Альманах "Еврейская Старина"
январь-март 2011 года

Юлия Драбкина


 

Четвёртая раса
Стихи

 

***

Врывается ночь хулиганом в закрытые настежь дома,

где, в бедном покое диванном свернувшись, скучает зима.

Ее не берут на работу, ее не зовут на балы,

ей выпал доверия вотум - носить на себе кандалы.

Лишь ночь, сердобольный охранник, погладит белесую прядь

и зиму, без шума и паник, выводит во двор погулять,

от жара на время спасая. И в золоте уличных смальт

зима, оборванка босая, ступает на битый асфальт,

но вдруг ударяется оземь: «Прости, что тебе не мила.

Ах, мамочка, мамочка осень, зачем ты меня родила?»

А ночь, эта вечная сводня, ей тянет бутылку мерло:

мол, выпьем за то, чтоб сегодня тебе до утра повезло.

И, чувствуя тяжесть в подвздошной, идет на свиданку зима,

касаясь волшебной подошвой прибрежья, равнины, холма,

бродяг, алкашей, проституток, ночных рыбаков на воде,

водителей поздних маршруток и прочих случайных людей.

И ты среди этих, которых зима, задевая стопой,

уводит от всех кредиторов на время. Как будто слепой,

идешь никому на потребу. Не видно вокруг ни черта,

вздымается к черному небу на холоде пар изо рта.

Две трети безадресной боли и счастья на целую треть

тебе внутривенно вкололи - вот так бы, сейчас умереть,

вот в эту, шальную погоду, вот в эту свою благодать,

и только успеть бы по ходу в транскрипции боль записать,

чтоб вкус болевого субстрата сберечь у души взаперти,

чтоб в новом рожденьи когда-то точнее воспроизвести.

 

***

Там, где память устала и в гости не ждет человека,

там, где воздух замешан на запахе скошенных трав,

я ищу свое детство вне рамок контекста и века,

аналитику текста судьбы беспардонно поправ.

Там родительский дом, и балкон, и фонарные пятна

желтизной опадают на двор, где гудит ребятня,

тамструктура простых предложений легка и понятна.

Незатейливый синтаксис прошлого странно храня,

тампространству потворствует время. Там я, черноброва,

черноглаза, чумаза, чрезмерна, смешна и боса,

под балконом кричу свое самое первое слово,

попадая - минуя балкон - прямиком в небеса.

 

Я пойду туда снова, к подножию первого храма,

и опять, заглушив на мгновение уличный гам,

словно тысячу лет не прошло, полнозвучное «Ма-ма!»

прокричу. Прохриплю, прошепчу, промолчу по слогам…

И мелькнет постаревшая мама в проеме оконном,

посылая обратный сигнал за земной окоем:

там мой голос живет, как и прежде, под синим балконом

на фонемы рассыпав бесхозное детство мое.

 

***

Отодвинь этот день, отодвинь этот бред,

эту груду тяжелых бесчувственных лет,

это был карнавал, мишура, мишура,

оставайся теперь без прикрас до утра.

Забери меня в нашу последнюю блажь,

в ту обитель, где ты умереть мне не дашь,

в неприметную где-то на карте страну,

где из множества баб выбирают одну,

где пространство, обжегшись о время, течет,

где с лихвою оплачен предъявленный счет,

где молчание веско, а речи просты,

где врагов у меня – только я, только ты…

Отключи электричество: больно смотреть,

как вливается жизнь в предпоследнюю треть,

темнота залатает сердечный пробой,

погаси, погаси, я останусь с тобой.

Пусть затянет меня в этот черный раструб –

в эту медленность нежных стареющих губ,

неприкаянных нас до утра утаит

на двоих односпальный эдемоаид.

А потом, отодвинув гардину зари,

если хочешь и можешь, с собой забери

в голубое с прожилками нового дня,

где, быть может, и Бог не оставит меня...

 

***

Это где-то послышалось звонкое «дзынь» –

под мотив полуночного вальса

крепкий ян расколол утонченную инь

и нечаянно с нею смешался.

 

Это рухнула, будто расстрельная, высь

не стерпев непосильной нагрузки,

эсперанто и русский внезапно слились

в неродной диалект «эсперуски».

