©"Заметки по еврейской истории"
август  2010 года

Вильям Баткин

«Сердце моё на Востоке…»

Великий еврейский поэт Иеѓуда Ѓалеви

Памяти Александра Воловика

Сегодня, горестно и опечаленно обращая взор свой к духовной жизни евреев в советском галуте, вижу я едва ли не главный ее парадокс: отгороженные, словно глухой плотиной, от традиционного еврейского воспитания, от тысячелетней культуры своего народа, мы естественно и безропотно впитали в себя – неистребимую доныне – любовь к великой русской классике: ее поэты были не только нашими кумирами, но и властителями наших дум.

Парадокс – мягко сказано, точнее здесь тревожное и жесткое, неумолимое и суровое слово – «трагедия», ибо сбереженные в олимовских баулах памяти сокровенные строки и несмываемые имена напрочь перекрыли доступ в наши смятенные души и высокой мудрости Священного Писания, и красоте великой еврейской Поэзии. И доселе в Израиле они не востребованы.

Кому-то мои откровения покажутся банальными, кто-то назовет их истинами прописными, но в нашем частном случае у тревожного слова «трагедия» есть точный синоним – ассимиляция: ее, словно разъедающей ржавчины, страшились наши предки больше, чем навуходоносоров или римлян, греков-эллинов, аманов или хмельницких, не к ночи будь помянуты.

И уже в Эрец-Исраэль, у распахнутых ворот надвигающейся старости, трезво осознав иллюзорность восполнения традиционного еврейского воспитания, я неожиданно для себя потянулся к ивритской поэзии, к ее великим и высоким именам.

Так, с тысячелетним опозданием припал я, словно к родниковым истокам, к творчеству Иеѓуды Ѓалеви.

Наследие Иеѓуды Ѓалеви непостижимо огромно, не проштудировано, не прочитано, особенно нами, русскоязычными, нахватанными в любых культурах, кроме своей, кровной. Сохранилось более 800 (!) его стихотворений, написанных равно талантливо на иврите и на арабском. Отчего на арабском? А отчего Генрих Гейне – на немецком, отчего Борис Слуцкий и Довид Кнут – на русском? Не следует забывать: вся жизнь Иеѓуды Ѓалеви прошла в изгнании, в галуте – в мусульманской Испании, точнее – в еврейской Испании XI-XII веков…

Там он написал и свою прозу – прозорливую, мудрую и вдохновенную книгу «Кузари», один из наиболее известных и значительных трудов в области еврейской веры и философии. Всякий из нас, пошатнувшись, находит в ней помощь…

Бережно хранились и дошли до нас трогательные легенды о его страстном стремлении вернуться на Землю Обетованную, жить в Иерусалиме: «…в следующем году в отстроенном Иерусалиме…» Помните?

Успел он прикоснуться к святым камням

Осмелился и я истолковать предание одно, сказанье или миф.

…Великий наш Поэт еврейский, и философ, и врач, в двенадцатом столетии своем не затерялся, как одинокий парусник в волнах. Испанской инквизицией не согнутый, не отчаявшийся в исчадьях нищеты, в Севилии родной единожды во сне внезапно ослепленный, увидел склон холма с пылающим кустом густого тамариска, и близко, рядом, лишь руку протяни – развалины Второго Храма. Провиденьем пророка освящен – он тут же в путь; по штормовым морям, в суденышках попутных, шатких, он, горбоносый бородатый иудей, делясь последним с пиратами, с контрабандистами, да и стихи читая им, добрался до Яффо, а оттуда – в толпе паломников, скитальцев разношерстных и разноязыких – бредет пешком к камням Иерусалима.

