистское восстание в Варшаве, организованное Армией Крайовой, вместе с правительством в Лондоне. Повстанцы видели советские боевые части, дислоцированные над Вислой, а с противоположного берега Красная армия наблюдала дымы и взрывы в городе. Но, как рассказывает Марк, им дали команду остановиться и не предпринимать никаких боевых действий для поддержки восставших. «Русские ждали, что немцы разгромят восстание. Не хотели, чтобы польское правительство в изгнании имело основания заявить, что это сами поляки освободили Польшу. Хотели войти в Варшаву, уже лежащую в руинах». Готовились передать Польшу армии прирученной, обученной и уже организованной – под контролем СССР, страны-победителя. А, может, просто – решили сберечь силы, не ввязываться в драку?

Поэт Александр Аронов (1934-2001), москвич, который никогда не смотрел с берега Вислы на горящую Варшаву, но воспринял и войну, и историю взаимоотношений трёх народов как боль собственного сердца, писал в 1991 году:

Гетто. 1943 год

 

Когда горело гетто,

Когда горело гетто,

Варшава изумлялась

Четыре дня подряд.

И было столько треска,

И было столько света,

И люди говорили:

– Клопы горят.

 

А через четверть века

Два мудрых человека

Сидели за бутылкой

Хорошего вина.

И говорил мне Януш,

Мыслитель и коллега:

– У русских перед Польшей

Есть своя вина.

 

Зачем вы в 45-м

Стояли перед Вислой?

Варшава погибает!

Кто даст ей жить?

А я ему: – Сначала

Силёнок было мало,

И выходило, с помощью

Нельзя спешить.

 

– Варшавское восстание

Подавлено и смято,

Варшавское восстание

Потоплено в крови.

Пусть лучше я погибну,

Чем дам погибнуть брату, –

С отличной дрожью в голосе

Сказал мой визави.

 

А я ему на это:

Когда горело гетто,

Когда горело гетто

Четыре дня подряд,

И было столько треска,

И было столько света.

И все вы говорили:

«Клопы горят».

Без срока давности раны своего народа саднят, вина другого остаётся неизбывной, предстаёт всеобщей: «у русских перед Польшей…», «и все вы говорили»…

Генерал Берлинг, на свой страх и риск, решил всё же поддержать восставших силами артиллерии.

В состав артиллерийской дивизии входили три батареи, в каждой из батарей – два взвода, один из которых – взвод разведки. Поручик Вольский был командиром батареи, где Марк командовал взводом разведки, который составляли 15 человек, среди них – разведчик, телефонист, радист, топограф. Задачей подразделения был поиск цели, корректировка огня, обнаружение огневых точек противника.

 

Взвод разведки под командованием Марка на восточном берегу Вислы в Варшаве. Сентябрь, 1944

Стоят: четвёртый слева – адъютант Пахотский, пятый – капитан Рабан, седьмой – лейтенант Марк Олесюк (Эльснер)

Для получения возможно более точных данных, решили переправиться на небольшой плацдарм на противоположном берегу. Ночью небольшая лодка с поручиком Вольским, его радистом и разведчиком тихо отчалила от берега. И ни звука, ни сигнала. С задания они не вернулись.

Майор Соловьёв отдал приказ Марку – выполнить прежнее задание, да заодно и выяснить судьбу первой группы. К 10 часам вечера Марк, радист и топограф спустились к лодке. Там уже сидели, готовясь к переправе, человек шесть. Вспышки осветительных ракет не давали отплыть от берега. Ждали промежутка – спасительной темноты. Но тут прибежал гонец – отменили приказ, бойцов решили поберечь. Позже Марк встретил Вольского в Варшаве. Металлическая пластинка заменяла часть его черепа – в перестрелке на Висле он был тяжело ранен, взят в плен, а два его разведчика погибли.

Генерал Берлинг был снят с поста за нарушение приказа командования о неоказании помощи полякам.

