Альманах "Еврейская Старина"
январь-март 2011 года

Шуламит Шалит


«Адмирал океана»

(Эммануил Казакевич и его пьеса о Колумбе)

Действие происходит в кордовской таверне. Внизу – вход и стойка хозяина. Наверху, на галерее – комната. На кровати лежит одетый Висенте и играет на гитаре. (Скоро войдёт будущий великий путешественник, а пока – составитель и продавец морских карт Христофор Колумб.)

Висенте (поёт):

Роза, сладостная роза,

Ты цветёшь на пышной клумбе,

Лепестки твои сияют,

Соловей тебе поёт.

А цветочки полевые,

Утренней росой умыты,

И просты и безмятежны,

И люблю я их вдвойне…

(Но его пению помешали…)

Ах, вот и мой сумасшедший сосед.

– Где вы пропадали так долго, сеньор чужеземец? По вашему виду я определяю, что обедали вы лепестками роз и закусывали прекрасным юго-восточным ветром…

Колумб: Обедал я испанской ленью и закусывал андалузской мессой. Я по горло сыт кастильской щедростью и арагонской добротой.

Висенте: Много продали своих морских карт, сеньор чужеземец?

Колумб: Ни одной, сеньор туземец. Ни одной. Кордова не интересуется космографией.

Висенте: Эх, такому бедняку, как вы, переменить бы своё ремесло. Посмотрите на меня – чем мне плохо? Я, гидальго Висенте де Лаберка ла Мантилья и Вильехо, андалузец, занимаюсь более прибыльным ремеслом, мой милый. Ночное ремесло – самое лучшее в благословенной Андалузии. Даже при наличии Святой Германдады, чтоб они подавились. И чего это вас так тянет в море, милейший?

Колумб: Это моё ремесло, дон вор. Ваше ремесло – ночное, моё – морское.

Висенте: Не хотите ли вы стать адмиралом? Вот это дело прибыльное. А продавцом этих карт… Знаете, я тут почитал ваши книги… Забавно пишут. Здорово врут…

Колумб: Адмиралом?.. Пожалуй… Да, я буду адмиралом, и очень скоро…

Но что это? Трубят трубы, на улице барабанный бой, крики и шум. Проходят войска, цокают копыта. Колумб бросается к окну… Это то, что ему нужно. Весь двор во главе с королём Фердинандом и королевой Изабеллой прибыл в Кордову. Но как к ним пробиться? Как изложить свой план? Как получить их благословение, а главное, деньги? Деньги ему нужны, корабли… каравеллы.

Так кончается 1-я картина 1-го действия пьесы Эммануила Казакевича «Адмирал океана», пролог мы опустили, вернемся к нему позднее…

О чем речь? Какая пьеса?

О существовании этой рукописи мне довелось узнать, как ни странно, раньше не только его дочерей, Ларисы и Оли, но даже вдовы Эммануила Казакевича, покойной Галины Осиповны (1913-2001). Оля жила в Израиле давно, мы не были знакомы, а Лариса с сыном и дочерью приехали на пике алии 1990-х. Познакомились мы в библиотеке, где я работала, Ляля (так ее звали с самого детства) пришла с сыном, а потом оказалось, что и живем мы через дорогу. Как-то раз дверь мне открыла не она, ее не было, а Галина Осиповна, вдова Эммануила Казакевича. Я не знала о ней тогда ничего, не знала даже, что она жива, ведь Казакевич-то умер давно, лет тридцать назад. Удивила меня уже тем, что открыла дверь, не спросив, кто за ней стоит. На высказанное вслух удивление я получила не короткий ответ, а целую историю.

Эммануил Казакевич

«Мои страхи давно закончились, – спокойно сказала Галина Осиповна. – В 1951 году, когда мы переехали с Беговой в Лаврушинский, как-то утром приходит поэт Заболоцкий. Казакевич хоть и удивился столь раннему визиту, но бутылку на стол поставил. И тут, подняв глаза к потолку, Николай Алексеевич громко произносит тост за Сталина! Заболоцкий отсидел в сибирских лагерях почти восемь лет, и хотя уже пять лет был на свободе, страх, понимаете, не проходил. Стен боялись. Вот таким утренним тостом за вождя, поднимая глаза к потолку, серьезный поэт, умный человек, но пребывающий в страхе недавний узник убеждал КГБ в своей лояльности! А сейчас какие могут быть страхи…»

Мне нравилось ее слушать, я видела, что ей милы ее воспоминанья. Однажды разговор зашел о рукописях Казакевича.

Нет, Галина Осиповна ничего не привезла с собой. После того, как все, что хотела, удалось издать, а рукописи мужа привести в порядок, она отдала их в РГАЛИ (Российский  государственный архив литературы и искусства) и сочла, что ее миссия в России окончена. Поэтому и приехала к детям в Израиль.

Но в одной из наших бесед Галина Осиповна обмолвилась, что какие-то тетрадки, листочки с записями оставались у старшей дочери, любимой всеми покойной Жени и, возможно, сохранились у внука, живущего в Москве. И она дала мне его адрес и номер телефона. Едва ли я стала бы ему звонить или писать, но буквально через несколько дней мой друг, поэт и бард Гершон Люксембург сказал, что едет в Москву, у него там авторские концерты. Не веря, что из этой затеи что-то получится, я все-таки продиктовала номер телефона… Но надо же знать Гришу! Он встретился с внуком Казакевича, что говорил ему, не знаю, но тот согласился отдать эти «тетрадки и листочки» и сам привез их. Но об этом я узнаю потом. А пока что, в своей вечной занятости, я почти забыла об этой истории. И вдруг звонок из Иерусалима… Пакет прибыл!

Умирая от волнения, как великую драгоценность, держу в руках небольшой, тщательно заклеенный со всех сторон сверток. Что делать? Этично ли мне открыть его? Звоню Галине Осиповне, все рассказываю, и она легко и просто, как добрая волшебница, разрешает мне открыть пакет! Как будто платочком махнула! Осторожно, с одного боку, надрезаю бумагу… Множество в беспорядке сложенных один на другой листочков, без всякой описи. И тут глаз мой упал на картонную папку с надписью «Адмирал океана. Наброски. Незаконченное произведение, 40-й – 41-й год».

С волнением развязываю тесемки. Папка старая, то ли темно-желтая, то ли светло-коричневая, и эти тряпичные ленточки-тесемочки…

Но минуту терпения. Недавно Ляля передала мне оригинал четыре странички письма ее отца, Эммануила Казакевича, его отцу – Генриху Казакевичу. Даты нет, но по фразе «Уже пять лет, как тебя нет» мы понимаем, что письмо было написано в конце 1940-го или в начале 1941-го, ибо Г. Казакевич умер в 1935-м. Приведем только фрагмент по нашей теме.