И нам сегодня горестно и странно, и страшно, и тревожно от будничной возможности ожога – коснуться, будто раны обнаженной, незаживающей, Стены Плача, а каково тогда ему, великому Иеѓуде Ѓалеви! По преданию, в слезах и с благоговеньем, успел дотронуться он до святых камней, успел и выдохнуть дрожащими губами, как молитву, свою элегию: «Сион, неужто ты не спросишь о судьбах узников своих…» – и в тот же миг убит был внезапно, сзади, исподтишка, фанатиком-арабом, и кровавое пятно, по плитам стародавним растекаясь, напоминало долго и свежо о гибели Поэта. А ныне я – ужели это я? – спустя столетий восемь или девять, в восторге и смятенье каждый раз, к Стене неспешно приближаюсь, ищу настойчиво отметины, трагедии той толки и следы, шепчу печальную молитву и строгие раскатистые строки – корневые токи Поэзии еврейской:

Сердце мое на Востоке, а сам на Западе я.

Нет вкуса у пищи моей, нет сладости у питья.

Смогу ли исполнить клятвы, если в ярме Сион

И сам я раб у арабов, на привязи – для битья.

Что мне дары Испании, легко я забуду их,

Лишь только Святыню во прахе сумею увидеть я.

Его поцеловал Б-г

От больших поэтов, даже при жизни славой насыщенных, редко услышишь доброе слово о великих предтечах – не оттого ли дорого нам и ко времени нынешнему, сказанное Генрихом Гейне об Иеѓуде Ѓалеви: «Его поцеловал Б-г».

В устах Гейне три слова этих звучат особенно возвышенно и чисто, ибо сам он был в сложных взаимоотношениях со Всевышним, лишь к излету жизни, истерзанный безжалостным недугом в своей парижской «матрацной могиле», признал волю и правоту Небес; в его искренней и лаконичной оценке Иеѓуды Ѓалеви, брата по крови и поэзии, слышится белая зависть: «Его поцеловал Б-г».

Мне повезло: уже в Израиле, жадно и ненасытно в поисках нескончаемых вчитываясь в поэтическое наследие Иеѓуды Ѓалеви, естественно, и, увы, на русском, встретился я с поэтом Александром Воловиком, взвалившим на свои широкие плечи и тяжкий труд переводчика. За четверть века в Израиле он познакомил читателя с творчеством коллег-сабр, талантливых современников, живых и ушедших; несколько его поэтических антологий ивритских поэтов в русских переводах – уже библиографическая редкость.

Александр Воловик

Приходится лишь дивиться неутомимой энергии и неиссякаемому вдохновению поэта Александра Воловика, хотя остается для меня загадкой: то ли, время от времени расталкивая переводы, пробиваются настойчиво собственные стихи, то ли он в обилие своих строк ухитряется втиснуть и переводы.

Однажды в одной из журнальных публикаций натолкнулся я на переводы стихов Иеѓуды Ѓалеви, озаглавленные Воловиком «Третье море».

– Отчего такое название? – спросил я у переводчика.

– Это строчка из одного его стихотворения: «Воды и небо… два моря соединяющих, и между ними третье – сердце мое…»

Читатель, чуткий и восприимчивый к структуре поэтического слога, уверен я, восхитится философской глубиной метафоры поэта, внезапно развернутой красотой уподобления сердца явлению природы: да, сердце Поэта – третья стихия, до краев наполненное, прозорливое и просветленное пространство, бушующее и нещадное, жизнь в котором обещает нам так много…

– Может быть, все. Кроме спокойствия, – уточнил Александр Воловик.

Вслушиваюсь в русские эквиваленты стихов Иеѓуды Ѓалеви, пытаюсь по огласовкам, словно по слогам, вчитаться в тайнопись параллельного ивритского оригинала, неожиданно, словно старых друзей, обнаруживаю в нем чуткие созвучия окончаний строк, вновь из глубин подлинника выныриваю на простор воловиковского перевода и, переведя дыхание, погружаюсь в непривычное очарование иврита.

Мои посильные попытки, усиленные и страхом, и стыдом забвения родного языка, приносят осознание сопричастности великой поэзии: я уловил, или лишь почудилось, напряженный ритм, кованые аккорды размеренных строк, непременную идентичность точных охватных рифм, лаконичную, логичную законченность четырех-, шести- или восьмистиший – не от них ли, пробужденных через столетия, катрены и терцеты яростного ямба канонической структуры сонета.

Жизнью клянусь, что нас с тобою соединила.

Любовью клянусь, пославшей безжалостное копье.

