Альманах "Еврейская Старина"
январь-март 2011 года

Юлий Ким

Скандал в синагоге

 

В Израиле есть сáбры, олúмы и ватики. Любители искать повсюду ивритские корни, пожалуй, из сабров выведут белорусских сябров, как они вывели Варшаву из Беэр-Шевы, хотя всем абсолютно ясно, что Беэр-Шева – это «Семь колодцев», а Варшава произошла от «Вирсавии» – правда, каким именно образом, я не представляю.

«Сабра» – это наименование некоторого вида кактусов. Его плоды снаружи усеяны острыми шипами, но внутри сладостны. Это, по мнению коренных израильтян, вполне соответствует их характеру: нежное сердце под колючей броней. По наблюдениям Михайлова, сабры – да-а, народ сильный, закалённый и основательный, что касается скрытой нежности, то явных признаков он не заметил, зато сразу же уловил их всегдашнюю готовность пошутить. Что ж, природное чувство юмора нередко и правда, говорит о мягкосердечии, хотя и не всегда.

«Олимы» – это новенькие. Вроде Михайлова. Которые здесь живут недавно. Впрочем, Михайлов – особь статья, он гражданин и Израиля и России, и делит свою жизнь между обеими странами, что в высшей степени его устраивает: всегда есть возможность отдохнуть от одной на груди у другой.

А так-то нормальные олимы сходу включаются в здешнюю жизнь. И Израиль им всячески помогает льготами всякого рода побыстрее адаптироваться – снять хоть какую квартиру, найти хоть какую работу (мытьё подъездов, например), а главное, записаться на курсы иврита – чтобы через два-три года снять хорошую квартиру, найти хорошую работу, а главное, научиться качать права так, чтобы тебя поняли. И тогда ты станешь ватик.

Ничего подобного Михайлову проходить не пришлось – кроме, правда, снятия жилплощади, которое привело даже к покупке квартиры, но всё это было, преимущественно за свой счёт. Что до работы, то она, вся, была в России, а что до иврита, то и, отмечая 10-летие своего израильского гражданства, Михайлов тупо повторил то же, что и на 9-летие и на 8-летие:

– У меня одна заветная мечта: в одно прекрасное утро проснуться с готовым ивритом.

А всё потому, что на случай визита в больницу или контору всегда находился какой-нибудь приятель из ватиков. В остальных случаях жизни хватало плохого английского, которого у Михайлова было много.

Русских израильтян здесь под миллион, среди них есть сложившиеся компании (тусовки), например, белорусских партизан или, скажем, питерских блокадников. Михайлов же тусовался среди литераторов и диссидентов, совмещая в себе оба признака.

Была серия анекдотов:

Один англичанин – джентльмен;

Два англичанина – пари;

Три англичанина – парламент.

Далее. Один француз – любовник;

Два француза – дуэль;

Три француза – революция.

Еврейская серия имела разночтения. Михайлову больше нравился такой вариант:

Один еврей – великий русский художник;

Два еврея – международный шахматный турнир;

Три еврея – скандал в синагоге.

Сам же Михайлов был как-то свидетелем сразу трёх скандалов. Правда, евреев было человек 50, а синагога была не синагога, а русская библиотека, где проводился вечер памяти академика Сахарова.

Здесь надо сказать пару слов о тонком нюансе в отношении русских евреев и той правозащитной общедемократической линии, которой держался академик. Нюанс, я бы сказал, не такой уж и тонкий, а вполне даже толстенький, благодаря иезуитству Кремля.

Дело в том, что в брежневские времена могучее еврейское лобби в союзе с мировой демократией навалились на Кремль, чтобы тот отпустил желающих евреев на все четыре за все их страдания по 5-му пункту (анкетная графа «национальность»), по которой власть, в силу плохого воспитании, упорно дискриминировала советского еврея во всех областях жизни.

Таки Кремль поддался, отпустил еврея во все стороны, но сделал вид, что только в одну: в Израиль «для воссоединения семьи», тут же у всех евреев (и даже неевреев) мгновенно отыскались родственники, тем более что доказательств родства никто особо и не спрашивал, и евреи поехали из Союза непрерывно, причём уже действовали два перевалочных пункта: Вена – для тех, кто ехал именно и только в Израиль. И Рим – для желающих сразу в Европу или Штаты, не задерживаясь хотя бы для блезиру на исторической родине.

