©"Заметки по еврейской истории"
Июнь  2010 года

Моисей Шнайдер

Расстрелянное детство

Утром 22 июня в госпитале Тель-Авива скончался Мейлах (Миша) Шустер. На похоронах возле гроба стояли его жена, сын с невесткой и две внучки. Проститься с ним пришли земляки-дунаевчане, репатриировавшиеся в Израиль. Немилосердно жгло солнце, прощание было печальным. На могильном камне кроме «Шустер Мейлах Янкелевич, 1930-1998» было высечено «Памяти мамы, папы и брата.» У них нет могил на земле, где они родились и погибли, их прах развеян в лесах и болотах Украины. День его смерти совпал с днём начала Великой Отечественной войны. Детство его поколения совпало с этой войной. И те, кто остался на оккупированной территории и был расстрелян, сожжен или заживо погребен, и те немногие, кто чудом уцелели, прошли через невероятные страдания.

***

Местечко Дунаевцы, где родился Миша, находилось недалеко от польской границы, и в первый день войны фашистские самолёты бомбили главную улицу. Население, в основном евреи, по возможности, начали эвакуироваться на восток страны. Транспорта на всех не хватало. В семье Янкеля Шустера было трое детей – 2-летняя Рахиль, 11-летний Миша и 15-летний Ицик. Янкель работал в санитарном обозе, и на третий день войны они загрузили вещи в телегу и поехали на восток. Янкель и два сына шли пешком, а мама с дочерью ехали на телеге. Над дорогой, по которой нескончаемым потоком шли беженцы и отступающие тыловые части войск, постоянно висел столб пыли. Через ровные промежутки времени из-за горизонта вылетали самолёты с черными свастиками, бомбили дорогу и на низкой высоте, пикируя, расстреливали всё, что двигалось. Люди разбегались и прятались в канавах и кустах. Отбомбившись, самолёты исчезали. Серые от усталости, оставив разбитые телеги и машины, беженцы продолжали движение. Некоторые, потеряв надежду, поворачивали назад. Шёл четвёртый день; переночевав недалеко от дороги, они опять собрались в путь и запрягли лошадей. Впереди уже отчетливо были слышны глухие звуки взрывов. Военные части ушли в леса. В полдень послышался шум моторов, и впереди появились на мотоциклах немцы. Всё движение остановилось. Из подъехавшей машины вышел офицер и начал говорить. Русский переводчик, приехавший с ним, переводил.

– Немецкая армия принесла новый порядок. Все должны беспрекословно выполнять указания власти. За невыполнение – расстрел. – Он, подобострастно изогнувшись, что-то сказал офицеру и продолжил: – Евреям приказано построиться для следования в специальные места поселения, где вы будете жить и работать на великую Германию. Все вещи, кроме носильных, оставьте здесь. Вам их привезут. На сборы даётся 10 минут.

Подъехала грузовая машина, из нее выпрыгнули солдаты в чёрной форме с винтовками. К Ицику подошёл переводчик.

– Ты умеешь править лошадьми? – спросил он.

– Да.

– Собери все вещи в телегу, – он рукой указал на их повозку, – поедешь с солдатом. – Заметив встревоженных родителей, он добавил: – Отвезёшь вещи, вернешься к своим.

Мальчик собрал вещи и подошел попрощаться. Отец обнял его.

– Всё будет хорошо, сын, – его голос звучал неуверенно. – Узнаешь, куда нас отправили и приедешь. У немцев порядок.

Мама заплакала, обнимая его.

– Скорей приезжай сыночек.

Он деликатно освободился из маминых объятий, стесняясь нежностей, похлопал по плечу младшего брата и поцеловал сестричку. Немец винтовкой толкнул его и показал на телегу.

– Шнель, шнель!