Родители Э. Казакевича – отец, еврейский писатель Генах (Генрих) Львович Казакевич, мать – Евгения Борисовна (ее девичья фамилия была тоже Казакевич, они были кузенами) и Эммануил (слева) с сестрой Галиной. Гомель, 1919

«Письмо моему отцу на тот свет:

…Сейчас я работаю над пьесой. Представь себе трагедия, и представь себе о Колумбе, и называется она «Адмирал океана»… Хотелось бы на какое-то время отойти от сегодняшнего дня. Почему о Колумбе? Этого я не знаю во всяком случае, источника этого.

Я хотел написать небольшую поэму о Колумбе в октавах, читал много ради этой поэмы, и мне пришло на ум, что: мне удалось доказать, что люди идиоты (скоты), если до сих пор ни один писатель не написал на такую драматически-замечательную и исторически благодарную тему, как дон Христофор Колумб, и они недостойны стоять у «восточной стены»[1]. Я также понял, что если бы Шекспир жил несколько позже и понял бы, что Колумб, зная о том или не зная, сделал (сотворил, совершил), и если бы он знал биографию Колумба, то уж он как раз бы непременно о нем написал! Колумб шекспировский характер в чистом виде, и его биография шекспировская биография.

Правда, несколько позже, когда я в Ленинской библиотеке стал рыться в литературе о Колумбе, я несколько повысил свое мнение о пишущей части человечества, тем самым несколько снизил мнение о себе самом. Именно о Колумбе имеется пьеса. И написал ее не кто-нибудь, а сам великий Лопе де Вега. Пьеса называется “El nuevo mundo descubierto por Cristóbal Colón" («Новый свет, который открыл Кристобаль Коломб» коротко и ясно. Меня это вначале немного испугало этой пьесы нет ни на русском ни на немецком. Тогда я взял испанского Лопе – чтоб он лопнул вместе с его испанским! (языком) – и испано-русский словарь, и сидел, и читал, переводя каждое слово. Было два возможных результата: или я прочту пьесу или стану полным идиотом. Я избрал середину: прочитал только полпьесы и сделался полуидиотом. Но даже в моем полуидиотизме я понял, что пьеса слабая, из наихудших вещей Лопе, которую он сотворил наспех, тяп-ляп, по-видимому, к какому-то юбилею (вообще он был изрядным халтурщиком). Эту пьесу печатают в «Приложениях» к произведениям Лопе де Вега. Среди персонажей имеются: Фантазия; providencia; diabolo и еще кое-кто из символических фигур, так что после каждой из них с моей души падал еще один камень, и на душе становилось все легче, особенно после того, как я обнаружил у Лопе индейцев, произносящих длинные патетические испанские монологи, как Сид Компеадор[2]!

Короче говоря, я успокоился и только тогда начал писать. Как идет работа, я расскажу тебе в следующий раз…

Думается, что письмо написано все-таки в первые месяцы 1941 года, потому что в другом месте Казакевич пишет о том, что в мае ждет выхода своего романа. Надо полагать, что имелась в виду большая поэма на идише «Шолэм ун Хавэ» («Шолом и Ева»), которая действительно увидела свет в мае 1941 года. Но вскоре началась война, Казакевич тут же вступил в ополчение, всю войну провел на фронте, и никакого «следующего раза» не случилось. Ни писем к покойному отцу, ни продолжения работы над пьесой «Адмирал океана»…

А пьеса о Колумбе обещала быть интересной, яркой, с живыми диалогами, умными, острыми монологами, но, увы, однажды, и мне почему-то представляется, что это было ночью, когда и думалось и писалось легко и быстро, автор внезапно оборвал себя на полуслове… И не только не возвращался больше к рукописи, но и убрал ее с глаз долой.

Э.Г. Казакевич. Москва. 1949 год

Еще один случай «спуска под воду»? Понятно, что война помешала, а потом? Мог ли кто-то после войны, а потом и в годы космополитизма произнести со сцены реплику одного из персонажей пьесы: «Наш король любит сначала высоко возносить человека, а затем еще выше – на виселицу»?

7 января 1950 года он в последний раз записывает для себя: «Закончить «Колумба», но так и не вернется к пьесе, хотя и не уничтожит уже написанного, как сделает это, опасаясь возможности обыска и ареста, с повестью «Донос», от которой остался только маленький, в три странички, набросок. Считалось, что и рукопись «Колумба» пропала!

Но вот она – рукопись! На первой странице написано: «Трагическое представление в двух частях, девяти действиях». Часть первая: ТЕРПЕНИЕ (в 5 действиях); Часть вторая: СВЕРШЕНИЕ (в 4 действиях).

В процессе работы «действия» сменились «картинами». Сохранились: пролог в 13 страниц и первые четыре картины, всего 38 страниц. Но есть и описание 3 действий по 4 сцены в каждом, и рисунки, и библиографические заметки. Вот и все.

 

 

Рисунки Э. Казакевича на страницах рукописи его пьесы «Адмирал океана»:

Герб Колумба. Корабль Колумба

Мы знали Казакевича как автора книг «Звезда», «Двое в степи», «Весна на Одере», «Сердце друга», «Дом на площади», «Синяя тетрадь», рассказов «При свете дня», «Приезд отца в гости к сыну». В 3-м томе собрания сочинений, вышедшем в 1988 году, почти 250 страниц занимают тексты «Из дневников и записных книжек». В сборнике «Слушая время»[3] к дневникам и записным книжкам были добавлены и 300 страниц писем Казакевича – родным, друзьям, в журналы, газеты, различные инстанции. Все это вышло благодаря колоссальным усилиям преданной Галины Осиповны.

Казакевич родился в 1913 году, умер в 1962-м, когда ему не было еще 50 лет. Прожил недолго, немного, но, казалось бы, какая счастливая судьба – и творческая, и человеческая. В 30-е годы не задело – молод был, уже не в Биробиджане, но еще не слишком заметный в Москве. По-своему повезло и отцу – Генриху (Генаху) Львовичу, – еврейскому журналисту, публицисту, критику, педагогу. Будучи редактором областной газеты на идише «Биробиджанер штерн» («Биробиджанская звезда»), а потом и членом обкома партии, он умер скоропостижно, 52-х лет, в 1935 году.

Еще один семейный снимок: Генах Казакевич с женой Евгенией и детьми Эммануилом и Галиной

Через полтора месяца умерла и нежно любимая Эммануилом Казакевичем мать.