Я – раб любви. Она слух мой навек пронзила

И надвое расколола влюбленное сердце мое.

Расколотое надвое влюбленное сердце Поэта, словно эхо в горах, отзывается через века: «Трещина мира прошла через мое сердце...» – вновь расслышал я Генриха Гейне: это перекликаются, дают знать о себе друг другу, да и нам с вами, два великих еврея-стихотворца, без которых немыслима наша Поэзия.

Что верить времени зря? В нем истины вовсе нет.

Тяжки труды мои, а жизнь так коротка.

Мы ближнему говорим: храни себя, не греши,

Бойся страстей своих, вина твоя велика.

Но если сами грешим, что делать – слаб человек!

Тварь и творенья ее – все держит Творца рука.

Исповедь поэта

Поэзия Иеѓуды Ѓалеви удостоилась высокой оценки еще при жизни автора, что далеко не каждому из великих уготовано: так, Авраам Ибн Эзра цитировал его многократно в своих комментариях к Торе, его стихи распространялись в рукописях и заучивались современниками, в последующие столетия к его творчеству обращались многие исследователи, но отчего-то находили в его поэтике влияние испанской и арабской поэзии, к примеру, строки в форме «зеджель» и «харджи».

Осмелюсь высказать иную трактовку истоков творчества Иеѓуды Ѓалеви. По моему суждению, в его основе – стихи, или «пасуки» ТАНАХа, их образная, яркая, красочная речь, рассыпанные щедрой рукой Всевышнего, словно звезды на небосводе, метафоры и сравнения, аллегории и гиперболы – естественно и раскованно, свободно и логично вошли они в арсенал средств еврейской и мировой Поэзии, именно в такой последовательности, хотя об этих истоках начисто забыто.

Мне неведомы дороги непроторенные, тропы крутые, маршруты извилистые, которыми далекие предки Иеѓуды Ѓалеви да и наши с вами, после разрушения Второго Храма ушли в изгнание, когда очутились в Испании, но неоспоримо одно – они любовно сберегли и веру своих отцов, и еврейские имена.

В ряде изданий – и стародавних, и современных – уточнена фамилия Поэта: Ѓа-Леви, прямая принадлежность к колену Леви – священнослужителям. С лирами десятиструнными, с арфами и кимвалами вдохновенно пели они и играли на ступенях во время храмовых служений, в основном, псалмы царя Давида, песни восхождения.

Но были среди левитов и поэты: в первую очередь – Моше-Рабейну, автор одиннадцати псалмов (90-100), включенных Давидом в свою Книгу Псалмов, сыновья Кораха – Асир, Элькана, Эвьясар (42-49, 84-88) и Эйтан Гаэзрахи (89). Слагал псалмы и наш праотец Яаков, когда, очутившись в лаванской неволе, в степях Паддан-Арам, двадцать лет пас неисчислимые стада своего хитрого тестя. Вот где простор вольный для уединения и вдохновения! Пока не найдены псалмы Яакова, но верится мне – отыщу…

Говорят – дар поэта не наследственный, как черты лица или характера, но в случае с Иеѓудой Ѓалеви четко обнаруживается дар духовного наследия, умноженный на талант литературный, – искра Б-жья, неоспоримое призвание прозорливо услышать и мастерски записать диктовку Неба.

Казалось бы, едва ли не тысячелетняя временнáя пропасть разделяет нас с Иеѓудой Ѓалеви, но неожиданно, в одно светозарное иерусалимское утро, я ощутил Поэта своим дум властителем, его современником, словно он сподобился из средневековой Кордовы перебросить мост через века, – прочный, добротный, – к ногам моим, и я шагнул, прямо и доверчиво, в его еврейскую обитель на испанской земле…

В распахнутом проеме двери – спешащий навстречу радушный хозяин, рослый, сутуловатый, седобородый: приветливый взмах руки, белозубая улыбка, не затерянная в густой светло-рыжей щетине усов, удивленный взгляд воспаленных голубых глаз.