Едва прибыв в Польшу, Марк написал в Гражданское управление Новы-Сонч: он якобы хочет сообщить двум семьям, проживавшим в городе до войны, что их близкие не погибли, а пропали без вести. Он просит прислать адреса Ромуальда Цабая и Эльснеров. На его же листе-запросе был начертан ответ – Эльснеры не зарегистрированы, а адрес Цабая сообщаем. Марк не хотел напрямую сообщить – кто он и кого разыскивает. Еврею, говорит он, не ответили бы вовсе. Не осталось никакой надежды найти в живых родителей и Нунека.

От Варшавы передислоцировались на юг. В 3-4 км от линии фронта располагалась тяжёлая артиллерия (калибра 152 мм), а в километре от неё – два наблюдательных пункта, на расстоянии четверти часа ходьбы один от другого. На одном из них – Марк, командир взвода, и ещё 5-6 человек. Вместо пропавшего без вести Вольского командиром батареи стал капитан Рабан. Майор Соловьёв в сопровождении Рабана пришёл проверить состояние наблюдательных пунктов. Соловьёв, пьяный и расстёгнутый, стал материться в присутствии солдат. Марк его осадил, не мог допустить унижения перед людьми, попросил быть сдержаннее. Как потом выяснилось, Соловьёв не простил Марку этого замечания, затаил на него зло. Чувство независимости у подчинённых в русской армии всегда было наказуемо. Чуть более 35 лет прошло со времени написания А.И. Куприным повести «Поединок»: «Что? Разговаривать? Ма-ал-чать! Объявите, что я подвергаю подпоручика домашнему аресту на четверо суток за непонимание воинской дисциплины». В условиях войны домашний арест можно было заменить отправкой в пекло, без шансов на возвращение.

Немцы уходили, их не успевали догонять. Артиллеристы остановились в Быдгощи, большом, старинном польском городе в северной Польше. Здесь в одном из немецких домов Марк увидел скрипку с обратным – для левши – расположением струн. Принёс в обмен свою, найденную в Белоруссии, на новой поменял расположение струн и уже с инструментом не расставался.

Евгений Олесюк (Эльснер) в школе командиров артиллерии в Рязани. Сентябрь. 1944

В январе 1945-го приехал Генек, в звании поручика (старшего лейтенанта), он получил вторую батарею в дивизии, где командиром первой был капитан Рабан.

Вслед за немцами пересекли границу Германии, подошли к городу Дойч-Кроне.

7 февраля 1945 года Марк должен был наладить телефонную связь со штабом дивизии. А Генек отправился в штаб на студебеккере – 25 солдат в кузове, шофёр и Генек – в кабине. Когда после обеда Марк прибыл в штаб, он не нашёл там брата, никто ничего о нём не слышал.

Лишь двумя днями позже прочитали в газете «Жизнь солдата»: грузовик попал в засаду, был обстрелян, солдат после пыток убили, погиб и поручик Олесюк. Некий человек на перекрёстке дорог остановил грузовик, сказал, что опасно ехать дальше – и они поменяли направление, пересекли линию фронта, попали в засаду. Погиб там и лейтенант взвода разведки Острицкий, ровесник Марка, с которым ему случалось коротать время. Значит, не только сапёры на войне ошибались лишь однажды!

В тот же день Марк и его солдаты нашли студебеккер, изрешечённый пулями, со следами крови на кресле около шофёра, где сидел Генек. Были пробиты и окна, и обе стенки двойной двери. Тонкой палочкой, сквозь два смежных отверстия, проверил Марк траекторию пуль – все они проходили через тело брата, не было у него шанса на спасение…

Теперь Марк знал, что не осталось у него ни родителей, ни братьев. На всём белом свете – один. С кем было поделиться горем? Сообщил о нём Сониным, в Незлобную.

А подразделение, между тем, участвовало в боях. Майор Соловьёв направлял Марка в районы, где надо было поддерживать пехоту. Хотя назначением тяжёлых орудий, батареей которых командовал Рабан, был обстрел оборонных пунктов, а с пехотинцами обычно действует лёгкая артиллерия (калибра 76 мм).

Однажды в 10 часов вечера Марк неожиданно получил приказ присоединиться к пехоте, которой надлежало ночью взять деревню, – без орудий, с лёгким личным оружием, через белые заснеженные поля, без артподготовки. Людей посылали на верную смерть. Дрова бросали в топку войны без счёта, без сожаления.