Ицик сел на облучок телеги, солдат сел рядом, и они поехали. Колонна евреев, окруженная солдатами, двинулась в обратную сторону. Когда повозка поравнялась с телегой, Ицик увидел отца, возвышавшегося над толпой, он держал на руках Рахиль, обнимавшую его за шею. В небе появились чёрные облака, их тень накрыла идущих в неизвестность. Сердце Ицика сжалось от тяжёлого предчувствия. Люди шли молча – угнетала угроза, исходившая от молчаливых и вооруженных солдат. Миша шёл рядом с отцом. Встретив его взгляд, он спросил:

– Папа куда нас ведут?

– Не знаю. Сказали, что в какое-то поселение, где будем жить и работать. –

Он головой указал на немцев.

– Мы же не преступники, почему нас охраняют!

Янкель печально-иронически усмехнулся:

– Немцы считают, что мы не такие, как все. – Он хотел сказать «хуже других», но не сказал, чтобы не травмировать ребёнка.

Ответ не удовлетворил Мишу, но он понял, что сейчас плохо быть евреем. Вскоре они свернули на просёлочную дорогу и оказались среди невысоких деревьев. Было приказано оставить вещи и пройти на середину поляны. Испуганные люди не понимали, чего от них хотят. Солдаты стали кричать, толкать их и вырывать из рук свёртки и сумки. Пожилой мужчина растерялся, к нему подскочил немец и прикладом винтовки сбил его с ног, затем направил на лежащего дуло. Мужчина закрыл лицо рукой. Солдат выстрелил, мужчина вздрогнул и вытянулся на траве, струйки крови окрасили его лицо. Всё произошло обыденно, что было ещё страшней. Евреи, побросав вещи, пошли на поляну и увидели холмы свежевскопанной земли и отверстие ямы. Мише стало страшно, он потерял способность мыслить и мог только видеть, что происходит. Было только одно желание, чтобы весь этот страшный сон кончился. Немцы построились напротив них с оружием наизготовку. Миша не верил, что это серьезно, потому что он знал на основе своего короткого жизненного опыта, что его жизнь никто не может отнять. Янкеля пронзило – это конец, перехватило дыхание; его не пугала собственная смерть, стало страшно за детей. Он мгновенно придвинулся к жене, заслоняя сына, оказавшегося закрытым их телами, и большими натруженными руками закрыл дочь, сидящую у него на руках. Это единственное, что они могли сейчас сделать для своих детей. Раздались громкие, тупые, механические хлопки, и Миша увидел, как люди падали там, где стояли, и кровь на них. Он хотел кричать, но почему-то не мог, и только одна мысль была, что он уже убит и это уже не он. Неестественно склонив голову, начал падать отец, белая, без кровинки в лице, навалилась на него мама, и Миша, увлекаемый ими, свалился на траву. Уже лёжа, он видел лица и фигуры падающих на землю людей, всё это казалось было лишено смысла и реальности, что подтверждалось молчанием падающих и умирающих людей. Это длилось бесконечно долго. Серо-зелёные фигуры чудовищ подступали ближе и ближе, заслоняя небо, изрыгая смерть и добивая тех, кто еще стонал и шевелился. Его лицо и руки увлажнились кровью, ужас сковал сознание, холодный ком опустился внутри, стало невыносимо плохо, и он провалился в беспамятство.

            Жалобный, тонкий, очень знакомый плач ребенка привёл Мишу в сознание. Плакала сестра, которая лежала, придавленная родителями, на земле. Он огляделся по сторонам, потеряв ощущение времени и пространства. Вокруг никого не было. Он вытащил сестричку из-под тел папы и мамы, вытер кровь с её лица – она не была ранена, кровь была родителей. На траве вдоль ямы, как груды одежды, лежали трупы людей. Тела папы и мамы застыли в неестественных, как их застала смерть, положениях. Открытые мамины глаза были устремлены в небо, словно вопрошая «за что?». Прижав к себе сестру, Миша побежал от этого страшного места. Издали были слышны чьи-то голоса. Он бежал долго, пока хватило сил и сел отдохнуть. Вернулось сознание реальности, и слёзы хлынули из глаз. Он плакал навзрыд, плакал по папе и маме, плакал о случившемся, плакал о сестричке и о себе. Как жить дальше? Пришло решение идти обратно в Дунаевцы, там остались родственники и знакомые – единственная связь в этом разваленном для них мире.