Небогатое, неухоженное убранство крохотной комнаты – с узким застеленным спальным ложем и подобием письменного стола, под потолочные своды – старинные манускрипты, свитки, разрезанные или сшитые пергаментные листы. По обложечным надписям опознаю: Пятикнижие Моисеево, Псалмы Давида, уплотненные тексты Вавилонского Талмуда, авторские рукописи.

Десятки пестрых гусиных перьев, расщепленных, отточенных, разновеликие чернильные посудины, черепичные и стеклянные – именно там внутри, в светлом оливковом настое и хороводятся рифмы Поэта, сбегающие в острие пера. Разглядев, как я ошарашено и ненасытно поглощаю глазами рукописные россыпи, Иеѓуда хитро улыбается: мол, узнаю книголюба.

В соседнем просторном помещении – шумные, суетливые хлопоты: семья овдовевшего Поэта, единственная дочь, зять, любимый внук готовятся к трапезе – как никак, нежданный иерусалимский гость, да еще из другого времени, да и с иудейскими несмываемыми чертами лица.

После предвечернего застолья, напоминающего яркий благоуханный натюрморт, щедрого, кошерного – восточная кухня с острыми приправами, с сочными ароматными тушками на вертеле, с красными виноградными винами – мы, не передохнув, долго беседуем, словно продолжаем диалог двух друзей, прерванный накануне.

Разумеется, в побратимы я не напрашиваюсь – непостижимо сжались, сдвинулись, совместились берега над пучиной отбушевавшего времени, и у моего вымышленного варианта свидания с великим Ѓалеви лишь одно внятное толкование: пророческое чудо его Поэзии хлынуло в мою изголодавшуюся душу, истосковавшуюся в галуте по подлинному, кровному искусству своего народа – без чужеродных примесей.

…Зажглись первые три звезды в южном испанском небе, взошла округлая утомленная луна, ее чуточный свет, пробившийся сквозь незашторенные окна, и чистое свечение домашних оплавленных свечей выхватили из полумрака горбоносый профиль Поэта, читающего свои стихи, и меня, смиренно прислонившегося к дверному косяку под заповедной мезузой.

Происходит непредвиденное – рядом со мной нет переводчика, но каждая строка, молвленная, выдохнутая Иеѓудой на высоком литературном иврите, мне понятна и доступна, восхищает и ошеломляет – и пластичностью, и яркостью образов, и напряженным ритмом, мастерской отделкой, что по плечу лишь единицам в избранной свыше иерархии. Но для «русского» уха, приученного к метрическим стихотворным стопам – яростному ямбу и нахохленному хорею, это в новинку.

Позже, уже в Иерусалиме, мне пояснит Александр Воловик: «Система стиха Иеѓуды Ѓалеви построена на различии долготы и краткости гласных звуков, наша – на чередовании ударений. Одинаковая на протяжении иногда очень длинного стихотворения рифмовка основана на грамматической особенности иврита, которой европейские языки лишены…»

Иная у Поэта и манера чтения, оригинальная, самобытная, – без голосовых распевных нажимов, которыми мы зачастую злоупотребляем. Более всего его чтение походило на молитву, собственно, это и была молитва, ее простой продуманный обряд, ее настрой магический, магнитный – исповедальный, трепетный разговор с Небом.

Раскачиваясь, словно стебелек пламени, Иеѓуда негромко, но отчетливо произносил слова, собирал их в строчки, чеканные, опечаленные, чутко означая созвучья, – рифмы внезапно взрывались, взлетали и тотчас истаивали, уступая место новым неожиданным гиперболам и метафорам.

Иногда мне чудилось Б-жественное присутствие: лицо Иеѓуды, обрамленное широкой бородой нестриженой, в сплошной серебристой проседи, светилось и сияло, словно ореол.

Б-же, оставь глубинам темную тяжесть вод.

И не разбей разбега бьющей в берег волне,

Пока я слов благодарных тебе не скажу и морю,

И ветру, несущему небо к западной стороне.

Поэт на мгновение замолк, верно, раздумывая о чем-то своем, молчание показалось мне вечностью, но вдруг продолжил, смежив точно свинцом налитые веки, но разглядел я – глаза слезами наполнены.

…где встречусь с Твоей любовью, и тяжесть ее приму,

и сброшу рабскую тяжесть в чужой арабской стране.