Допустив, сквозь зубы скрепя сердце, еврейскую эмиграцию, Москва, разумеется, всячески оттянулась на процессе. То она волынила с разрешениями (возник термин «сидеть в отказе», «отказники»), и, уже уйдя с работы, люди годами дожидались своей очереди на отъезд; то она накладывала тяжкую пошлину за полученное в Союзе образование; то не отпускала по причине секретности, сроки которой устанавливала произвольно; то сажала на 2-3 года тех, кто, подав на выезд, естественно отказывался идти служить в Советскую армию – но всё-таки, через пень-колоду, так или иначе, несмотря и невзирая, эмиграция шла, текла и ползла. Пока наконец, не доползла до Горбачёва, после чего хлынула.

Но, допустив эмиграцию для евреев, Кремль, тем самым провёл черту между борцами за «возврат на историчку» и защитниками общечеловеческих прав, в том числе и на свободный выезд. Тут, как говорится, линия раздела прошла не только через круги, но и через дома, и семьи, а то и поперёк человека. Щаранский, к примеру, являл собою и стопроцентного демократа, входил в «Хельсинкскую группу» вместе с Орловым, – и стопроцентного сиониста. Друг же Михайлова Гуревич начал с сионизма, раньше многих, ещё в 1950 годы, а в итоге вышел в сугубые демократы и прибыл в Израиль скорее как диссидент, чем сионист – что, надо сказать, здесь особо не приветствовалось, ни общественностью, ни начальством. В условиях того кряхтения, с которым Кремль полуразрешил еврейскую эмиграцию, диссидентство оказывалось помехой святому делу репатриации, ибо полупозволить себе антисоветчину Кремль, по природе, был неспособен. (Догорбачёвский Кремль, добавим всё же в скобках). Сионист должен класть голову на плаху только за сионизм и только сам, остальных просят не беспокоиться. Иначе, того гляди, Кремль и эту узкую отдушину прикроет. Подход противоречивый, но практически целесообразный.

Ах, с какими богатырями и рыцарями сионизма познакомился Михайлов на обетованной земле! Вили Свечинский, Давид Хавкин, Феликс Красавин, эти матёрые, непокорённые зеки, ветераны ГУЛАГа, с мужественными, словно обветренными лицами, непобедимым спокойным юмором в глазах. А соколы брежневского призыва! Хоть Саша Якир, хоть Жозеф Асс, хоть Саша Шипов! В их компании Михайлову было всегда хорошо, славно, – надёжные люди, как те камни, из которых сложена земля Израиля и построен Иерусалим.

Игорь же Коган, как и Гуревич, был скорее диссидент, чем сионист, в 1970 годы в Москве стало душно, и он уехал в Израиль. А так как он был классный программист, то адаптировался быстрее, чем выучил иврит. В Москве же, кабы не диссидентство, мог бы и процветать: вёл на ТВ учебную программу, участвовал в знаменитой КВН-команде физтеха, и вообще был разнообразно талантлив настолько, что как-то, во время поездки с концертной бригадой по Сибири, к нему подошла робкая красавица бурятка и попросила настроить ей скрипочку. Семейный человек, Игорь смутился и долго объяснял юной скрипачке, что ТОТ Игорь Коган гастролирует по Америке, а не по Сибири с бригадой, и что он, ЭТОТ Игорь Коган, может ей настроить разве что компьютер, которых, правда, в Бурятии в те поры ещё не было.

Здесь в Иерусалиме, Игорь стал непременным читателем и активистом Русской библиотеки, и таким образом, Михайлов и оказался на вечере памяти Сахарова.

В большой комнате, вернее в небольшом зале, собралось человек с полсотни. И это были диссиденты, либо сионисты, не отделяющие себя от диссидентов. Михайлов сразу заметил там и Хавкина с Красавиным, и Мариуса Делюсина, и Майю Улановскую, а с Гуревичем он и сам пришёл.

Конечно, вечер памяти такого человека мог бы собрать и побольше народу. Ходя АД, как его дружески называли москвичи, не был сионистом ни по крови, ни по воззрениям, Израиль для него всё-таки сделал исключение, и на въезде в Иерусалим глазам предстают четыре узкие терраски на крутом склоне, с хилыми посадками и каменной доской с надписью на четырёх языках (иврит, русский, английский, арабская вязь): «Сады Сахарова». Доска скорее свидетельствует о намерениях, так как узкие терраски на звание «садов» никак не тянут. Но ведь и в Москве станция метро «Кропоткинская» долго именовалась «Дворец Советов», хотя до Дворца дело так и не дошло. Вместо него эпоха вознесла Храм Спасителя, так что будем надеяться, что на месте «садов» тоже что-нибудь вознесётся в конце концов.