 

Это мир – неуклюж и на мир не похож –

просто глобус в цветистом декоре,

заблудился на карте серебряный Сож

да и впал в Средиземное море.

 

Это застит глаза то ли пыль, то ли дым –

растворяются в облаке дыма

все земные дороги, ведущие в Рим,

исходя из Иерусалима.

 

И несешься, как будто планета пуста…

Только в зеркале заднего вида

собираются в форму святого креста

поднебесные звезды Давида.

 

***

Расскажи мне, отец, про далекого времени хрип,

о военных мальчишках, ушедших навек в катакомбы,

расскажи мне в стотысячный раз, как тогда не погиб,

убежав за мгновенье до взрыва осколочной бомбы.

 

Расскажи о «потом», о цене на набор хрусталя,

о Дюма по талонам, о водке почти за бесценок,

как большую страну, на своих и чужих не деля,

на глазах превращали в ухоженный общий застенок.

 

Расскажи о словах, выстилающих скользкое дно –

как молчали о видимом, нервно грызя заусенцы,

расскажи мне без правил – из них я теперь все равно

доверяю бесспорно лишь правилу Джоуля-Ленца.

 

Расскажи про эпоху болоньевых синих плащей,

про задушенный «Голос Америки» в радиосети,

о «хрущевках», в которых в отсутствие прочих вещей

неизменно рождались лишь горькие мысли и дети.

 

Как играл гармонист по субботам в саду городском,

как в июле стоял над землей аромат чернобыла,

расскажи мне о маленькой девочке с красным флажком

и ладошкой в ладони твоей – чтобы я не забыла.

 

Расскажи, не скупясь на детали, про хрупкую связь

между прошлым и может-быть-будущим, не украшая,

назови все как было и есть, испугать не боясь –

я давно подросла, я уже безвозвратно большая.

 

Расскажи мне о том, что моя и вина и беда

в неумении жить вне пределов своей «одиночки»,

расскажи мне о том, что ни в коем, ни-ни, никогда

не положено честным отцам пересказывать дочке.

 

Расскажи мне, пусть долго еще остаются свежи

в моей памяти это внешкольные сердцу уроки,

расскажи мне свою непростую и долгую жизнь –

я вошью ее тихим анапестом в крепкие строки.

 

Промолчи мне, отец, про грядущего времени хрип,

о мальчишках моих, уходящих опять в катакомбы…

Хорошо, что ты жив. Что ты есть. Что тогда не погиб,

убежав за мгновенье до взрыва осколочной бомбы.

 

***

Легко подняв ночные якоря,

всплыла на небо новая заря

и марево, и облачная пена.

Заметив эту розовую высь,

из точки А всем тельцем подались

два мотылька на свет одновременно.

 

Тогда же, пробираясь наугад,

девчонка тихо выскользнула в сад

в заляпанном передничке в полоску,

себе под нос мурлыча ерунду,

из пункта Б пошла на поводу

неясного глухого отголоска.

 

Не зная, прилетят куда, пока

летели два веселых мотылька,

не задаваясь каверзным вопросом,

а им навстречу шла, но вдалеке,

с сачком, зажатым в маленькой руке,

с веснушками на личике курносом

 

та самая, последняя в судьбе,

что и ко мне идет из пункта Б,

нечесаная, чуждая престижу.

А новый день рвет солнце на клочки,

и я иду по солнцу, сняв очки,

и кто там вдалеке – без них не вижу…

 

***

Фонари, наклонив бокалы, выливают свой оранжад

на хоромы, дома, подвалы. Чьи-то тени едва дрожат:

это – слон из посудной лавки, это – кот с головою льва,

это, словно герои Кафки, дремлют странные существа.

Перевязан веревкой трассы, город вымучен и распят;

ослабляя во сне гримасы, все притворщики крепко спят.

Стонет город пробитым днищем – хоть бы рану кто зализал…

Подпираемый грязным нищим, с придыханием спит вокзал.

Одиноко плывут маршрутки, разжимает тиски жара –

надышаться бы впрок на сутки с четырех до пяти утра.

Видит город: ему не спится, мысли странны и мудрены;

сквозь прозрачную черепицу неба падает свет луны

на утробу земли, откуда зарождается, смерть тая,

до смешного простое чудо безнадежного бытия.