Отправились в 11, вместе с капитаном Рабаном, который почему-то пошёл добровольно. Чёрные на снегу фигуры солдат просматривались из деревни, и Марк приказал группе рассредоточиться. Так не хотелось погибнуть из-за чьей-то глупости и злобы! Теперь его и двоих пехотинцев отделяли от капитана примерно 100-150 метров плоского поля. Перешли неглубокую траншею, через 50 метров вжались в землю, чтобы не привлечь к себе внимания. А немцы открыли шквальный огонь. Слышно было, как меняют они магазины автоматов, до них было рукой подать. Три человека лежали, не шелохнувшись, и лишь спустя полчаса, получив минутную передышку, с помощью сапёрной лопатки окопались немного. Огонь чуть ослаб, и они перебежали в оставленную позади траншею, мимо двух убитых солдат. Когда вернулись, капитан Рабан обрадовался: «Что с тобой случилось?» Оказывается, капитан для того и пошёл с группой, чтобы сразу отменить бессмысленный приказ (возразить Соловьёву не имел права). Тот, кто оказался неподалёку – услышал, но до Марка голос командира не долетел. Отправленный Рабаном на поиски группы адъютант Пахотский с задания не вернулся. Нашли его только утром, с пробитой головой.

И вот, наконец, в марте 1945-го дошли до боевого рубежа под Берлином, реки Одер. Войска Первого Белорусского фронта, под командованием маршала Жукова, готовились к решающему штурму.

А Марка за три недели до конца войны вызвали в штаб – его направляли в артиллерийскую Академию в Москве, на один год вместо трёх. Армия спешила подготовить кадровых военных.

Наградное удостоверение, выданное Марку за участие в освобождении Варшавы

Наградное удостоверение Марка, полученное им за участие в освобождении от фашистов трёх городов Германии

Так группа из 25 боевых офицеров оказалась в центре Москвы, на Старомещанской улице. В мае устроили в квартире большой праздник в честь окончания войны – и Марк впервые заплакал о брате.

А месяц спустя, в июне 1945-го, пришло письмо с пометкой “Очень важно”. Генек жив! Оказывается, четверых из тех, кто ехал в грузовике в сторону штаба (названы фамилии), раненными взяли в плен, поместили в немецкую больницу. Марк написал в воинскую часть и получил ответ. Выяснилось, что шофёр того студебеккера, Цукер, был первым же выстрелом убит, машина резко остановилась, и Генек по инерции упал вперёд, так что пули головы его не задели. В руки, ноги и затылочную часть шеи вошли семь пуль, однако он остался в живых. Немцы хотели ампутировать его правую руку, но раненый отказался лечь на их операционный стол. Предупредили – умрёшь от гангрены. Пусть, решил Генек, будь что будет. Шесть дней лежал он в палате для умирающих - и выжил. А тут вошли английские войска. Впоследствии брат полтора года провёл в английском госпитале, перенёс несколько операций. А затем прошёл курс профессиональной подготовки и остался работать в фирме оптики.

Марк в артиллерийской академии в Москве. Сентябрь 1945

Марк сообщил Сониным радостную весть и получил от них приглашение в Незлобную, в гости. В ноябре 1945 года на курсах («какие прекрасные преподаватели там работали!») после первого семестра полагался двухнедельный отпуск, с оплатой поездок, и Марк собрался в станицу – надеялся, что успеет обернуться.

И вдруг задумался – а привлекает ли его армейская служба? Он приобрёл немалый жизненный опыт, лишился многих иллюзий с тех пор, как подростком оставил родину. Теперь он не заблуждался относительно прав человека в советском государстве. Он понял, каково положение его народа в Польше и в Германии. Он знал порядки в армии, где отдают безграмотные приказы и где беспрекословно им подчиняются. За годы бездомной жизни он научился принимать самостоятельные решения, от которых только и зависело, как он будет жить и будет ли жить вообще. Теперь он умел плыть против течения.