Итак, дорогой наш Коган, который программист, войдя в библиотечный зал, немедленно захлопотал, будучи ответственным за вечер, а там и занял подобающее место в президиуме и открыл собрание. Будучи человеком скромным, он решил подкрепить своё одиночество в президиуме каким-нибудь авторитетом.

– Здесь, среди нас, – возгласил он, – присутствует человек, чья судьба особенно волновала Андрея Дмитриевича, и прошу его занять место в президиуме.

И он пригласил к себе Альфреда Ковальского, который, не торопясь, прошествовал и уселся рядом.

Это был самый настоящий авторитет, дважды сидевший в Союзе, как матёрый антисоветчик и сионист, и вынесший из тьмы ГУЛАГа глубокое презрение к человеку. И хотя он, несомненно, принадлежал к образованному сословию, его многие называли «паханом», невольно приглашая не столько уважать его, сколько опасаться.

Не успел он, однако, умоститься рядом с Коганом, как в зале тут же с места поднялись двое и демонстративно прошествовали к выходу, протестуя своими гордыми спинами против господина Ковальского в президиуме. Это были Хавкин и Красавин. По залу пронёсся шумок удивления, а на Ковальского протест не подействовал никак, если не считать того, что в перерыве он покинул собрание вообще. Что до Михайлова, то он ничуть не удивился, ибо знал причину демонстрации.

В некоторых газетах незадолго до этого опубликовано было интервью с Ковальским, где тот, говоря о лагерях, сказал: 80 % политических сидельцев сотрудничали с лагерной администрацией, то есть стучали и шестерили. Прочитав это, 80 % из здешних бывших сидельцев сильно возмутились и ответили резкой отповедью, но когда газета переспросила Ковальского в ожидании, что он как-то скорректирует своё высказывание, тот его твёрдо подтвердил. Понятно, что Михайлов больше доверял опыту Хавкина с Красавиным, а в настойчивости Ковальского ему слышалось лишь угрюмое упорство «пахана»: я так сказал, и точка, и плевать мне на тех, кому это не нравится. Вот он и получил две презрительные спины.

Странное начало для вечера памяти великого правозащитника. Хотя как посмотреть. Свободно выраженный протест – как раз в духе поступков самого академика.

Выступил Коган. Выступил Ковальский. Ещё кто-то. Спел Ким. А в конце 1 отделения состоялся ещё один «свободно выраженный».

Сначала на небольшой просцениум вышел не старый ещё раввин, что Михайлова порадовало, как явное проявление пиетета со стороны сионизма по отношению к демократии. Обращаясь отчасти к фотопортрету АД, отчасти к залу, он пропел молитву и произнёс небольшую речь, подходящую к случаю, благодарно подчёркивая ту часть правозащитной деятельности академика, которая распространялась и на евреев. Не успел он закончить выступление, как из заднего ряда к нему по проходу устремилась полная дама, но, не дойдя, остановилась и, так же обращаясь к фото АД и одновременно к залу, возопила возмущённо:

– Не слушайте его! Не слушайте! Он был секретарём партии в Риге!

Аудитория смутилась. Раввин тоже. Половина собрания немедленно вспомнила о своём комсомольском прошлом и затаилась в ожидании возможных разоблачений. Михайлов глядел на кликушу и, хотя никаких симпатий к бывшему парторгу не испытывал, как, впрочем, и антипатий, почувствовал сильнейшее желание треснуть тётку по макушке. Его опередил Коган, который, приподнявшись с председательского стула, спросил даму в упор:

– Позвольте вас спросить, уважаемая, а вы сами в своё время разве не состояли в пионерской организации?

Вопрос, заданный тоном следователя времён 37 года, даму ошеломил. Глядя на Когана, она виновато пролепетала:

– Да, но не в партии же…

Однако её обличительному пафосу был нанесён неотразимый удар. И, развивая успех, Коган объявил перерыв.