Но растерянный, неодетый, как в создания день шестой,

он не знает, что делать с этой неприкаянной красотой,

что дана ему не по вере. И в смущении пряча взгляд,

изливает волной на берег белопенный эякулят,

а потом, усмехнувшись криво, отдыхает, глаза прикрыв –

это город без перерыва вдруг почувствовал перерыв.

 

***

Это старая сказка о главном, о том,

как вползает на крышу светило,

как над густо исписанным за ночь листом

мне под утро грехи отпустило,

как сменив на реальность свои миражи,

отойдет ото сна мостовая,

и на шпильках по ней, словно тень, пробежит,

как морзянкою «SOS» выбивая,

призрак маленькой женщины в черном пальто –

одинокое странное некто;

как оранжевый свет сквозь небес решето

изольется на тело проспекта,

как привычным путем новый день поплывет,

не сбиваясь на бег иноходца,

как ребенок с утра в материнский живот

неумытой мордашкой уткнется,

как очнется подрёберный космополит,

отдавая в районе ключицы,

но пока оно там хоть немного болит,

все нормально, и смерть – не случится.

 

Это новая правда о главном, без слов

подводящая лишь к многоточью,

это правда о том, как силки времялов

расставляет по-снайперски ночью,

как однажды, не в силах себя превозмочь,

подчиняясь зовущим валторнам,

исчезает с радаров ушедшая в ночь

безвозвратная женщина в чёрном,

чтобы где-то себя раздавать за гроши,

не смотря в незнакомые лица;

как ясней не бывает: пиши–не пиши,

все равно ничего не простится,

как, свернувшись калачиком в звездном ковше,

в молчаливой глядит укоризне

неподвижная ночь. И легко на душе,

как навряд ли бывает при жизни.

 

Четвёртая раса

 

Срывается день, как с балкона журавль «оригами»,

и жмется израненным клювом к случайным ногам.

Неслышны мои обертоны в предпятничной гамме,

которая – гомон и смех, перебранки и гам,

веселый и гулкий шумок населенных кофеен.

Надеясь на чудо из барских его обшлагов,

я, глупо доверив себя проходимцу Морфею,

ушла по дешевке с его виртуальных торгов

туда, где каленое солнце окраса густого

под вечер стекает – в секунду; где, счастлив и пьян,

еврейский сапожник, рябой старичок из Ростова,

к ночи расчехляет с войны уцелевший баян;

где медом – давно не течет, а засохшие соты

сдувает хамсин в паутинный колючий осот;

туда, где на залитых кровью Голанских высотах

осталось не так уж и много невзятых высот;

где южные зимы промозглы, грязны и дождливы;

где в темном бездонном овраге меж двух берегов

вздымаются вместе морские седые разливы

с разливом вины из моих потайных погребов;

где нет и потуг на рождение истины в спорах;

где спаяны время с пространством в закатном бордо

дорожными пробками, где-то в одной из которых

на сотовом в «Тетрис» играет скептичный Годо.

Я русская до подреберья. Какая вакцина

способна ослабить печаль по тому, что родней?

Моя Дизенгоф, тель-авивский бульвар капуцинов –

мой цинковый гроб до утра. В ореоле огней –

четвертая раса: мы все на лицо – иностранцы.

Но, Господи Боже, упрочь наш бумажный редут...

Куда гильденстерны твои и твои розенкранцы

в горячечный доменный зной по пустыне бредут?

И я среди них, словно перст-одиночка в тумане,

ищу хоть какое-то алиби, чтобы не зря

укрыться, сбежать, раствориться в садах Гефсимани

с начала июня до поздней тоски октября.

Я русская в этой земле, но в прокуренном небе

над ней, не спросив, для меня разложили постель.

И слышно: в пустой синагоге молоденький ребе

бормочет свое безнадежное «Шма Исраэль».

 

***

Вижу: время, как имя, изъято из всех картотек.

Как бывают одни старики, молчаливо-спокойный,

двадцать первый усталый к концу приближается век,

пережив на веку своем счастье, несчастья и войны.

 

Вижу: силясь бежать от какой-нибудь новой чумы,

испивая любовей и горечей полные чаши,

по земле неприкаянно ходят смешные не мы,

отмеряя по-нашему годы и версты не наши.