Э. Казакевич – подросток

Так что для тех страшных времен всем повезло. Доживи старший Казакевич до 1937-го, не сносить бы ему головы… Младший же, Эммануил Казакевич, вовремя уехал из Биробиджана, где тоже стал заметной фигурой, в Москву, где его почти не знали. Галина Осиповна сказала: «Не заметили». Потом война. А в 1949-м, страшном для еврейской культуры году, опять пронесло. Два года назад вышла «Звезда» недавнего фронтовика Э. Казакевича, одна из первых и лучших книг о недавно закончившейся войне, которую он начал простым бойцом, а закончил, после нескольких ранений, помощником начальника разведотдела армии, взявшей Берлин. Сталинская премия… Счастливчик…

 

Э. Казакевич со своим командиром и другом полковником Захаром Петровичем Выдриганом. Шуя, 1942

Но, читая его письма и дневники, с расстояния в более полсотни лет, думаешь об исковерканной жизни, о великой горечи, о трагедии большого таланта…

Кто из нас в той нашей, первой жизни, в России, знал, что до войны Эммануил Казакевич, так же, как и его отец, писал на идише, его родном языке? Кто знает, что его призванием была драматургия? Тут нет домысла, я знаю это по его записям. Как много этот высокообразованный человек, не закончивший даже техникума, искрящийся жизнью, сверкающий умом, страдал и сострадал, с каким мужеством полтора года боролся за свое детище – альманах «Литературная Москва», безвозмездно, без личной корысти… Я еще помню, как его шельмовали в передовой «Литературной газеты» за нигилизм и ревизионизм… Собственно, ни одна вещь, написанная Казакевичем, не вышла легко, без травли, без крови. Из лагерных воспоминаний Валерия Фрида: «К «идейно порочной» повести Эммануила Казакевича «Двое в степи» мы (Валерий Фрид и Юлий Дунский. – Ш.Ш.) отнеслись с симпатией: «Вопросы чести, совести и долга / Лишь Казакевич ставил иногда. / Боюсь, теперь закатится надолго / Его едва взошедшая звезда: / Он, позабыв, что дважды два – четыре, / С сочувствием писал о дезертире». Разве что «Весна на Одере» прошла полегче, хотя и там были сложности из-за упоминания маршала Жукова.

О многом написано с тех пор, как закончилась земная жизнь Казакевича. Есть чудесные воспоминания Ариадны Эфрон, дочери Марины Цветаевой. С огромной благодарностью относившаяся за помощь ей в разные периоды жизни к Пастернаку и Казакевичу, она записывает: «Необычайно добр и отзывчив был Пастернак, однако его доброта была лишь высшей формой эгоцентризма: ему, доброму, легче жилось, работалось, спалось… Казакевич же помощью своей не свой мир перестраивал и налаживал, а мир того, другого человека и тем самым переустраивал и улучшал мир вообще». Поразительная оценка личности Казакевича! И все-таки его непростая биография и неравноценное творчество еще ждут своего часа и талантливого пера и сердца. Впрочем, недавно прочла написанную с большой симпатией документальную повесть о военном периоде жизни Э.Г. Казакевича (Б.С. Рубен. За своей звездой. «Дружба народов», 2010, № 2). Замечательная книга…

Судя по записям, Казакевич вынашивал тему о роли и вкладе евреев в мировую и, в частности, в русскую культуру. Галина Осиповна добавит, что не только в культуру, но и «в жизнь России». У меня записано еще одно ее суждение, которое, как мне кажется сегодня, она соотносила и с судьбой Казакевича: «Колумбу не давали ходу, королей надо было убедить, что это нужно им».

Писатель Эммануил Казакевич.

А. Эфрон писала о его лице: «Прекрасное, детское по незащищенности и мужское по железной собранности, по стремлению защитить» (Ариадна Эфрон. «О Казакевиче». М., Возвращение, 1995). Фото А. Лесса, 1961

Эммануил Казакевич не сумел и не успел намного больше, чем сделал. Этому можно посвятить специальное исследование. «Весь мир кишит сюжетами», – писал он. И вот однажды пришла к нему неожиданная мысль: он должен, он обязан, именно он, написать энциклопедию советской жизни за 25 лет, всего 5 000 страниц. Так он решил. И собственная дерзость и грандиозность задачи ошеломили его. Он считал, что на осуществление его замысла ему потребуется 12 лет жизни. Когда его план о романе «Новая земля» созрел, а он полагал, что это будет лучшая его книга, он снова испытал забытое почти чувство духовной и душевной наполненности, какое бывало только в ранней юности…

На довоенном фото (слева направо): Э. Казакевич, дочери Женя и Ляля и жена Галина Осиповна (в девичестве – Шворина)

«Настало время сдирания шкуры», – пишет он в дневнике в 1951 году. И добавляет: «Хватит ли у меня для этого страсти к мученичеству?» Позади были расстрельный 1937 год, убийство С. Михоэлса в 1948-м, аресты еврейских писателей в 1949-м... Сталин еще жив. Писатели Давид Бергельсон, Перец Маркиш, Давид Гофштейн, Лев Квитко – всех он знал, все бывали в их доме в Харькове, некоторые, как он запишет в дневнике, жили по месяцу, и вот все они исчезли, и никто не знает, что они тоже пока живы, но будут убиты очень скоро, в 1952-м, и что вот-вот начнется «дело врачей». Оставить такую запись в дневнике в 1951 году было опасно, но она есть. Даже много позднее Никита Хрущев заявлял, что «долг каждого гражданина, образно говоря, чувствовать себя милиционером»[4]. А Казакевич: «Настало время сдирания шкуры».

«И горше всего, что он скончался с ключом в руках – это был найденный с тяжкими сомнениями ключ к толстовско-стендалевской традиции, в которой были созданы первые главы «Новой земли» (В. Каверин).

Э. Казакевич с Владимиром Ильичом Толстым – внуком Л.Н. Толстого.

На обороте – рукой Э. К.: Лето 1951, Владимирская область

Прожить бы еще 12 лет – вот о чем тихая мечта Э. Казакевича. Потом он молил судьбу дать ему два года, а потом – хоть один…

«Он умирал от рака и очень хорошо знал это… Он сжал мою руку, загорелую и здоровую, своей жёлтой и слабой рукой, посмотрел на наши две руки и сказал, усмехаясь: «Дружба народов! Европейца и желтого!» Я не решился поцеловать ему руку, чтобы не взбудоражить его» (К. Паустовский).