А Михайлов в который раз уже задумался над справедливостью обвинений в принадлежности. Ах, ах, Курт Вальдхайм, генсек ООН, вы подумайте, в молодости был нацистом. То, что генерал Григоренко был коммунистом, и не только в молодости, почему-то никого не смущает. Его бывший коммунизм ему прощается за его последующий антикоммунизм. Ему оставляется право на кардинальную перемену мировоззрения, но Вальдхайму-то почему отказано?

Тут вспоминается история с некоторым директором института, блистательным математиком и зоологическим антисемитом. Как его долго уламывали принять в аспирантуру талантливого парня, наирасперерусского аж до 10-го колена – но директор упирался, не объясняя причин. Когда же его припёрли к стенке, всё-таки выдавил:

– Да, но с кем он спал?

Оказалось, что у таланта был в своё время роман с юной красавицей еврейкой, о чём дотошному директору и донесли дотошные доброхоты.

Во 2-м отделении вечера выступающие вспоминали славные эпизоды времён диссидентства, происходившие либо прямо при участии академика, либо недалеко от него. В жизни Михайлова был случай, когда АД пригласил его в качестве эксперта. В 1973 году Сахаров получил из недр Лефортовской тюрьмы, где в следственном изоляторе томился в ожидании суда известный диссидент Пётр Якир, уже сломленный Чекою, – письмо, в котором узник просил АД прекратить правозащитную деятельность, как вредную для страны и для самих правозащитников. Михайлов же знал Якира весьма хорошо. И АД попросил его подтвердить, действительно ли письмо от Петра.

Почерк был, несомненно, его, содержание письма вполне объяснялось «сломленностью», о которой тогда уже все знали, но была ещё одна особенность, которую действительно мог заметить только хороший Якировский знакомый: чересчур гладкие фразы и полное отсутствие грамматических ошибок. А Петя был человек клинически безграмотный. Как его взяли в 37-м из 7-го класса, где выше двойки он за диктанты не получал, так он и вышел на свободу через 17 лет с той же грамотностью, вернее без.

– Так что мы имеем дело с диктантом. Причём уже тщательно проверенным.

И тогда АД стал советоваться, отвечать ли на это письмо – разумеется, публично, через интервью с иностранными корреспондентами или открытым письмом через западную прессу – или нет. Михайлов надолго задумался, главным образом над ситуацией: ничего себе, сам АД просит у него совета, а что такого может он, Михайлов, посоветовать, до чего он, Сахаров, не мог бы додуматься сам. Между тем академик заполнял возникшую паузу размышлениями вслух. «Вы, вероятно, считаете, сказал он, что будет не совсем корректно полемизировать с узником, находясь на свободе». Михайлов не решился ни подтвердить мысль, ни опровергнуть и ограничился неопределённым пожатием плеч. И академик великодушно отпустил его на волю, сказав, что подумает. Было ясно, что он «вероятно тоже так считал».

В конце вечера Коган спросил у Мариуса Делюсина, не хочет ли тот поделиться чем-нибудь из своего богатого диссидентского прошлого. Тот не захотел. Хотя Мариус был весьма заметной фигурой в крамольных московских кругах, и уж конечно, было ему что вспомнить. «Король самиздата» – так называли его в своё время, и он скромно не отрицал. (Боже, неужели пора разъяснять читателю это слово, похожее на удар хлыста: «самиздат»?)

Однако на сей раз, он решил скромно отмолчаться, но тут возник Гуревич:

– Позвольте я! Я расскажу про Мариуса! – вскричал он, поднимаясь с места и порываясь к президиуму. – Это шикарная история!

Тут вскочил и сам Мариус.

– Нет! Нет! Не надо! – возопил он. – Не надо ничего про меня рассказывать! Я тебя об этом не просил и не надо! Знаю я, как ты расскажешь!

– Да нет, нет! – замахал руками Гуревич. – Ты что? Я же расскажу что-то хорошее, ты увидишь! Только хорошее, ничего другого!

– Знаю я, какое хорошее! – продолжал выкрикивать Мариус. – Нет уж, лучше не надо! Я не хочу! Не хочу!

– Ну жаль, – развёл руками Гуревич. – Жаль, конечно. А история шикарная, честное слово! – посетовал он, обращаясь к залу. – Такая история и зря пропадает. Может, ты сам расскажешь?

– Не буду я ничего рассказывать! – продолжал бушевать Мариус. – Не желаю я ничего рассказывать!