Исполни мои моленья, и я обеты исполню.

Как я Тебе, Б-же, верю, так Ты доверяешь мне.

Ко времени нашей нежданной встречи я уже был наслышан о его религиозной поэзии – вдохновенному, сокровенному, без посредников разговору со Всевышним, о его песнях Сиона, «Шарей Цион», или «Сионидах», о «Ширей ѓа-галут», песнях изгнания, – более 350 его пиютов дошли до наших дней – в каждодневных канонических молитвах, особенно в праздничные и трагические даты, они трепетно выговариваются всеми евреями мира, подчеркну, соблюдающими Ѓалаху.

«Как я Тебе, Б-же, верю, так Ты доверяешь мне» – уже в одной этой страстной строке живет глубинный смысл наших взаимоотношений со Всевышним, пульсируют, повторюсь, корневые токи нашей Поэзии.

Я слушал, словно завороженный… Где-то за полночь Поэт внезапно преобразился – выпрямился, помолодел, густая изморозь на взлохмаченной бороде убавилась или притаилась, он весело, озорно улыбнулся, но в голубизне глаз, в их глубине, неизбывная скорбь не растаяла.

– Обратимся, если не перечишь, к любовной лирике… Тебе неведом ее неизменный адресат, поверь на слово: очарование этой молодой женщины, да, она была нашей веры, ее красота, одновременно земная и небесная, ее характер, точнее, норов, взрывной, темпераментный, взбалмошный, ее чуткое понимание моих стихов остались за пределами моей поэзии – все, ей посвященное, не достойно ее.

Пусть ветер за мной последует издалека.

Он губы твои целовал, груди он касался и плеч.

Пусть все, что скажу, тебе принесут облака

И сердце смягчится твое и бедра не станет стеречь.

И если ты выберешь звезды для ложа, меня пожалей:

Мне к звездам взлетать, чтоб рядом на ложе возлечь.

…Было всякое, грех вспоминать страдание и боль, я верю только строкам своим – лишь они сберегли чистые и счастливые мгновения рядом с ней…

«…И если ты выберешь звезды для ложа…» – отсюда, из родниковых глубин поэзии Иеѓуды Ѓалеви, вся последующая любовная лирика Мировой поэзии – поэтическая исповедь о любви к Женщине, о любви неразделенной, к Женщине, одновременно живой, реальной, не вымышленной, но и воплощению Б-жественного начала на Земле… В ней, своей возлюбленной, гении видели красоту реального мира и воспевали ее.

И я, расхрабрившись, читаю Поэту, нараспев и взволнованно выговаривая слова, стихи его великих последователей, и Иеѓуда слушает, словно зачарованный. Так сошлось или намеренно, память услужливо подсказывает строки разных времен и народов.

И Пушкина: «Я помню чудное мгновение…», и Лермонтова: «Я не унижусь пред тобою…», и Шекспира: «Не знаю я, как шествуют богини…», и Данте: «Любовь меня к смиренью приучила…», и Петрарки: «Когда в ее обличии проходит…», и Ронсара: «В твоих объятьях даже смерть желанна…», и Маяковского: «за этим окном впервые руки твои, иступленный, гладил…», и Есенина: «Вы помните, Вы все, конечно, помните…»

Решился спросить у Иеѓуды:

– Стихи приходят издалека, как облака… Знаю не понаслышке: навалятся – не увернуться… А если в Шабат или ко сроку трех молитв каждодневных? Как не отвлечься на строки, на рифмы? Глазом не успеешь моргнуть – канут в безвестность!

– Туда им и дорога! – отшутился Поэт. – Знать должно – я еврей религиозный. А если серьезно – проблема.

…Неприметно и обреченно отгорели свечи, едва рассвет откололся от ночи, в багровом шатровом небе утаились звезды, в раскрытые окна вместе с прохладой проскользнуло просветленное утро. Увлеченный беседой, не сразу я расслышал детский плач – в соседней комнате проснулся малолетний внук Поэта, дочь и зять успокаивали ребенка.