Все это клокочет во мне, пока я глотаю его горькие записи, черновики мучительных писем в разные начальственные инстанции – и с просьбами о помощи другим, многим, людям, и по поводу «непрохождения» своих произведений в печать. Есть и частные письма, но и в них – пусть сдержанная, но явно читаемая боль. Вот письмо Твардовскому. Главный редактор журнала «Новый мир» побоялся публиковать рассказ Казакевича «Враги» (вскоре опубликованный, впрочем, в газете «Известия), и это Казакевич мог бы понять. Перед тем, как с этой же должности снимут К. Симонова, он произнесет: «за редакторские поджилки, которые трясутся». Так что  и Твардовского Казакевич понять мог. Но как друг, а они были друзьями, уважали друг друга. Твардовский сильно огорчил его, ведь просил же его «не принимать решения о рассказе до встречи», то есть, до беседы с ним, Казакевичем. Из этого письма (это начало апреля 1962-го, а в сентябре Казакевича не станет):

 «…если бы у нас в стране уже была преодолена аморальность, порожденная сталинским обожествлением насилия,… я не стал бы писать этого рассказа». При дружелюбном тоне письма, Казакевич откровенно высказывает все, что думает: «…как это можно не напечатать произведение добросовестного и уже зарекомендовавшего себя писателя? Как можете Вы в этом вопросе идти вразрез со своим собственным стократно выраженным мнением, что нельзя не печатать произведение известного писателя, хотя бы оно и не очень нравилось редактору? Правда, это мнение Вы высказывали тогда, когда сами не были редактором, но это не меняет сути дела. Есть же все-таки что-то странное в том, что Кожевников может не напечатать Тендрякова или Нилина, что Лесючевский, или Кочетов, или Холопов могут не напечатать Пастернака, или Твардовского, или Панову и т. д. И даже в том, что Твардовский, писатель крупный, может не напечатать другого писателя – в этом тоже есть какая-то ненормальность. Ведь я, Казакевич, не могу уже написать нечто неудобопечатаемое, совершенно безнадежное…».

Если подумать, он же поставил Твардовского на одну доску с теми, кто, мягко говоря, тормозил, разрушал, уничтожал честных и правдивых писателей. Правды ради, Твардовский и после этого письма не перестал любить и уважать Казакевича, об этом можно прочесть в его дневниках…

Я с трепетом вглядываюсь в его почерк, вижу имена людей – писателей, которых он намерен во что бы то ни стало опубликовать в своем «альманахе», но и имена тех, других, кто душит, давит, тоже названы...

Считается, что на идише Казакевич писал вплоть до 1941 года, пока не ушел на фронт, и что его первой работой на русском языке была послевоенная повесть «Звезда». Я думаю, историку литературы важно знать, что Эммануил Казакевич перешел в своем творчестве на русский язык еще до войны, задумав написать по-русски о трех личностях, которые притягивали его, – о Колумбе, Моцарте и Шаляпине. И начал он именно с великого мореплавателя.

Раздумья о Колумбе, собирание материалов для будущей пьесы, долгие часы и дни, проведенные в библиотеках, ошеломившие его открытия, пришедшие с прочтением малоизвестных источников, – все это 1939-й – начало 1940-х годов, значит, Казакевичу 26-27 лет! Он взвалил на себя огромную задачу. Когда созрел общий план произведения, когда композиция и основные сюжетные линии пьесы сложились в его голове в одно целое, он сел за работу. Признаться, никогда не представляла себе Казакевича молодым! А он об этом возрасте и времени пишет: «У меня было тогда чувство, что я могу сделать всё, что захочу, какая-то большая мощь была, зрелость мысли…» Писалось ему легко, вдохновенно, даже азартно, в машинописи есть страницы почти без помарок. Так писали немногие, например, Моцарт…

 

«Адмирал океана» – действующие лица и первая страница

Наша папка раскрыта. На первой странице рукописи написано: «Перед вами пройдет трагедия человеческого терпения…» На второй странице – длинный список действующих лиц. Их 38. Основные – Колумб, его брат Бартоломей, его 5-6-летний сынишка Диего, единственный из детей, которого он взял с собой, бежав из Португалии в Испанию… Его жена Фелипа Моньиц[5] – из богатой португальской семьи. Она появляется в прологе, чтобы рассказать предысторию Колумба и излить горечь сердца женщины, не понимающей поступков мужа, горящего какой-то странной страстью: «Об Индии всё говорит». Итак, пролог.

Фелипа приходит на берег моря в поисках мужа и после расспросов (в разговорах принимают участие Матрос, Капитан, 2-й Капитан, Португальский капитан) вдруг видит Бартоломея, брата своего мужа.

Фелипа:

Где брат ваш, мне немедленно скажите…

…Как мог он так бесстыдно

Диего взяв, меня покинуть тайно?

Ведь я не португальский же король,

С которым не поладил он…

Я мать детей его, его жена,

Которой, жизнь навеки испоганив,

Ее теперь покинул он. О, боже!..

Бартоломей:

Сеньора, ваши слезы бесполезны.

Так бесполезны, как мои слова.

Я говорил с ним – хоть без слез, конечно,

Я уговаривал его не ехать

И Португалию не покидать…

…Но коль не вы, так кто же знает лучше

Глухую силу брата моего?

Ту силу адскую, что слушает себя

И больше никого? Ту злую силу,

Что зажигает вдруг его глаза

И делает его почти безумцем,

Как будто в круг волшебный заключив

И отграничив от всего земного?

И вы, жена его, вы знать должны

То чувство странное, что мной владеет,

Когда мой брат в волшебном круге…

То чувство, что испытывает сталь

На компасе, когда немая сила,

Известная лишь богу одному,

Её желанью, воле вопреки,

Её на север тянет…

(Э. Казакевич пишет быстро, чётко и, заметим, хотя и брат и жена Колумба считают его идеи сумасшедшими, именно через их диалог автор точно и красочно формулирует законы вдохновения художника, творца, искателя. Кажется, на данном этапе именно эта одержимость идеей интересна ему в личности героя.)

Фелипа:

…Что у меня ему недоставало?

Он должен быть мне благодарен

За то, что стал известным в Лиссабоне,

Пригрет друзьями моего отца

Отважного, он получил знакомства…

Он губернаторство бы получил

В краях, где солнце греет круглый год,

Где кость слоновая и золотой песок…

Невольники чернее эфиопов…

Но вдруг – не знаю, что с ним приключилось.

С ума сошёл он. Вечером то было.

И вышел он из комнаты своей

(Из Фулы северной как раз вернулся

В ту пору он) и мне сказал: ты слышишь?

Всё ясно мне!

Я в Индии уже!

Затем сидел он ночи напролёт

За книгами. Я слышала оттуда

Как будто возгласы безумца: «Да!

Я всё нашёл! И не песок, а слитки!

Всё золото священного Офира[6]!

В путь, в путь, сеньоры!» Он сошёл с ума,

Решила я и доктора позвала.

Он доктора спустил через окно

И вслед ему кричал: «Клистир поганый!»

Затем исчез он. Целую неделю

На праздник всех святых то было – он

Блуждал вдали от дома. Наконец

Пришёл обратно – грязный, как бродяга,

И мокрый весь – как раз был час прилива –

И мне казалось, будто сам прилив

Его принёс из глуби океана.

С глазами, как у пьяницы, пришёл он.

И он принёс с собою кучу трав

И толстые куски деревьев странных.

Смотрел на них и начал вдруг рыдать,

Но не от гнева, не от жгучей боли

Мне неизвестной – нет, от радости рыдал он.