– Ну хорошо, хорошо, – завершил дискуссию Коган. – Не хочешь, не надо. В другой раз расскажешь, без Гуревича.

В основе раздражения Мариуса лежало его недавнее возмущение поступком Гуревича, который Мариус счёл неприличным.

Жил-был такой активный человек Володя Тельников, посидевший за свою антисоветскую активность и не прекративший её после освобождения. Над ним навис новый арест, и он ускользнул от него, по израильскому вызову, в Англию, причём сходу таки оказался в Израиле в качестве корреспондента Би-Би-Си на фронтах войны Судного дня, то есть, значит, осенью 73 года.

Впоследствии зигзаги его дорог вынесли Тельникова в ряды православного воинства, и он резко отмежевался от бывших соратников по Сопротивлению.

Но вот он скончался. И наш Гуревич, хранитель святой памяти о героях диссидентских войн с Кремлёвскими ящерами, конечно же, озаботился срочной задачей опубликовать некролог. Невзирая на разрыв Тельникова со славным прошлым, всё-таки отметить его героический след, в этом прошлом оставленный. И Гуревич кинулся обзванивать возможных авторов некролога, благо сам за перо брался крайне редко и только в тех исключительных обстоятельствах, которые описываются формулой «если не я, то кто?». Он дозвонился до разных людей, знавших Тельникова (Елена Боннер, Наташа Горбаневская и Мариусом в их числе), и каждый по-своему тепло вспоминал покойника и что-то о нём рассказывал интересное, но писать никто не взялся, сославшись каждый на свою причину. А время подпирало, некрологи надолго не откладываются, и, таким образом, наступили именно те обстоятельства для Гуревича, когда «если не он, то кто?». И он сел и написал.

Путаясь в придаточных и не всегда согласуя сказуемое с подлежащим, он кратко изложил жизненный путь Тельникова, особо выделив диссидентскую часть, говоря о которой, он своими словами пересказал все те случаи и эпизоды, которые услышал от тех, кого обзвонил. И ВСЕХ ИХ, НЕ СПРОСЯСЬ, ВЗЯЛ И ПОДПИСАЛ ПОД НЕКРОЛОГОМ, справедливо полагая их своими соавторами. Опубликованный текст выглядел хоть и не очень уклюже, но трогательно. Так что Мариус был единственным из насильственно подписанных, кто возмутился самоуправством Гуревича, справедливо полагая, что, прежде чем подписывать, надо спрашивать разрешения, тем более что под таким текстом он, Мариус Делюсин, в жизни бы подпись не поставил. Рассмотрев обе справедливости, Михайлов всё-таки взял сторону Гуревича, исходя более из сути события, чем из формы. Поэтому порыв Гуревича сообщить собранию о Мариусе «что-то хорошее» был кроме прочего искренним желанием устранить возникшее недоразумение, но рана Мариуса оказалась слишком свежа.

Уже возвращаясь с вечера вместе с Гуревичем, Михайлов спросил, что за шикарную историю собирался он поведать.

Дело было в канун Нового года, в начале 1970-х. По Москве шли обыски, дошла очередь и до Мариуса. «Король самиздата» был по-королевски беспечен: его пóлки ломились от крамолы – и в виде обычного пишмаша или ротапринта, и в обличии брошюр и журналов производства ФРГ, и в форме солидных томов американского издательства «Ардис». Ясно было и слепому, что до такой сокровищницы неизбежно доберутся, и, следовательно, надлежит хорошенько почиститься, то есть сплавить в надёжное место хотя бы опасные вещи, за которые можно и срок схватить, вроде авторхановской «Технологии власти». Великолепный Мариус охотно соглашался и ничего не делал.

И к нему пришли. К тому времени уже немало было скандалов по поводу беззаконных вторжений и бесцеремонного обращения слуг закона с его противниками, так что чекисты получили указание строго соблюдать форму, и как могли соблюдали. Вот и теперь вошедший во главе команды чин первым делом отрекомендовался и в подтверждение сказанному протянул служебную книжечку. В которую Мариус немедленно впился, стремясь найти в ней соломинку, за какую ухватиться.

И нашёл!

– Ваше удостоверение недействительно, – официально объявил он офицеру и ткнул пальцем в угол книжечки. – Его срок истёк.

– Как срок истёк? – ахнул командир и тоже впился в соломинку. Оказалось, да, истёк. Позавчера.