Чтобы не заблудиться, они шли обратно, стараясь держаться параллельно главной дороге, откуда доносился шум немецких машин и танков. Рахиль от усталости и слабости уже не плакала и просила пить. Он тоже почувствовал жажду и голод. Невдалеке он увидел ручеёк, набрал в ладони воду, напился сам и напоил сестричку. Начинало темнеть, деревья раскачивались от порывов ветра и угрожающе скрипели. Девочка испуганно и удивлённо смотрела по сторонам. Небо окрасилось в тёмно-пурпурный цвет и придавало таинственность колышущимся кронам деревьев. Мише тоже было страшно, но необходимость заботы о сестричке, придавала ему целеустремлённости, и страх забылся. В поле он набрал сухого сена, постелил на землю и положил засыпающую Рахиль, лег рядом и обнял её. Измученные, уставшие и обессиленные, они заснули, согревая друг друга. Бездонное, безразличное, звёздное небо спрятало их от безмерной человеческой жестокости.

Утренний холод разбудил детей, им захотелось есть. Миша пошёл в колхозный огород, оказавшийся невдалеке, и набрал там моркови и картошки. Сестричка уже сидела и ждала. Он поел немного овощей, Рахиль есть их не смогла, он разжевал и дал ей кашицу. Несколько дней они шли лесными тропами и степными дорогами, питаясь зеленью, стараясь обходить села, где были немцы. Днем было жарко и опасно, а ночью холодно и страшно. Он видел, что сестра с каждым днём слабеет, у неё началась сильная дизентерия, он понимал, что потеряет её. И он принял решение.

Это небольшое село находилось в долине возле леса. Его внимание привлёк дом, стоящий у самого леса, чисто побеленный, с вишнёвыми деревьями и небольшим огородом. Во дворе сушилось белье, что указывало на то, что здесь кто-то живёт. Миша быстро подошёл к двери дома, положил спящую сестричку у порога, постучал в двери и спрятался за ближайшим деревом. Открылась дверь и выглянула средних лет крестьянка. Она посмотрела по сторонам и, заметив лежащего у порога ребёнка, осторожно подняла его и занесла в дом. Подождав немного и убедившись, что сестра в безопасности, Миша ушёл, решив вернуться сюда, когда окончится война. Трудно было идти с ребёнком на руках, но сейчас он ощутил настоящее одиночество.

Ежедневный страх быть пойманным, отторженность от человеческого общения, поиски еды, ночлега, дожди и ночной холод, превратили его в оборванца. Он прятался от немцев и полицаев, старался избегать встреч с сельскими мальчишками, которые, увидев его, преследовали, бросали камнями и били. Он боялся встретить соучеников, которые знали, что он еврей и донесли бы полицаям. У него был единственный шанс выжить – просить милостыню.

Был полдень, на улице никого не было. Он постучал в двери первой хаты. Вышел пожилой колхозник и, глядя на него с подозрением, спросил:

– Что тебе нужно?

– Мои родители убиты бомбой, я остался один, – начал он говорить заранее приготовленный текст. – Два дня ничего не ел. Дайте что-нибудь поесть, пожалуйста.

– Иди, откуда пришёл, – мужик захлопнул перед его носом двери.

В следующем доме ему повезло – женщина дала варёную картошку и стакан молока. Вдруг он услышал крик и увидел, что к нему бежит мальчишка и кричит: «Жид, жид!»

Он учился в параллельном классе и узнал его. Миша начал убегать. Из ближайшего двора выскочил полицай с ружьём:

– Стой, стрелять буду!