Потом вскричал:

То дерево Лесов Индийских, травы

Страны Чипанго. Это их принёс

Сюда прилив – принёс их не с востока,

Нет, с запада их дальнего принёс!

Радость поиска, творчества, открытий, кажущихся другим безумием!

Как легко перо драматурга Казакевича! Как сочен его русский язык, трудно даже представить себе, что до сих пор он писал (а может быть, и думал?) только на еврейском языке.

Колумб никогда уже не вернется к супруге, и его письма будут только к сыну Диего. С новой возлюбленной, Беатрисой[7], Колумб знакомится благодаря ребенку. Вот как это происходит:

Колумб и Диего, измученные дорогой, ложатся отдохнуть у ворот какого-то дома. До их слуха доносится чудесное пение. Это поет Беатриса. Ее голос обворожил обоих. У Колумба мгновенно созревает план. В хлопотах по добыванию денег он стучался во все двери и, наконец, судьба его сводит – прямо на улице – с казначеями: кастильским – Алонсо де Кинтанилья и арагонским – Луисом де Сантанхелем. Появляется надежда расположить к себе этих состоятельных людей, но что делать с ребенком? И чтобы развязать себе руки, он обращается к Беатрисе, стоящей на своем балконе. Ведь если голос ее так нежен, то и душа, наверное, добра:

Красавица, возьмите вы его.

То сын мой. Он нуждается в услугах,

Которые не в силах оказать я ему теперь.

Я занят. Я прошу вас. Целую ваши пальцы.

 

Беатриса:

Мой мальчик милый. Как тебя зовут?

– Диего. Это вы недавно пели?

– Я. А отца?

– Что – а отца?

– Зовут как?

– А… Христофор.

– Идём со мною, мальчик.

– Я рад пойти. С отцом мне стало скучно.

Сидим, сидим и ждём. И без конца…

А вы красивая, сеньора…

Вот так проказник купил сердце Беатрисы. А вслед за ним – отец… Кого ещё назвать? Врагов Колумба – командора ордена Калатравы Франсиско де Бобадилья? Он плохо кончит. Архидиакона Севильи Хуана Родригеса де Фонсеку?

О, тут еще и дамы, кордовские горожанки! Знакомьтесь: Донья Эльвира и донья Соль!

Эти дамы вам запомнятся. Они столь же чувственны, сколь и безжалостны. Послушаем реплики, которыми они перебрасываются с двумя гидальго – доном Гарсиа и доном Педро. Дон Педро убежден, что с прибытием двора в Кордове станет весело: «Цвет Испании здесь находится… Сегодня вечером на площади будет костёр. Святая инквизиция сжигает тридцать евреев и пять морисков[8]. Вы будете?» На что донья Эльвира, кокетливо и деловито: «Донья Соль обязательно будет. И я с нею. Она не пропускает ни одного костра». Дон Гарсиа: «О, видно донья Соль благочестива», а дон Педро бросает: «И кровожадна…» Чуть позже донья Эльвира торопит подругу:

О, донья Соль! Скорей, мы опоздаем,

А мне так хочется быть впереди,

Увидеть весь костёр как на ладони…

И с той же легкостью и беспечностью они сейчас же перейдут на оценку достоинств их кавалеров.

Понятно, что автору нужны были не только реальные, исторические личности, но и персонажи, которые служили бы не столько для развития действия, сколько для создания атмосферы конца XV века. Средние века. Инквизиция. Костры, на которых сжигают иноверцев. Имена же главных героев, названных Казакевичем, известны в обширной литературе о Колумбе. Отметим только, что, во-первых, сохранились и дневники самого Колумба, и записи многих людей, знавших его лично, живших в его эпоху. Во-вторых, об Адмирале океана не переставали писать все 500 с лишним лет со дня его счастливого открытия берегов  Нового Света.

И все это время не угасают споры о родине Колумба и его национальности. Много книг, оригинальных и переводных, и на русском языке. Нас в данном случае интересует, разумеется, библиография, составленная Казакевичем. Тут книги на русском, немецком, английском, французском, испанском… Драма Лопе де Вега «Христофор Колумб, или открытие Нового Света», драма Луи Жана Непомюсена Лемерсье (у Казакевича написано, что это комедия) «Христофор Колумб», перевод книги Ламартина «Коломб», 1854 г., но тут и Катехизис, и Коран, и книга А. Газо «Шуты и скоморохи всех времен». Спектр интересов Казакевича очень широк. Наряду со специальной научной литературой об истории инквизиции, о войнах его внимание привлекают и книги по географии, и исторические обозрения нравов… В этом списке и книга Д.Н. Анучина «О судьбах Колумба как исторической личности и о спорных и темных пунктах его биографии». То есть Казакевич знал многое из того, что от нас, простых советских смертных, было скрыто. Одним из «темных» пунктов биографии Колумба считалось предположение о его еврейском происхождении.

Разумеется, Казакевич знал стихотворение В. Маяковского «Христофор Колумб», написанное еще в 1925 году, с эпиграфом «Христофор Колумб был Христофор Коломб – испанский еврей», но источник поэта был так неконкретен и расплывчат: «Из журналов».

Читал Казакевич и дореволюционную Еврейскую энциклопедию. «В заседании мадридского географического общества ученый Don Celso Garcia de la Riese в своем сообщении о жизни и деятельности К. указал на то, что Христофор Колон (Colon), а не Колумб, как неправильно произносят, был испанцем, а не итальянцем, причем со стороны матери происходил из евреев. На основании епископских актов в Понтеведре (провинция Галисия) установлено, что между 1428 и 1528 гг. в этом городе проживало семейство Колон, члены которого вступали в брак с членами семейства Фонтерозас, несомненно, еврейского происхождения. Мать К. называлась Сусанна Фонтерозас. Гарсия указал также на то, что в своих сочинениях К. пользовался еврейской письменностью. Судя по ранним портретам, черты К. носят еврейский тип» (Издание Общества для Научных Еврейских Изданий и Изд-ва Брокгаузъ-Ефронъ, том 9).

Некоторые ученые, например, Сальвадор де Мадарьяга, да и другие считают, что Колумб был выходцем из семьи маранов[9], бежавшей в конце XIV или в начале XV века из Испании в Италию.

Но мне кажется, что самое большое впечатление на Казакевича произвели два факта: то, что сам Колумб считал себя потомком царя Давида, и то, что на листочках, исписанных его рукой, стоял каббалистический знак из двух букв – бет и ѓей (ב"ה) (Барух ѓа-Шем) – благословение Всевышнему… И в рукописи Казакевича, где-то ночью, я вдруг замечаю на одном листе  какой-то знак, будто вензель из двух букв, а на другом он записывает на идише название своей пьесы «Дэр адмирал фун океан».