Он понял, что не хочет быть офицером в Польше, где уничтожили его близких. И остаться под контролем страны, где его спасли, но ценой насилия. Марк решил покончить с военной службой и с Россией. Он не вернулся на курсы!

Поехал в город детства, Новы-Сонч. Ему рассказали, что всех евреев – и его близких, и Кляфтеров – семью Хенека, родителей и пятерых детей, – увезли в лагерь уничтожения, Бельзец.

Марк встретил знакомых, которые помнили его семью. Теперь эти люди промышляли контрабандой сигарет из Болгарии, а иногда, за плату, переправляли через границу с Чехословакией вернувшихся в никуда польских граждан. С Марка денег не взяли.

Контрабандисты передавали своих подопечных в другие надёжные руки. У многих, кто приходил из армии, из укрытий, из лагерей, где их успели освободить до того, как они бесследно сгинули, – не было ни близких, ни пристанища. Для этих людей в 1944 году была создана сионистская организация Бриха (בריחה – побег), которая собирала выживших в огне Холокоста и зафрахтованными нелегальными судами переправляла их с побережья Средиземного и Чёрного морей в Палестину.

В 1922 году Англия получила мандат на эту страну для создания там безопасного национального очага для еврейского народа, согласно решению Лиги Наций; в мандате была отмечена «историческая связь еврейского народа с Палестиной». Но уже в 1939 году в «Белой книге» англичане провозгласили своей задачей создание в Палестине независимого арабского государства и делали всё для достижения этой цели. Потому 250 тысяч уцелевших евреев могли добраться до земли обетованной лишь тайком, нарушая запреты, хорошо понимая, что гостеприимно открыты для них только ворота лагерей уничтожения.

Глубокой ночью Марк пересёк очередную границу – теперь с Чехословакией, через Карпаты, вместе с другими беженцами. Из грузовика выходить не понадобилось, сопровождающие провели дело без сучка, без задоринки. Чешские пограничники за хорошие деньги закрывали глаза на нелегалов.

Ничто не удерживало Марка в родной стране. Он покинул её навсегда и с тех пор не возвращался.

Доехали до Братиславы. Марку дали адрес в Праге – в снятой специально для этого квартире надо было ждать вызова в пограничный с Германией город Аш, куда нацистские войска победно входили семь лет назад. Собралась группа из тридцати человек, молодые мужчины и женщины, в основном гражданские лица, – и снова тайком и ночью, через низкие горы, по неглубокому снегу, в середине декабря 1945-го проникли в Германию. От станции у границы поезд доставил их в Мюнхен, город, который стал когда-то первой ступенью на пути к вершинам власти «баварского ефрейтора», а теперь, по иронии судьбы, принимал в лагере полтысячи беженцев, среди которых половину составляли евреи. Мюнхен располагался в американской оккупационной зоне. Марк помог своей будущей жене Элле заполнить анкету на немецком – здесь людей, наконец, регистрировали не под номерами, а под именами собственными. Сбросив ненужную маску, Марк вписал в анкету собственную фамилию, Эльснер, и польское гражданство.

Марк в Мюнхене. Май. 1946

А с Эллой, которая была на два года его старше, разговорился. С начала войны она с родителями, братом и сестрой была заключена в гетто Кракова, а затем в концлагерь Плашов. Во второй половине 1944-го лагерь расформировали, мужчин отправили в Маутхаузен, в Австрии, а женщин – в Освенцим. В Освенциме сразу провели селекцию: кто помоложе – мог ещё потрудиться на благо Рейха, остальных отправили в небытиё. Когда «сортировщик» на минуту отвлёкся – дочери быстро перетянули мать на свою сторону. Все три шили военную форму для покорителей мира вплоть до 27 января 1945 года, пока не вошла в лагерь Красная армия. А мужчин в Маутхаузене заставляли переносить камни с места на место, без какой-либо необходимости, просто – чтобы уморить людей. Когда отец Эллы ослаб и не смог уже работать, его перестали кормить. Он умер от голода.