Командир стоял, обомлевши, переводя взор с книжечки на Короля и обратно. Происходящее настолько изумило его, что он забыл о преимуществе Права силы над Силой права. Когда всё время Целесообразность прикрываешь Законностью, в какой-то момент, наверно, можно и перепутать. И он, чекист, козырнув, извинился, пообещав исправить ошибку, а уж затем только явиться с визитом вновь и, поздравив с Новым годом, удалился, не уставая поражаться иезуитской находчивости государственного преступника.

Событие немедленно стало общеизвестным в московских кругах, а следующий визит Чека – абсолютно предсказуемым. Что влекло за собой теперь уже абсолютную необходимость немедленной самоочистки.

И что же? Король остался Королём. Он не вывез ничего – а всего лишь убрал из поля зрения самую крамольную крамолу и оставил на поверхности литературу лишь слегка подозрительную, вроде писем Короленко к Луначарскому. «Они, конечно же, подумают, что я почистился, рассуждал наш психолог, и вглубь не полезут, а писем Короленко мне не жаль, тем более что это вторые экземпляры на машинке, а у меня, слава Богу, они имеются на хорошей бумаге в типографском исполнении».

– И ты можешь смеяться, – закончил рассказ Гуревич, – он и тут он оказался прав. Сразу после Нового года командир с командой таки пришёл, предъявил свежую книжечку, окинул поверхностным взором экспозицию, сказал, посмеиваясь «ну вы, разумеется, почистились» и удовольствовался письмами Короленко.

Закончу и я своё повествование о трёх скандалах за полтора часа, потому что от него уже наметилось и зовёт за собой огромное ответвление под названием «Друг наш Гуревич» – но оно выходит такое огромное, что не может быть продолжением «Скандала», разве что «Скандал» может стать его прологом, а зачем? Каждой истории своё повествование.


К началу страницы К оглавлению номера

Всего понравилось:0
Всего посещений: 1056




Convert this page - http://berkovich-zametki.com/2011/Starina/Nomer1/Kim1.php - to PDF file

Комментарии:

Ontario14
- at 2011-06-14 04:07:33 EDT
Спасибо и Вам !
V-A
- at 2011-03-21 23:11:19 EDT
Странно читать сентенции, что классиков ругать не с руки. Наоборот, к молодым нужо трепетное и бережное отношение, а классики уже с задубелой кожей.
Да и глупо требовать от талантливого автора подтверждения своей талантливости с каждым новым произведением. Да любого возьмите, даже Пушкина - немало и у него проходных стихов.

Итак, очерк про будни бывшей диссидни. Ну видно, что вполне нрмальные люди - ссорятся, мирятся. Да, дело своё они выполнили на 100%, одновременно та же победа сделала их существование бессмысленным. Так что извините, скандала не вышло. Даже самого обычного, не то что в синагоге. Юлий Черсанович увы, съел чижика.

Буквоед
- at 2011-03-21 19:11:50 EDT
Всё хорошее уже сказано до меня. Остается только присоединиться и порадоваться, что такой автор печатается в нашем журнале!
Давид Иоффе
Хайфа , Израиль - at 2011-03-21 05:23:19 EDT
Г-ну Эрнсту Левину

Кстати о Леваноне. Может быть, кто-нибудь знает точно его настоящую фамилию?

В Краткой Еврейской Энциклопедии, Дополнение Ш, стр. 266-267 опубликована статья о Нехемие Леваноне

http://eleven.co.il/

Марк Фукс
Израиль - at 2011-03-20 01:31:03 EDT
Мне не хотелось писать отзыв.
Ну, кто я такой, чтобы похваливать классиков!?
А не хвалить, не получается: классик он и есть классик.
Я рад, что Редактору удалось привлечь к работе на портале ряд новых для портала, признанных на планете «Русский язык» имен.
Это подымает планку, задает тон и фильтрует графоманские настроения и тенденции, и даже определяет направления тематики и воспитывает.
Я согласен с мыслью Э.Левина о том, что свидетели и участники событий недавнего прошлого уходят самым естественным образом и восстановление мозаики отношений, интриг, целей и задач каждого фигуранта в отдельности и всего движения в целом – задача авторов, которые знают о чем и о ком пишут не понаслышке.
Архивы открывают далеко не всем, избирательно и по темам и по личностям.
Не думаю, что кончилось то время, когда наша маленькая страна перестала представлять собой определенный интерес для близких и не очень близких соседей. Работа продолжается. Даже сейчас нас еще ждет много сюрпризов по пути попыток прикосновения к правде прошлого.
Тема, своевременно затронутая Юлием Кимом очень чувствительная и только присущий автору юмор, мастерство, некоторая отстраненность, взгляд со стороны, отсутвие прямо выраженных симпатий и антипатий, любовь к героям, позволяют раскрыть материал и при этом никого не обидеть, не задеть.
Спасибо.