Сам Колумб скрывал больше, чем рассказывал, да и рассказы его были полны многих загадок, как и записи в дневниках, и даже его подпись – криптограмма с мистическими, а может быть, каббалистическими знаками. Сесиль Рот, например, расшифровывает эти знаки как Шавит и Адонай – ивритские имена Бога…

Женщина по имени Беатриса, не только пригревшая маленького Диего, но и родившая Колумбу еще одного сына, Фернандо, – тоже из маранов. А этот Фернандо напишет потом биографию отца, где прямо скажет, что Колумб происходил из «царского дома в Иерусалиме». В знании Колумбом Танаха сомневаться не приходится, ибо ссылки на него в его дневниках повсеместны, хотя это, конечно, не аргумент, Библию знали все… Но в фрагментах, цитируемых по одной из книг Колумба, а именно по «Книге Пророчеств», Казакевич находит утверждение, что «ключом к его экспедиции является стих псалма «Кто даст с Сиона спасение Израилю», а зачем бы не еврею заботиться о спасении Израиля?

Известно, что евреи покинули Испанию 31 июля 1492 года. На самом же деле, несмотря на то, что эта дата упомянута во всех учебниках, им пожаловали как великую милость еще два дня. И суда их раскачивались в порту рядом с готовыми к отплытию, только в другую сторону, тремя кораблями Колумба. Экспедиция Колумба была назначена на 2 августа. Почему, спрашивает вместе с учеными людьми, знающими еврейские традиции, и писатель Сесиль Рот, он перенес отплытие на 3 августа? Не потому ли, что 2 августа был черным днем – днем еврейского траура – 9-м днем месяца Ава (тиша бэ-Ав) – днем разрушения Второго Храма? И, кстати, только евреи называют Второй Храм Вторым Домом (Байт шейни) – как это делает и Колумб, он так и пишет: «Со дня разрушения Второго Дома…», в то время как нееврейский мир пишет о том же событии «Разрушение Иерусалима», «Падение Иерусалима». Любопытно! Испанец Мадарьяга утверждает, что Колумб знал ивритские буквы… Вот и в набросках Казакевича я вижу отдельные слова, написанные еврейскими буквами, как бы для себя.

Прощаюсь на какое-то время с Казакевичем и начинаю сама собирать материалы о Колумбе. Интересно, а что написано о нем на иврите?

С удивлением нахожу книгу знаменитого «охотника за нацистами», легендарного Шимона Визенталя (1908–2005), которая называется «Мифрасей тиква» (полное название в переводе на русский: «Паруса надежды. Тайная миссия Христофора Колумба». Иерусалим, 1992). И подзаголовок: «Был ли Колумб евреем?» Среди приведенных Визенталем фактов интересен следующий: к 500-летнему юбилею экспедиции Колумба католическая церковь намеревалась возвести его в ранг святого. В последнюю минуту это решение не было принято. Почему? Потому ли, что и в хранящихся в Ватикане бумагах нашли какие-то «изъяны» и «темные пятна»? Но к документам Колумба знаменитого Визенталя Ватикан не допустил! В своей книге Визенталь проводит неожиданные психологические параллели между характером и поведением Колумба и несчастных беженцев, жертв фашистских преследований, прибегавших ко всяческим уловкам, чтобы скрыть свое происхождение. И таких Визенталь перевидал во множестве. Ему ли не понять Колумба, жить которому выпало в период инквизиции?..

Бюст Колумба и фонтан его имени на площади «Память Испании» в Музее Ралли (Кейсария, Израиль). Фото автора

Предполагаю, что в начале работы Казакевича привлекла просто личность мореплавателя Колумба, но открывшиеся факты, «подозрительные» детали биографии, вполне вероятное еврейское происхождение Колумба остановили его перо. Слишком страшное время стояло во дворе, чтобы новый этап своей жизни – в столице, новый виток своего творчества – свою первую большую работу на русском языке – начинать с опасной темы. Казакевич был умен, знал, что он хочет сказать, и талантлив – умел сказать. И говорил…

Кто больше всех помог Колумбу и морально и финансово? Сантанхель! Именно в уста Сантанхеля, новообращенного еврея, верившего, что Колумб найдет на свете место, где их сородичам и вечным странникам жить станет безопасно, вложены такие поразительные и неосторожные слова:

Да, время страшное, и в это время

Великие деянья невозможны…

И трудно жить, и

ладно,

                 я пошел…

Сантанхель замолкает.

Возможно, Казакевич проговаривает эту реплику вслух. Да, время страшное, столько людей, и его знакомых тоже, арестовано. Были и нет их. Жизнь проходит в страхе. Но одно дело думать, другое – записать свои мысли на бумаге. Никакой цензор, да просто никто не поверит, что это мысли какого-то министра финансов Арагона Луиса де Сантанхеля пред ликом инквизитора Торквемады, а не советского писателя перед лицом кровавого вождя и тирана! Надо менять тему, черновик – тоже улика. А рука, как будто превозмогая всякий страх, дописывает: «В стенах и плитах этих городских / Мне чудятся всё уши Торквемады!»

Вот, написал!

Ну, написал, и кто-то сможет, кому-то дадут произнести такой монолог со сцены?

Раздумья становились все более мучительными. Говорить о загадках Колумба, не затрагивая, обходя острые вопросы, нельзя, врать он тоже не может. Тема явно становилась слишком опасной. Продолжать писать неразумно. Сжечь написанное – жаль. Твое творение как твое дитя, но даже держать рукопись дома неосмотрительно.

Казакевич складывает листы начатой, уже такой любимой, но не имевшей права жить, а потому и недописанной пьесы, в папку и отдает на хранение старшей дочери Жене. И как хорошо, что рукопись не выбросили, когда старшая дочь умерла! Это было в 1972 году,  Жене было только 36! Сегодня мне думается, что если бы Казакевич вернулся к теме Колумба, как и собирался, после войны, он не смог бы избежать параллелей не только между средневековым клерикализмом и советским режимом, но и между испанской инквизицией и еврейской Катастрофой. Как все же круто мир перевернулся. Сегодня, открывая книгу Эммануила Казакевича или книгу воспоминаний о нем, всякий подумает: вот Казакевич – хороший русский писатель, умный, талантливый. Но он ведь был еврей. А что, еврейская тема его не интересовала? Не занимала? Оказывается, занимала – и очень, просто при советской власти мы этого не знали.

Еврейскую тему в творчестве Казакевича не только война перечеркнула. Большой кусок биографии Казакевича пришелся на жизнь в Биробиджане. Лариса Казакевич говорит: «Отец был не из тех, многих, которые искали там лучшей жизни, он поехал туда 17-летним, из теплого и благополучного родительского дома в Харькове, поехал один, приняв всем сердцем лозунг «Еврей на земле».