Брат, выйдя из лагеря, не надеялся, что близкие уцелели. Он стоял в очереди на автобус в Италию, когда одна из женщин узнала его и сказала, что сёстры и мать спаслись и живут в Лодзи. И он кинулся к ним, позабыв про Италию. В этой счастливой семье погиб лишь один из пятерых. Но оставаться в Польше, с её полноводными реками, с её черёмуховыми и соловьиными лесами, никому не хотелось.

Кузены Эллы, 20-летние близнецы Юрек и Владек Хаютины, бежали из гетто Ченстохова к партизанам Армии Крайовой, выдав себя за поляков. В одной из боевых операций Юрека ранили, и заботливые товарищи, оказывая ему помощь и обнаружив признак его еврейства, незамедлительно обманщика пристрелили. А Владека, уносившего ноги от партизан, молодая полька Александра укрыла на своей ферме до конца войны. Потом они поженились, Владислав стал актёром Краковского театра, но вновь ощутил себя отверженным и перебрался вместе с женой в Мюнхен, а затем в Лос-Анджелес.

Помнила Элла и о попытке побега из гетто Кракова, когда одна девушка решила вернуться домой, в Галицию. Сосед по вагону её узнал, на ближайшей станции кинулся к полисмену, и она была расстреляна, когда поезд ещё не отошёл от перрона.

Что же выиграла эта страна, живут ли теперь её граждане богаче и счастливее, здоровее и долговечнее ли они – оттого, что 60-70 лет назад уничтожили или изгнали столяров и электротехников, портных и фотографов, архитекторов и оптиков, строителей и врачей, художников и музыкантов?..

Еврейская община впервые появилась в Польше в середине XIII века, когда князь Болеслав «гарантировал евреям права, поощрял их деятельность в интересах страны, опустошённой монгольским нашествием» (Феликс Кандель. «Книга времён и событий». Т. 1, стр. 53). Через 100 лет после того хлынули в Польшу беженцы из Германии. Тогда, при пандемии чумы, Западная Европа объявила евреев отравителями колодцев и сладострастно истребляла, торопясь, разумеется, присвоить их имущество.

После Второй мировой, в середине ХХ века, успокоились – загрести уже было нечего, грабить – некого. На расхищенном кто-то создавал новое богатство, подобно тому, как построили в 72-80 гг. н. э. римский Колизей на сокровища, вывезенные из побеждённой Иудеи (согласно описаниям Иосифа Флавия в «Иудейской войне» и «Иудейских древностях», ворота и многие из украшений Второго храма, строительство которого завершили за шесть лет до разрушения его римлянами в 70 году, были отделаны серебром и золотом, полы и колонны – белым мрамором и разноцветными мраморными плитками). Для народов Европы пришло время приложить собственные усилия «в интересах стран, опустошённых нашествием». Пристальное внимание человечества отныне будет приковано к Израилю – несомненно, виновному в разных мировых напастях, в собственном процветании на клочке земли (среди нищих, на обширных территориях над нефтяными полями, соседей), в организации отрядов самообороны. Либералы, задабривая волков, назовут их ягнятами, причины со следствиями перепутают, о возбудителях чумы позабудут, погромщиков одобрят и поддержат. А история – не математика: её можно перешить и перелицевать, несомненное отринуть, небывалое придумать. Чего заказчик изволит. Докажи и растолкуй не желающему слушать!..

Вскоре в лагере беженцев в Мюнхене открыли университет. Люди, долгие годы не имевшие возможности учиться, охотно приходили на занятия. А через три месяца стал работать и немецкий университет, где Марк два года изучал геодезию, а затем перешёл на занятия архитектурой – он уже в юности хорошо рисовал. Проучился в Мюнхене около пяти лет. Американцы и немцы проявляли гуманизм и радушие, гражданство не навязывали. В 1939 году на востоке гостеприимство носило иной характер.

Красный Крест на запрос о Евгении ответил, что тот лечится в английском госпитале, вблизи города Кассель – в центре Германии, и Марк немедленно туда выехал. Но, как назло, накануне Евгения отправили в Англию, чтобы выполнить особо сложную операцию на его повреждённой руке. Только через несколько лет, уже в Лондоне, братья встретились.