Убегать было некуда, он остановился. Полицай привёл его в участок. За столом сидел мужчина с белой повязкой на рукаве пиджака.

– Жидёнка споймал, – сказал, полицай, который привёл Мишу.

Сидящий за столом посмотрел на мальчика.

– Смотри, недостреляли ещё всех, – сказал он, в упор рассматривая его, затем поднялся из-за стола и спросил:

– Кто такой?

– Миша.

– Я спрашиваю твою фамилию, – повысил голос мужчина.

– Шустенко, – Миша переделал свою фамилию на украинское звучание.

– Где живут родители? – ухмыльнулся мужчина. – Где жили?

– В Дунаевцах.

– Чего бродишь здесь?

– Кушать нечего. Пришёл сюда обменять еды.

– Из жидив?– спросил тот, который поймал его.

– Нет, – наклонил мальчик голову.

– Хочешь хлопец, чтобы штаны снял с тебя? – сказал старший.

Миша понял угрозу – ему, как и всем еврейским мальчикам, сделали обрезание.

– Да, еврей, – чуть слышно ответил он.

Старший полицейский, довольный собой, сказал другому.

– Запряги коней и отвези жидёнка в комендатуру.

Миша поднял голову.

– Меня расстреляют?

Старший полицейский, собравшись уходить, уже у двери повернулся и со злобой сказал:

– Вам всем туда дорога!

Мишу посадили в телегу, впереди сел полицейский с ружьём. Дорога вилась среди перелесков и полей, воздух был напоён запахами лесных трав и зреющей пшеницы. Телега тряслась на выбоинах и мерно поскрипывала. Полицейский достал бутылку самогонки, отхлёбывал из неё и покачивался в такт движению телеги.

– Скоро приедем?– спросил Миша, пытаясь установить с ним контакт.

– Не спеши поперёд батька в пекло, – не оборачиваясь, между глотками самогонки, ответил полицай. – Скоро будешь там! – он пьяно и громко, довольный своим остроумием, захохотал.

Солнце и самогонка разморили полицая и он задремал. Миша знал, что его ожидает. Он перегнулся через борт телеги, соскользнул на землю и бросился бежать в лес. Когда полицейский заметил, было уже поздно. Преимуществом мальчика была молодость и внезапность. Охранник спрыгнул, начал стрелять вдогонку и материться, но Миша скрылся за деревьями.

Приближалась осень, зачастили дожди, ночами было прохладно. Он блуждал в окрестностях Дунаевец, но заходить туда не решался, опасался напороться на немцев или полицаев. Ему уже было известно, что родных и знакомых он там не найдёт. Время для него потеряло значение, одежда превратилась в лохмотья, тело покрылось укусами от комаров и мошки. Он заходил в маленькие села и просил милостыни.

Грозовые облака заволокли небо, и дождевые капельки брызгали на лицо, когда он зашёл в это село. Он подошёл к первому дому и постучал. Двери открыла девушка, немного старше его, и он понял, что сегодня повезёт – за время скитаний он научился распознавать, где дадут, а где прогонят.

– Я остался один, – начал он говорить заученный текст. Хлынул сильный дождь, и вода стекала с его лица и одежды. Не говоря ничего, девушка взяла его за руку и завела в сени. Она закрыла двери, принесла из комнаты полотенце.

– Сними одежду, выжми и вытрись, – сказала она и зашла в комнату.

Миша снял мокрую одежду, выжал её, обтёрся полотенцем. Девушка завела его в комнату.

– Поешь немного, – сказала она, указывая на стол, где был стакан молока, кусок хлеба, огурец и помидор. – Наверно ты голодный?

–Спасибо,– сказал он, сел за стол и не стесняясь, с жадностью стал есть.

– Не торопись, – улыбнулась девушка. – На улице дождь.

Она положила в тарелку варёную картошку и спросила:

– Где ты живёшь?

Он хотел сказать правду, но передумал.