Евреи сами, на своей земле, построят дома и заводы, сами проложат первые борозды, сами посеют и пожнут! Романтики с горячими еврейскими сердцами! Одни устремились на Ближний Восток, в Палестину, другие – на Дальний Восток – в Биробиджан. В принципе, ведомы они были одной идеей – создать свой дом, свой очаг, но одни на языке иврит, другие – на идише. Новизна увлекала, завораживала своим почти библейским пафосом. В 20 лет Эммануил уже был начальником строительства биробиджанского Дома культуры. Но он не только «начальствовал», сам и глину месил, и кирпичи таскал. Случилось так, что когда здание построили, оно было передано Биробиджанскому еврейскому государственному театру, и тогда Эммануил Казакевич стал директором этого театра. А до того поработал еще и в колхозе – был его председателем. И именно он приехал в Биробиджан первым, родители поехали вслед за ним.

Семья Э. Казакевича (слева направо): жена Галина Осиповна, дочери Ляля, Женя и Оля (внизу). 1959

Жизнь еврейскую Казакевич строил с энтузиазмом, писал на еврейском языке с радостью, и публиковался, и цитировался, словом, личностью в Биробиджане стал довольно заметной. Так что большое счастье, что вовремя уехал… И что, провоевав всю войну, вернулся живой и написал несколько хороших книг, и что не пришлось изведать тюрем и лагерей – тоже большая, немыслимая удача.

Для того, что и как он хотел сказать, так и не настало время. Странно, но только сейчас мы узнаем, что и с еврейским языком он хоть и расстался, но порвал не полностью, просто печатался не в Союзе… Интересующимся могу сообщить, что повесть «Звезда» в авторском переводе на идиш была опубликована в варшавской газете «Фолксштимэ» («Глас народа»), там же его переводы стихотворений А.С. Пушкина, М.Ю. Лермонтова, В.В. Маяковского. А авторский, заметим, вариант романа «Весна на Одере» на идише вышел в 1950 году в Уругвае! И он не только переводил свои произведения на идиш, но, признаюсь, узнала об этом с удивлением, в конце 1950 – начале 1960-х годов писал на еврейском языке статьи и критические заметки сразу для нескольких польских изданий.

Мы все-таки дожили до поры, когда всем и каждому разрешено – и даже вслух – любить свой народ. Как раз отказываться от самого себя стало дурным тоном. В жизни Эммануил Казакевич никогда не скрывал своей национальности. А в творчестве? В другое время, в другом мире Эммануил Казакевич мог бы стать большим еврейским писателем. Он знал свой народ, был его частицей, но в его время еврейская муза была обречена, он пришел или слишком поздно, или слишком рано, ощущал свой талант, а молчать 30 лет не мог себе позволить. Это означало бы домолчаться до смерти, ибо было ему отпущено творить только 30 лет.

Лариса (Ляля) Казакевич внешне очень похожа на своего отца.

Благодарю ее за предоставленные мне фотографии из семейного архива. Ш.Ш.

Его дочери Ляля и Оля в Израиле. Внук отслужил в Армии обороны Израиля. Он не только говорит на иврите, но и переводит с иврита и на иврит, стал известным журналистом и экономическим обозревателем на телевидении. И это тоже штрихи к недописанной пьесе…

Примечания



[1] По еврейской традиции место у восточной стены в синагоге считается наиболее почетным .

[2] Сид Компеадор, или Великий Сид – легендарный полководец, герой Испании, отвоевавший Валенсию от арабов .

[3] Казакевич Э. Г. «Слушая время. Дневники. Записные книжки. Письма», 1990.

[4] Из речи Н. Хрущева на совещании работников промышленности и строительства РСФСР 24 апреля 1963 г. («Правда», 26.4.1963).

[5] Все имена даны по рукописи Э. Казакевича, но надо помнить, что имя самого Колумба и других исторических персонажей имеют в литературе разных стран и эпох и другие написания.

[6] Легендарное название копей царя Соломона (Шломо).

[7] Беатриса Энрикес (у автора Энрикец) де Арана, возлюбленная Колумба.

[8] Мориски – мусульмане, обращенные в христианство, но тайно исповедовавшие ислам, преследовались инквизицией.

[9]  Мараны – евреи, официально принявшие христианство, но тайно исповедовавшие иудаизм, поэтому их и преследовала инквизиция.


К началу страницы К оглавлению номера

Всего понравилось:0
Всего посещений: 168




Convert this page - http://berkovich-zametki.com/2011/Starina/Nomer1/Shalit1.php - to PDF file

Комментарии:

Шуламит Шалит
- at 2012-04-02 11:31:52 EDT
Уважаемый Виктор Антонов,
готова обсудить с Вами все вопросы,
связанные с публикацией в Биробиджане моего текста о Э.Казакевиче.
Оставьте, пожалуйста, свой электр. адрес в редакции, если неудобно в комментариях,
где оставляли свое первое обращение.
Всего хорошего,
Ш.Ш.

виктор антонов
биробиджан, россия - at 2012-03-28 09:06:48 EDT
Уважаемая Шуламит! С большгим интересом прочёл Ваш материал "Адмирал Океана" о Казакевиче. В настоящее время в Биробиджане в Приамурском университете им. Шолом-Алейхема готовится к выходу небольшой сборник литературоведческих материалов к 100-летию Эм. Казакевичу, который я собрал. Был бы счастлив получить от Вас и этот материал для публикации с фото.(Я находил упоминание о материале раньше. Но текст нашёл только сегодня!)
Виктор Антонов, зам. редактора газеты "Биробиджанская звезда", поэт (переводил "Песню о станции Тихонькой" и "Корейскую новеллу" Казакевича).
Губернатор Винников в феврале 2012 года поддержал на Совете по культуре мою идею о памятнике Эм. Казакевичу на улице Биробиджана, носящей его имя к 100-летию в 2013 году.

Борис Колкер
Cleveland, OH, USA - at 2011-06-15 16:47:39 EDT
Замечательное и волнующее исследование. Спасибо, Шуламит! Казакевич предстает в новом свете.
Рудольф
Ашдод, Израиль - at 2011-04-16 15:16:03 EDT
Прекрасный поиск, исследование, удивительнвые находки и открытия - это стиль Шуламит. Как всегда интересно, познавательно и полезно для ума. Успехов вам, дорогая Шуламит.
Марина Петрашень
Бат Ям, Израиль - at 2011-04-16 05:17:40 EDT
Дорогая Шуламит, спасибо за новый подарок - очерк об Эммануиле Казакевиче! Теперь захотелось перечитать его книги с новым взглядом и отношением к автору. Я только в детстве прочла "Весну на Одере" в самом первом издании, но тогда интересовали меня лишь сюжеты, об авторе мыслей не было. И вот теперь, благодаря Вам - очередное откровение о замечательной личности Казакевича. Ваш очерк, как всегда все Ваши работы, обращается прямо к сердцу. Спасибо за всё!
Ирина Ромбе
Нэшуа, Нью Хэмпшир, США - at 2011-04-08 16:27:14 EDT
Дорогая Шуламит Шалит!