М.Ф.
.

V-A
- at 2011-03-20 00:40:11 EDT
На открытии был Тедди Колек, на другом мероприятии - Ури
Луполянски. Нет никакого противоречия.

Элиэзер М. Рабинович
- at 2011-03-20 00:26:33 EDT
"Одним из примеров подобной символической перекодировки может служить церемония открытия иерусалимским муниципалитетом "Садов Сахарова" в Иерусалиме по инициативе Сионистского форума и Натана Щаранского. Сады поднимаются террасами в высоких скалах, что как бы подчеркивает пафос сопротивления и борьбы, а расположение их на подъеме при самом въезде в город - символический намек на алию (подъем, иммиграцию) в Иерусалим и Израиль. Церемония наименования садов в честь Андрея Дмитриевича Сахарова - физика, правозащитника и лауреата Нобелевской премии, немало сделавшего для борьбы за свободу выезда евреев в Израиль, происходила в годовщину его смерти летом 1990 года на фоне мощно нарастающей массовой алии из бывшего Советского Союза. Церемония стала символическим выражением заинтересованности израильского общества демократическими преобразованиями в Советском Союзе и развитием массовой репатриации евреев в Израиль.

Мэр Иерусалима Тэдди Колек сказал на церемонии открытия памятного парка: "Идеи социальной справедливости близки евреям потому, что кажутся им прямым продолжением идеалов библейских пророков. Пророки говорили о человеческих правах 2500 лет назад. А сейчас мы решили запечатлеть в нашей памяти человека, который в наши дни стал символом в борьбе за права человека и права евреев на выезд в Израиль". Символы и риторика выступавших, их обращение к образам библейских героев соединили историческое прошлое города с актуальным моментом его современной истории - алией, связали имя Сахарова с сионистскими ценностями. Отмечая общественное значение события, участники церемонии подчеркивали поддержку Сахаровым еврейского движения и интересов Израиля. "Еврейский народ платит свою дань Сахарову самой стойкой валютой - нашей памятью", – сказал Щаранский."

Из "РУССКИЕ ЕВРЕИ В ИЕРУСАЛИМЕ: КУЛЬТУРНЫЕ КОДЫ И МАНИФЕСТАЦИЯ ЭТНИЧНОСТИ,
Нарспи Зильберг, Время искать. Журнал общественно-политической жизни, истории и культуры (Иерусалим), №6 (2002), стр. 141–162", найдено в Гугле при поиске на тему "Открытие садов Сахарова", стоит вторым номером.

V-A
- at 2011-03-19 23:53:37 EDT
Ещё одна история про Сахарова (собственно, про
вышеупомянутые сады) и Израиль:

Цитата из нью-йоркской газеты Форвертс

"Прошла недавно в Иерусалиме церемония в честь реконструкции «Садов Сахарова». Были на церемонии новый мэр города Ури Луполянский и министр по делам диаспоры Натан Щаранский. Натан, поднявшись на импровизированную трибуну, сказал: «Многие невежественные люди, в том числе и видные наши политики, не знают, кто такой Сахаров. Они думают, что это какой-то российский олигарх, сделавший подарок Иерусалиму. Хочу всем этим людям сказать: Сахаров был не только великим ученым ХХ века, но и великим правозащитником». Дремавший во время речи Натана Ури Луполянский попросил слова и с ходу заявил: «Хочу с этой трибуны поблагодарить семью господина Сахарова и самого господина Сахарова за чудесный подарок нашему городу. То, что господин Сахаров выделил значительную часть своего огромного состояния на закладку этих садов, говорит о том, что он был настоящим евреем…»"

Слышал ту же историю также от Ларисы Герштейн,
(заместителя Луполянского), которая на церемонии была
рядом с Анатолием Щаранским.