 

Но вертлявое время никак не зажать в кулаке,

но остаток земного пути не измерить аршином.

Вижу: внуки мои, говоря на чужом языке,

продают мои русские книги на рынке блошином.

 

Это все не случилось, но как же сценарий знаком:

лишь мгновенье в чужой стороне постоять у пригрева.

Потому-то, наверное, жизнь и идет кувырком,

что мой Бог, иностранец, писал ее справа налево.

 

Это все не случилось пока, потому что дана

в виде маленькой девочки мне ненадолго отсрочка.

И качается день, и по-русски молчит тишина,

та, которой боюсь. Говори, говори со мной, дочка…


К началу страницы К оглавлению номера

Всего понравилось:0
Всего посещений: 961




Convert this page - http://berkovich-zametki.com/2011/Starina/Nomer1/Drabkina1.php - to PDF file

Комментарии:

Юля
- at 2012-02-13 12:36:39 EDT
Эдуард, спасибо большое. Единственное что, вынуждена вас разочаровать: вы не работали с моим отцом в ГОПБ по той простой причине, что папа мой всю жизнь проработал учителем и завучем в школе, да и зовут его не Яков, а как раз Эдуард. Так что родителей моих вы с кем-то спутали. :)
Эдуард
Сан-Фарнциско, СА, США - at 2011-11-08 17:01:19 EDT
Юле Драбкиной.
Дорогая Юля! Нет таких слов, которые смогли бы выразить мою благодарность тебе, папе Якову, маме Ане за стихи, за темы, за музыку, за вспыхнушую (не просыпавшуюся 17 лет в иммиграции) память о Гомеле, реке Сож, о твоем отце, с которым работали в 9 отделении ГОПБ 1. Мы все любили его, уважали, под его крылом спокойнее было жить. Если ты не возражаешь, я попрошу местное издание опубликовать "Расскажи мне, отец" и "Это где то послышалось..." а также послать в Гомель для публикации.
Желаю тебе всей вашей семье всего самого лучшего. Будьте здоровы. Эдуард Гуткин (Авром-Есел). 415.860-0571 11.8.11. Сан-Фарнциско.

Юлия Драбкина
Петах-Тиква, Израиль - at 2011-05-28 05:02:56 EDT
Юлий, спасибо, я тоже удивилась, попав в «Старину», но оказалось, что это не так страшно, как представлялось. :)

Майя, это пишет еврейка, которая 2/3 своей жизни прожила в Беларуси. Я русская еврейка, живущая в Израиле – такая у меня нынче самоидентификация. :)

Б.Тененбаум, спасибо большое. Я, к сожалению, уже не в том возрасте, когда ждут большого будущего, а вот «наилучшее возможное настоящее» – это прекрасное пожелание.

Марк, искренне благодарю!

Игоит, спасибо.

Виктор, очень признательна. Хотя, на самом деле, упреки в литературщине я все-таки иногда от разных людей слышу.

Соплеменник, спасибо, не то чтобы умеют, но пытаются – как уж умеют...

Роман, бог с вами, Израиль стоит так давно, что даже все рифмоплеты мира, даже объединившись, никакую гибель страны спровоцировать не смогут. :)

Елена, Вашими бы устами... Спасибо большое!

Елена
Израиль - at 2011-05-27 15:30:11 EDT
Дорогая Юля, у Ваших стихов давно уже очень много поклонников, они восхищены необычным их звучанием, высокой техникой Вашего стихосложения (впрочем, может быть, это нечто, свыше продиктованное? - так бывает, но не уверена, так ли это в Вашем случае!), а еще - тем, боюсь, пророческим, смыслом строк,Вашим зорким видением трагизма положения вещей - там, где многие люди - не желают или не способны - видеть, чувствовать, замечать... Вам очень многое дано. Это мне напоминает ... дар Кассандры...
Вы красивы и молоды, и Вы должны быть счастливы, Юля!
И я хочу пожелать Вам Удачи и Счастья - во всех Ваших ипостасях жизненных - женщины, матери, человека, Поэта.
Берегите себя и Ваш редкий Талант.