– Ты тактично не спрашиваешь, и я пока обхожу, словно подводный риф, главный вопрос: отчего, если так рвусь, давно не бросил всех и вся и не уехал в Иерусалим? Ответ – там, за стеной! – Поэт безнадежно взмахнул рукой в сторону детской комнаты. – Внук, дочь, зять – страшно с ними навсегда разлучаться. Расстаться – сразу умереть. А не увидеть Землю Обетованную – грех, как смерть, всегда носить с собою.

…Давно в сердце своем я решил покинуть Испанию и направиться в Иерусалим, да будет он восстановлен и укреплен вскоре, в наши дни. Друзьям тяжко со мной расставаться и они говорят мне: «Что сегодня можно искать в стране Израиля, когда нет в ней Шхины?[1] Близости ко Всевышнему можно достичь в любом месте чистым сердцем и великим стремлением к Нему... Зачем же ты решаешься на опасности в пустынях и морях, среди ненавидящих народов?» Но разве угрозы в дорогах меня устрашают или лютая ненависть крестоносцев сегодня в Сионе?..

Я вычислил: едва за шестьдесят Поэту, он, словно кедр ливанский, и крепок, и высок, и как потоки вод стремительных, глубинных, его обильно поит вдохновенье, но внука плач однажды на рассвете его преобразил, и вот передо мной уже старик согбенный, убеленный, как в январе Хермон тяжелыми снегами, и иудейский нос с горбинкою острее обозначился в широком междуглазье, а в глазах, в голубизне их потускневшей, я разглядел или расслышал безмолвный вопль печали библейской, неизбывной – и содрогнулся… А каково ему?..

И, как Давид в псалмах, отважился Иеѓуда Ѓалеви на разговор с Творцом о судьбах тягостных народа своего в изгнании тысячелетнем:

«На крыльях орлиных Ты нес голубицу, издревле пригрел под десницей своею, берег как зеницу единого ока, скрывал, как от сглазу, от взглядов недобрых; но отчего удалился отныне, покинул ее и обрек на скитанья по чуждым гнездовьям, по далям лесистым, где, словно капканы, расставлены сети? Враги совращают другими богами, но плачет печально она, тихомолком, о первой любви своей юности чистой… Так отчего от нее отдалился Друг наш небесный, а ворог ее угнетает нещадно?» И вновь метафора Поэта – голубица – точна, внезапна – ей он пророчески еврейский наш народ в галуте уподобил, так, словно ныне и сложилось…

Я слушаю Поэта, и боль, заполонившая его строки, как игла, как гвоздь раскаленный, пронизывает мне душу: «…Не будет отстроен Иерусалим, пока сыны Израиля не устремятся к нему с величайшим желанием, и тогда камни и прах его полюбятся им…»

– Какие евреи сегодня, в твое время? – спрашивает Иеѓуда.

– К ужасу моему, наш жестоковыйный народ, словно скала взрывом, расколот, разобщен, разодран. – Не хотел я огорчать Поэта, но лгать не приучен.

Он надолго замолкает, погруженный в себя, словно забыл о моем присутствии, словно тяжелые раздумья, заполонившие его стихи, вновь нахлынули и не отпускают Поэта.

– Разумеется, это дурная весть. Однако я рад, что тебе дарован Иерусалим, что миллионы евреев с четырех сторон света возвращаются на Землю праотцев наших. Не скрою – я даже вам позавидовал. Но, увы, галут продолжается. В длительном изгнании у части нашего народа ослабла вера, дрогнули сердца, одолели сомнения. Все это естественно, не следует отчаиваться – многие не пошатнулись, ты же рассказываешь: через несколько поколений к вере нашей возвращаются молодые, и пейсатенькие мальчишки по утрам поспешают в хедеры, с годами их в Израиле будет во сто крат больше – и это добрая весть…

Иеѓуда Ѓалеви – не причислен к пророкам, по мнению мудрецов, последние пророки жили за тысячу лет до рождения Поэта, но в его поэтическом наследии столько вещего, мудрого, провидческого, что мы вправе считать его пророком. И это не гипербола. Предназначение пророка – не обучать людей вечным истинам, а наставлять их в делах, творя которые мы с вами начинаем познавать присутствие Б-га. И в этом суть Поэзии Иеѓуды Ѓалеви. Не каждому из великих дано.