Игрек
- at 2011-03-19 21:48:31 EDT
Прежде всего, великолепно написано. То, что у диссидентов и поколения "Московских кухонь" были сложные взаимоотношения, так это известно, и в своем рассказе Автор сохранил необходимую для рассказа отстраненность и нейтральность. Может быть, в мемуарах он написал бы по-другому.
Кстати, уважамый Юлий, спасибо за Ваш замечательный цикл "Московские кухни". Моя младшая - американская - дочка, прочитавшая немало о советской действительности, как мне показалось, что-то стала понимать только после того, как послушала пару раз Ваш цикл.

Б.Тененбаум
- at 2011-03-19 18:10:27 EDT
История совершенно прелестная - Элла права. Абсолютно типично для всех эмиграций, "... глядящих назад ...". Наверное, кадеты так же ссорились с октябристами где-нибудь в Берлине, в 20-е годы ? A монархисты презирали и тех и этих ? По-моему, осталась неотмеченной рецензентами маленькая деталь - Ю.Ким выступает в этом рассказе в двух лицах - как "Ким", исполнивший песню на вечере, и как "Михайлов", главный герой. Кстати, "Михайлов" - псевдоним, под которым им был сделан "Бумбараш".
Элиэзер М. Рабинович
- at 2011-03-19 17:26:42 EDT
Хороший рассказ, потому что написан со сверкающим юмором и глубокой симпатией к персонажам. Он не претендует на исследование каких-либо фундаментальных проблем.
Борис Э.Альтшулер
Берлин, - at 2011-03-19 16:43:04 EDT
Рассказ блестящий, но я лучше втиснусь между Эрнстом Левиным и Герцманом.
Боролись-то все, но кто-то лез на амбразуру и сидел в Гулаге, кто-то посылал туды других, кто-то чего-то выжидал. А кто-то поехал когда жрать стало нечего. Поэтому скандалы в синагоге вернувшихся в Сион евреев на тему кто был мужественнее, а кто нет будут ещё время от времени повторяться.

Эрнст Левин
- at 2011-03-19 16:26:11 EDT
Не так всё просто, и далеко не у всех, я думаю, возникло желание "посмеяться от души", как у Валерия из Германии. Ведь корни "скандала в синагоге" уходят в события 1960х – 1970х годов, и большинство нынешней публики – и в русской библиотеке, и на нашем форуме очень мало знает об этих событиях. Я не уверен, что сам Юлий Черсанович достаточно о них информирован, чтобы занять однозначную позицию по отношению к персонажам своего рассказа. По этой причине я воздержусь от комментариев и с нетерпением жду "огромного ответвления под названием «Друг наш Гуревич»". Потому что я, один из немногих ещё живых участников этих событий и старый поклонник Юлия Кима, хотел бы знать его субъективную оценку. Я прекрасно помню "самолётное дело", роль АД и Елены Боннер, демонстрации и голодовки в защиту осуждённых евреев; помню слова директора "Натива" Нехемии Леванона: "Если бы им удалось захватить самолет и прилететь на нем в Израиль, мы бы их тут арестовали, и они сидели бы в тюрьме". Помню и "пахана Альфреда Ковальского", с которым работал в одной комнате на Радио Свобода, и Володю Тельникова по кличке Телуха, которого не приняли на Радио, и парижский Интернационал Сопротивления, и Сахаровские Чтения, и леваков-"плюралистов"...
Кстати о Леваноне. Может быть, кто-нибудь знает точно его настоящую фамилию? В Израиле я слышал, что он был Левитан, в 1938 г. прибыл в Палестину из Латвии и вступил в киббуц Афиким. А недавно на российском сайте, в статье "Советская война за независимость Израиля" я прочитал, что прежняя его фамилия Ливанов, бывший офицер советской контрразведки "Смерш", командированный в Израиль в 1947-8 г.г. Впрочем, и Иссер Харел, основатель и руководитель Моссада и Шин-Бета назван в этой статье "капитаном Гальпериным, верным наследником Берии". Во дают!

Юлий Герцман
- at 2011-03-19 13:57:02 EDT
Чудный рассказ. Все герои узнаваемы и это придает дополнительную прелесть.
Валерий
Германия - at 2011-03-19 06:48:47 EDT
Замечательно!
Думаю,что на нашем форуме подобное "мероприятие" закончилось бы дракой...
Посмеялся от души.

Элла
- at 2011-03-19 06:30:45 EDT
Прелесть!