Как Ваша преданная почитательница, я уже давно привыкла, что всё , что вы пишете, даже в небольших заметках, настолько глубоко по мысли и эмоционально, что заслуживает быть превращённым в целую книгу.
Последний материал о Казакевиче и Колумбе, основанный на Ваших собственных находках,получился особенно интересным, романтичным, написанным ярко, по молодому. Он является как бы наброском романа в романе, который хотелось бы, чтобы превратился в книгу.
С нетерпение жду ваших новых находок и рассказов о них.
Желаю ВАм крепкого здоровья и долголетия. Ирина.

Фира Эренштейн
Сдерот, Израиль - at 2011-03-31 09:13:19 EDT
Шуламит, дорогая!
Ощущение полных парусов и полёта вашего среди всех событий многих веков.
Какая работа!!!!!!!Счастья, здоровья Вам и Вашим близким!

Флят Л.
Израиль - at 2011-03-29 02:14:34 EDT
О сколько нам открытий чудных,//ШАЛя, готовит ШУЛАМИТ.
Виталий
Бат-Ям, - at 2011-03-26 18:19:07 EDT
Заваленный в последнюю неделю многочисленными интернет-присылками, всё откладывал очерк о Казакевиче (новеллу? художественное исследование? минимонографию?), ибо а)по радио слушал уже эту "литературную страницу" (вдруг осознал смысл названия бесконечного цикла: это СТРАНИЦЫ грандиозной летописи еврейского Пимена от литературы, музыки, театра) и б)оттягивал предвкушаемое наслаждение - по опыту чтения всех других работ Шуламит Шалит, когда с первозданным интересом глотаешь знакомые и обогащённые новыми фактами, подробностями, видеорядом истории. Вот и сейчас всё получил сполна. И просвещённый и просветлённый, добравшись до берега, до причала, в каком-то смысле открыл Америку. Ах, как прекрасно в пути качало на волнах радостей и печалей! Почаще в жизни бы мы встречали таких как вы, Шуламит, адмиралов, чтоб сердце билось и замирало в перипетиях судеб великих... Ах, Шуламит, за Ваш труд многоликий, за то, что далёкое становится близким, кланяюсь низко.
Александр Лейзерович
Маунтин Вью, СА, США - at 2011-03-22 18:58:19 EDT
Очень интересный материал, богатый и новыми фактами, и мыслями! Как, впрочем, и все материалы Шуламит Шалит, вскрывающей всё новые и новые пласты еврейской истории и культуры. Что касается приверженности Казакевича к драматургии, то, наверно, имеет смысл ещё упомянуть, что в 1938 году он перевёл на идиш пьесу Карла Гуцкова "Уриэль Акоста", пользуясь русским переводом Петра Вейнберга. Спектакль был поставлен на сцене Биробиджанского театра.
Лев Авербах
НЬю Йорк, NY, США - at 2011-03-22 17:30:11 EDT
Перечитал еще раз!
Дорогая Шуламит, я, кажется, начинаю понимать Ваш творческий секрет. Я раньше задумывался над одним Вашим феноменом. Вы пишете, как правило, о весьма неординарных,значит очень разных людях, и, тем не менее,все Ваши статьи чем-то похожи, что-то, по началу неуловимое для меня, их объединяет и отличает от подобного рода работ других авторов. И вот, наконец, кажется, я понял. Другие авторы (я имею ввиду только талантливых), "пропускают своего героя через себя"(творческие личности любят это, на мой взгляд,весьма корявое и двусмысленное выражение). Вы же, наоборот, проникаете в душу своего персонажа, пытаетесь вникнуть в мотивы его поступков, т.е. пишете как бы от его имени, только в третьем лице, пропускаете материал не через себя, а через НЕГО, через Время, в котором ОН существовал...
Спасибо Вам, будем ждать новых творческих подарков от Вас!

Лев Авербах
Нью Йорк, NY, США - at 2011-03-21 17:14:13 EDT
Дорогая Шуламит!
Спасибо! Нет слов, остается присоединиться к остальным отзывам. Всегда с нетерпением ждем Ваших новых работ и многократно перечитываем предыдущие!
Дай Б-г Вам здоровья и сил!
Берегите себя.

Мара
Холон, Израиль - at 2011-03-21 14:20:48 EDT
Полностью присоединяюсь к Эдуарду и Рите.Лучше сказать трудно.Этот замечательный литературный труд Ваш ПОТРЯСЕНИЕ и ОЧЕРЕДНОЕ ВОХИЩЕНИЕ ВАМИ И ВАШИМ ТАЛАНТОМ.Здоровья и счястья вам.Мара.
Борис Э.Альтшулер
Берлин, - at 2011-03-20 11:11:07 EDT
Замечательная многоярусная статья о писателе Э.Казакевиче, о Колумбе, об Испании XV в., о СССР и о нашей молодости.
Казалось бы литературоведческая работа, а читается как прекрасный очерк с обширной фактологией и глубоким анализом.
Побольше бы таких публикаций!

Эдуард и Рита Купершмидт
Гиватаим, Израиль - at 2011-03-20 09:53:58 EDT
Потрясены прочитанным! Главным героем публикации и её автором! Потрясены объёмом и глубиной гигантской работы, которую проделала уважаемая нами Шуламит Шалит. Как всегда, её публикации отличаются насыщенной информативностью, безукоризненным языком, душевностью изложения, совершенством композиции и прочими достоинствами. Ещё не дочитав до середины, возникает желание по завершении чтения обязательно вернуться к началу и перечитать заново.
Большое спасибо, дорогая Шуламит. Здоровья и счастья Вам, а творческие удачи будут непременно приходить к Вам, как и прежде.

Фрида и Тамара Райзе
Нью Йорк, НЙ, США - at 2011-03-19 22:57:58 EDT
Большое Вам спасибо, дорогая Щуламит, за интересный очерк!!
Гофман Рита
Бат - Ям, Израиль - at 2011-03-19 16:50:56 EDT
Дорогая Шуламит! Какие пласты Вы поднимаете!
Благодаря Вам, все далекое становится близким.
Какая интересная пьеса! Спасибо, что написали об умнейшем и тонком писателе Э. Казакевиче.
Здоровья Вам и творческих сил - радовать нас, Ваших всегда благодарных читателей.
С любовью
Рита Гофман

Eлена Мардер
Бат-Ям, Израиль - at 2011-03-19 14:41:26 EDT
Замечательно - во всем!
Мне почему-то кажется, что этот материал Автору по особому дорог...

Валерий
Германия - at 2011-03-19 08:38:23 EDT
Прекрасное литературное исследование,сделанное с большой
любовью и нежностью к своему Герою,замечательному писателю,увы,столь рано ушедшему...и который мог бы еще много написать хороших книг,да и то,что сделано это настоящая Литература.
Большое спасибо,сделано на отлично.