В семидесятые годы Евгений начал писать книгу о прожитых годах, но дело шло медленно и трудно. На помощь пришёл сын, родившийся в Лондоне и окончивший университет в Кентербери, журналист новостного агентства Рейтер. Головной отдел кампании находился в Лондоне, Алан Эльснер жил и работал в Штатах, а филиалы были разбросаны по всему миру. Удалось связаться с репортёрами в Ленинграде и на Кавказе. И вот Евгений с сыном, встреченные в аэропорту Пулково коллегой-журналистом, помчали в автомобиле агентства к знаменитым воротам карельских лагерей – городу Медвежьегорску. Пересыльный лагерь был цел и невредим, фотографировать его, правда, начальство не позволило. Тайну по-прежнему оберегало. Потом поплыли в Кижи по Онежскому озеру – не в трюме баржи, а в каюте комфортабельного пассажирского лайнера. Во второй части путешествия их встретили в Пятигорске, отвезли в станицу Незлобная. Сониных, к сожалению, уже не застали в живых. На обратном пути заехали в Новы-Сонч; в родительской квартире, да и во всём их небольшом доме, жили незнакомые люди. Алан написал на английском книжку, которую издал музей Яд ва-Шем, в книжном магазине музея можно её купить (Alan Elsner. Guarded by angels. Yad vashem. Jerusalem. 2005).

Окончив университет, Марк получил профессию архитектора. В Мюнхене у него с Эллой родились две дочери, и уже вчетвером добрались они, наконец, в 1951 году до Израиля. Семья купила дом на земле, в Рамат-Гане. Марк нашёл работу по специальности, строил общественные здания. А в 1960 году как архитектор, по обмену, был направлен в Лондон, где четверть века проработал в Городском управлении и в частной фирме. Но домом своим чувствовал лишь Израиль. Да и сестра жены со своим мужем (также бывшим узником гетто в Лодзи) и с матерью с 1950 года жили в Израиле.

Потому продали братья квартиры в Лондоне, и на общем участке земли в посёлке Зихрон-Яков построил Марк по собственному проекту, будучи и архитектором и подрядчиком, два дома – для них обоих. Элла-Элизабет, с которой мы успели, до её ухода, пообщаться, была благодарна мужу за прожитые с ним годы, за то, что ни разу какой-нибудь «забег налево» не омрачил их пути.

Работы Марка в салоне его дома (керамика, изготовленный по собственному дизайну ковёр, на дальней стене – две картины)

В большом салоне Марка потолок из лакированных сосновых досок расположен наклонно. На стенах – декоративные тарелки, привезённые из путешествий, написанные пастелью или акварелью картины хозяина, на столиках – изготовленные им керамические вазочки, фигурки, подставки. Тихим фоном в доме всегда звучат программы музыкального радиоканала. В одной из комнат стоит пюпитр и лежит стопка нотных листов и тетрадей – любимый Бах (партита и соната для скрипки), Моцарт, Сарасате, Венявский, Крейслер (этот уроженец Вены, получивший ранение на фронтах Первой мировой и бежавший от нацистов, будучи наполовину евреем, создавал музыку, в которую не врывалась реальность, с её диссонансами и рваными ритмами). Заботы о саде, о доме, связи с внешним миром, поездки на выставки и на концерты (Марк сам за рулём). Семья одной из дочерей живёт неподалёку, а ко второй приходится иногда летать через океан. Пять внуков у деда и шестеро правнуков. И шесть внуков у Генека. А у Хенека, которого уже нет на свете – внук единственный, одинокий росток семьи, состоявшей из восьмерых человек. Истребить народ можно быстро, восполняется же он поколениями и веками.

Марк Эльснер (слева) и Лев Бандас. Израиль. 1996

Так долгое путешествие двух тысячелетий привело семью Дуранте к исходной точке на побережье Средиземного моря, в страну, которая не разрушает, а создаёт. По асфальту пропускающих влагу и потому всегда сухих шоссе струятся автомобильные потоки, взмывают к плавным дугам мостов. У каждого дома круглогодично цветёт собственный ботанический сад. На капельном поливе вызревают запатентованные местными знатоками помидоры шерри (величиной с крупную вишню, от cherry и названы) и арбузы без косточек. О других израильских патентах, в разных областях науки, медицины и производства, даёт информацию всеведущая Сеть.