Золотой век еврейской литературы

Мои посильные попытки проникновения в творчество Иеѓуды Ѓалеви естественно привели в эпоху и географическое пространство его жизни: XI-XII века, центр и юг Пиренейского полуострова, испанские города Кордова, Севилья, Гренада, где еврейская культура достигла уровня высочайшего, едва ли с чем сопоставимого, хотя не умаляю иные эпохи. Та историческая пора именуется средневековьем, о котором мы сейчас, уже с гребня третьего тысячелетия, нередко судим с пренебрежением, заносчивым и кичливым.

Коснусь лишь еврейской словесности – «золотым веком еврейской литературы» это время считается без натяжек и по справедливости, однако, если имена мастеров «серебряного века русской поэзии» мы произносим благоговейно и восторженно, то имена наших великих предков из средневековья лишь оттого не утеряны, что сбереглись в энциклопедических справочниках, на запыленных полках хранилищ; но нами они не востребованы.

Если достанет времени и сил, если обнаружу достойные русские переводы, – представлю читателю свое видение нашего золотого века, а пока упомяну несколько великих современников Иеѓуды Ѓалеви, иные из них были его учителями или близкими друзьями, но он неизмеримо выше всех. Неоспорима винокуровская формула: «…Учитель, воспитай ученика, чтоб было у кого потом учиться».

Все они получили прекрасное образование – закончили Кордовскую академию, «Кордову» – говорили тогда, как ныне говорят – «Сорбонну», все они не только писали стихи, но и занимались медициной и языковедением, философией, владели в совершенстве многими языками, но прежде всего родным – ивритом. Ученый и поэт уважались более, нежели профессиональный военный. Не оттого ли общество испанское процветало?! Но не забывали наши великие, что они евреи.

Шмуэль ѓа-Нагид – автор «Введения в Талмуд», книг религиозных гимнов, подражаний Псалмам («Бен-Теѓилим»), изречений по типу Притчей Соломоновых («Бен-Мишлей»), собраний философских размышлений по образцу «Коѓелета» («Бен-Коѓелет»).

Шломо Ибн Ѓабироль – его величественный гимн «Царский венец» («Кетер-малхут») вошел в состав йом-кипурского богослужения, его проза – философская книга «Источник жизни».

Моше Ибн Эзра и Авраам Ибн Эзра, – оба из знатной и высокообразованной семьи в Гренаде.

Моше – автор сборника лирических стихотворений «Таршиш» и около двухсот покаянных молитв «Слихот».

Авраам – автор классических комментариев к Торе, оставил много стихотворений светского и религиозного содержания, а также серьезные труды по грамматике, астрономии, математике и философии.

Иеѓуда Альхаризи – его называют последним поэтом «золотого века» – автор книги «Тахкемони» («Высшая мудрость»).

Запомните имена этих великих евреев – мы, надеюсь, еще к ним вернемся.

Как живой с живыми...

Самовольно объявив себя современником Иеѓуды Ѓалеви, я погрешил против истины – это он из нашего времени: сегодня, когда брожу средь Иудейских гор в голубоватом мареве рассветном, или поспешаю в шумном многолюдье иерусалимских лиственных кварталов, или по переулочной печали Старого Города протискиваюсь сквозь арабский рынок к Стене Плача, не оставляет меня ощущение близкого присутствия, плечом к плечу, точнее, душа к душе – Иеѓуды Ѓалеви, словно слышу разгоряченное дыхание идущего рядом близкого единственного друга. Оглядываюсь – тень его мелькнула в отдалении и скрылась. Не угодил бы в очередной теракт. Хас ве-шалом!

Обнаружил у Генриха Горчакова: «Великая литература потому великая, что она способна быть современницей каждого нового поколения». И суть не только в связи времен или перекличке столетий: в нашем случае с Иеѓудой Ѓалеви – у его Поэзии основа не только литературная или художественная, хотя он по праву стоит в первом ряду блистательной Плеяды избранных, но философская, гражданская, уточню – общееврейская. Великий народ и Поэт встретились на дороге к истине, и эта единственная наша истина и сберегла нас.