роман
израиль - at 2011-05-26 17:02:10 EDT
Менасе, о чем ты говоришь...Израиль будет сражаться...Втогого Холокаста не будет...У нас на крайний случай есть кое-что в пустыне Негев..
Манасе
Германия - at 2011-05-24 12:39:27 EDT
О каком Израэле речь, о этом,этот обречён а тот ещё только будет
ромае
израиль - at 2011-05-24 04:59:32 EDT
Вы скажете, это не так...Но почему тогда такая тоска в душе этой такой красивой и такой талантливой?...
Ведь место для отзывов не для комплиментов и всяческих восклицаний, а для раздумий и мудрых спокойных диалогов...
Отчего стихи Драбкиной такие глубоко трагические? Не оттого ли, что трагична судьба Израиля и, похоже, вся наша цивилизация клонится к закату? Не оттого ли, что хорошо там, где нас нет?...Не оттого ли, что трещина, расколовшая мир, прошла через сердце поэта? Не оттого ли, что умер Бог в сердцах людей? Не оттого ли, что нет правды на земле, но правды нет и свыше? Не оттого ли, что подлинную поэзию понимают сегодня немногие? Но пусть радует Поэта то, что вот есть же люди, среди читателей этого журнала, которые понимают подлинную поэзию...

роман
израиль - at 2011-05-23 18:18:08 EDT
Какая гениально-красивая еврейка...Но она пророчит гибель Израилю:
Я русская в этой земле,но в прокуренном небе
Над ней, не спросив,для меня разложили постель.
И слышно: в пустой синагоге молоденький ребе
Бормочет свое безнадежное "Шма Исраэль"...
Хотелось бы, чтобы я ошибся ...Хотелось бы , чтобы ошиблась и она...

Соплеменник
- at 2011-05-23 07:28:33 EDT
Умеют же люди!
Виктор
Иерусалим, Израиль - at 2011-05-22 12:34:51 EDT
Юля, продолжайте писать, Вы поэтесса! Вам дано! Стихи хорошие! Лишены литературщины, чем часто грешат даже "признанные" буду рад читать Вас снова. Дай Бог Вам здоровья.
Игонт
Д, Германия - at 2011-03-25 09:24:47 EDT
Высший пилотаж.
Кстати, всем,кто пользуется браузером Гугл-Хром:при нажатии на клавишу F2 клавиатура переключается с немецкой на русскую и обратно.

Марк Фукс
Израиль - at 2011-03-19 12:58:29 EDT
Искренне рад и благодарен новой встрече.
М.Ф.

Редактор
- at 2011-03-19 12:49:20 EDT
Юлий Герцман
- at 2011-03-19 11:51:59 EDT
Превосходные стихи: тонкие, эмоциональные, мастерски сделанные.
Возникает, правда, легкое недоумение: почему в "Старине"? Ни возраст поэта, ни возраст ее поэзии, ни даже тема (хотя - какая тема у стихов...) под понятие старины не подпадают.


Дорогой Юлий, дейстия редакции, в отличие от действий модерации, вполне даже обсуждаются. Интересно, что тот же вопрос, как и Вы, задала мне сама Юлия. На что я ответил просто эпиграфом к альманаху: "Старина -- категория не времени, а качества: все станет когда-нибудь стариной, если не умрет раньше".
Удачи и веселого Пурима!

Б.Тененбаум
- at 2011-03-19 12:29:33 EDT
Раньше в таких случаях следовало говорить: "... автора ждет большое будущее ...". Сейчас с будущим неясно: в "метрополии русского языка" тонкая поэзия не востребована, а в "диаспоре русского языка" этот самый язык - исчезающее достояние уходящего поколения. Так что просто пожелаю автору наилучшего возможного настоящего. Восхитительные стихи.
Майя
- at 2011-03-19 12:14:40 EDT
Стихи оригинальные
*********************************************
Я русская до подреберья. Какая вакцина
способна ослабить печаль по тому, что родней?
*********************************************
Интересно, когда такие слова пишет еврейка.

Юлий Герцман
- at 2011-03-19 11:51:59 EDT
Превосходные стихи: тонкие, эмоциональные, мастерски сделанные.
Возникает, правда, легкое недоумение: почему в "Старине"? Ни возраст поэта, ни возраст ее поэзии, ни даже тема (хотя - какая тема у стихов...) под понятие старины не подпадают.
Но поскольку действия редакции не обсуждаются, то ограничусь искренним восхищением.