Национальные парки воссоздают флору и фауну танахических времён, на основе свидетельств Торы. По берегам ручьёв и склонам гор, в реликтовых или всенародно сотворённых неленивыми руками лесах осваивают маршрутные тропы сотни семей, и маленькие дети из рюкзачков на отцовских спинах заворожённо глядят на сине-зелёный мир. А когда мальчики и девочки подрастают – надевают военную форму.

Потому что не стихают голоса тех, кто считает, что нет у них прав и на эту, возрождённую теперь, землю. И пускают они для убедительности в ход наточенные и взрывоопасные слово и дело. А кто-то надеется брошенной костью отвлечь хищников от других объектов их вожделений (Леонид Радзиховский. Евреи и Запад). Поскольку перекати-полем под ураганными ветрами народ наш побывал уже повсюду – не станем перечислять конкретные точки на карте. Знаем, видели! Может быть, и у этой страшной истории найдётся счастливое разрешение, когда потомки уцелевших в Европе, ограбленные беженцы из арабских стран и те, чей род в Иерусалиме пережил всех завоевателей – укоренятся на здешней сухой, горячей, каменистой или песчаной почве на веки вечные и станут «жить-поживать и добра наживать».

Марк на фоне трёх акварелей, написанных им для семьи Бандас. 2009

P.S. Прочитав этот материал, искажения фактов Марк не обнаружил, с их толкованием согласился.

Май 2011 года


К началу страницы К оглавлению номера

Всего понравилось:0
Всего посещений: 348




Convert this page - http://berkovich-zametki.com/2011/Starina/Nomer2/Bandas1.php - to PDF file

Комментарии:

Борис Э.Альтшулер
Берлин, - at 2011-06-15 22:22:16 EDT
Полностью согласен с г-ном Баршаем.

Замечательное и захватывающее эссе Елены Бандас, которая на этот раз порадовала нас не только как биолог и лингвист, но и как блестящий рассказчик.

Не могу только согласиться с цитируемым утверждением, что «Еврейская община впервые появилась в Польше в середине XIII века, когда князь Болеслав «гарантировал евреям права, поощрял их деятельность в интересах страны, опустошённой монгольским нашествием» (Феликс Кандель. «Книга времён и событий». Т. 1, стр. 53). Думаю, что Ф.Kандель ошибается. Появление поляков вместе с евреями в Польше произошло, похоже, около или после времени разгрома Итиля киевским князем Святославом (965 г.).

Согласно хрестоматийной польской легенде, некий еврей, Aбрахам Проховник (в переводе: покрытый пылью, т. е. странник), которому была предложена польская крона, отказался от неё в пользу молодого крестьянина по имени Пиаст. Этот Пиаст стал основоположником династии польских королей Пиастов (962 до 1370 гг.).

Александр Баршай
Иерусалим, Израиль - at 2011-06-15 16:34:53 EDT
Поразительный и пронзительный рассказ о судьбе еврейского юноши, волею судьбы и своего собственного характера, выстоявшего, выжившего в страшной мясорубке между Сталиным и Гитлером. Спасибо Елене бандас за то, что внимательно выслушала и записала удивительный рассказ Марка Эльснера. И не только записала, но и замечательно изложила, обогатив его историческими, общественно-политическими, лингвистическими реалиями. Рассказ Елены о жизни и судьбе Марка Эльснера из семьи Дуранте - вот настоящая повесть о Настоящем человеке и еврее. На таких людях, как Марк Эльснер, как отец Елены Лев Бандас (благославенна его память)стоит и стоять будет наша маленькая страна Израиль.
Хочется выразить искренне восхищение и поблагодарить Марка Эльснера за его мужество, красоту и талант, пожелать ему здоровья, бодрости, оптимизма, традиционного еврейского "До ста двадцати!"
Лехаим, Марк и Елена!
А.Баршай,
поселение Элазар, Гуш-Эцион