Мои откровения оттого так пристрастны, что в долгой галутной жизни наглотавшись вдоволь стихов, хороших и разных, и отважившись строки рифмами корневыми сколачивать, я впервые соприкоснулся с Поэзией подлинно национальной, еврейской.

Рассказывает поэт Александр Воловик: «Сегодняшний переводчик может поставить перед собой только одну задачу – познакомить читателя, не знающего языка оригинала, с поэзией, достойной этого знакомства, – в надежде и тщании не переврать, привести поэта к читателю, а читателя к поэту, не исказив облика Великого… Задача переводчика – не лгать, не украшать излишне подлинник, говорить на своем языке грамотно».

Пора и честь знать...

Прощаюсь с гостеприимным домом Поэта, мое волнение – во мне, Иеѓуда провожает до подъезда, дружески прижимает к себе, бережно отталкивает, медленно роняет слова, словно загодя обдуманные:

– Мне дорого твое увлечение моей поэзией, настойчивое желание поведать о ней нашим «русским» братьям, хотя и преувеличена похвала моей мудрости… Вернешься домой, в Иерусалим, – позвони, пожалуйста! Тревожно сегодня на Земле Обетованной…



[1] Шхина (иврит) – Б-жественное присутствие.


К началу страницы К оглавлению номера

Всего понравилось:0
Всего посещений: 1568




Convert this page - http://berkovich-zametki.com/2010/Zametki/Nomer8/Batkin1.php - to PDF file

Комментарии:

Борис Э. Альтшулер
- at 2010-08-26 16:02:26 EDT
Восторженное эссе о поэте и поэзии.

Было удовольствием прочесть.

Националкосмополит
- at 2010-08-20 05:57:45 EDT
Уважаемый Вильям!

В вашей статье слово «иврит» повторяется 9 раз и ни разу не употребляется слово Арамит.
А ведь на Арамейском языке разговаривали иудеи Второго Храма после возвращения из Вавилонского плена, а не на Святом Языке Торы, который они утеряли (осознано, что бы не осквернялся он язычниками или неосознанно – очень интересный вопрос).
На Арамейском Языке написан Талмуд, и пишутся до сегодняшнего дня все Галахические постановления.
Евреи Испании говорили, как известно на Ладино.
Образованные евреи знали в совершенстве язык Талмуда (читали, писали, разговаривали).
Читали они так же Тору в оригинале, а вот понимали ее в оригинале единицы.
Остальные пользовались подстрочником либо с Армейского, либо с Ладино.

В одной дискуссии мне приводился текст из Иеуды Галеви с практически не употреблемом до Бен Иегуды словом «иврит».
Но из контекста выяснилось, что автор употреблял это слово не для обозначения Святого Языка Торы, а для обозначения языка Авраама – Иври, тоесть Арамейского.

Святой же Язык Торы был воскрешен, как разговорный в еврейском народе Бен Иегудой.
До этого многие деятели хаскалы 18ого и 19ого века например философ Мендельсон пытались «воскресить Святой Язык, как разговорный» в еврейском народе.

Ваша статья написана искренне и наполнена национально патриотической энергетикой, но она лишает Святой Язык Торы и государства Израиль статуса «ВОСКРЕШЕННЫЙ ЯЗЫК БОГА», а это неправильно, если мы хотим, что бы он стал родным для всех верующих в Господа людей Мира.

Алиса
Иерусалим, - at 2010-08-17 04:25:46 EDT

На статью В. Баткина "Сердце мое на востоке"

Спасибо, Вильям, за прекрасную и вдохновенную статью. Действительно, ассимиляция сидит в нас глубоко. Такое богатое фактами исследование, как Ваше, не только просвещает, но и вызывает активный интерес.
"Диктовка неба" - это прекрасно.

Ontario14
- at 2010-08-13 11:32:49 EDT
Большое спасибо - и за р. Халеви, и за теплые слова в адрес А. Воловика, чьи переводы - лучшие из всех, на мой взгляд.