– Я из Дунаевец, мама болеет, дома есть нечего, – говорил он между глотками молока, собирая со стола крошки хлеба. – Поэтому хожу по сёлам.

Девушка подошла к окну, открыла занавеску, посмотрела во двор и сказала:

– Мама пошла к соседке, скоро придёт.

Он встал.

– Большое вам спасибо, – сказал он, глядя на неё глазами полными слёз от благодарности.

Дождь кончился, тропинка, по которой он шёл, была мокрой и скользкой. Начинало темнеть, и нужно было найти безопасное место для ночлега. Вдруг натренированный за время блужданий слух уловил топот шагов, и Миша мгновенно спрятался за деревом. На тропинке показалась девушка, от которой он только что ушёл. Не увидев никого, она остановилась и стала оглядываться по сторонам. Он вышёл из-за дерева.

– Ой! Ты как невидимка, – испуганно вскрикнула она.

– Я не знал, что это ты.

– Ух, слава Богу, что догнала! – выдохнула она, переводя дыхание. – Я казнила себя, что отпустила тебя на ночь глядя.

– Я привык уже, – он повёл плечами.

– Меня зовут Катя, – она протянула ему руку.

– Меня звать Миша, – он неуверенно пожал её руку.

– Почему ты ходишь один! – открытая, светлая улыбка тронула её губы. – Не бойся меня, скажи правду!

Что-то открылось внутри него, он ответил ей широкой улыбкой.

– До войны мы жили в Дунаевцах. Родителей немцы расстреляли, а я прячусь, – ему было трудно говорить, – прошу милостыню. Правда, таких добрых, как ты, очень мало!

Глаза Кати увлажнились – ей было жаль сироту.

– Ты еврей? – тихо, боясь обидеть его, спросила она.

Он утвердительно кивнул.

– Я поняла это, – она коснулась его руки. – Моя школьная подруга тоже еврейка. Не знаю, где она сейчас.

Порывы ветра срывали с деревьев крупные капли дождя и обдавали их.

– Где ты ночуешь?– спросила Катя.

– Где придётся, – он развёл руками, – в лесу, в поле, в овраге, в разваленном сарае.

– Пойдём со мной, – сказала девушка. – Здесь, в этом лесу, есть домик моего деда. Он лесник, но сейчас живёт в селе. Нечего охранять. Война.

Домик лесника, построенный из необструганных брёвен, стоял у небольшого ручья. В единственной комнате были деревянный лежак, скамейка и печка-буржуйка. Везде лежали сухие лесные травы и цветы, запах которых пропитал даже стены.

– Поживёшь пока здесь.

Катя стала убирать комнату. Она достала откуда-то покрывало, набитую соломой подушку и алюминиевые тарелку и кружку.

– Печку разжигай вечером, когда темнеет, – она показала, где лежат спички и как разжигать печь. – Закрывай двери и окно. Немцы в лес не ходят, но всякие дезертиры шляются. Я буду приходить не каждый день, чтобы хлопцы не выследили, – сказала она, собираясь уходить, – потом что-нибудь придумаем. Закрой за мной двери, безопасней.

Из окна было видно, как её тонкая и гибкая фигурка растворилась в туманной вечерней дымке.

Миша закрыл двери, с удовольствием растянулся на лежаке, устланном соломой – он соскучился по дому, по человеческому разговору и общению, забыл, что можно жить без страха. Впервые за долгие недели и месяцы он был сыт, имел крышу над головой, постель и эту девушку, которую ему послало провидение. Улыбка расправила его потрескавшееся измождённое лицо – у него появилась надежда на завтрашний день, и он безмятежно заснул.

Прошла почти неделя. Днём он собирал грибы и ягоды, встречал и провожал Катю, научился различать голоса птиц, их тревожное щебетание, когда что-то их беспокоило. Принесенную еду он распределял на два раза, заваривал на травах, как научила Катя, чай. Вечером он разжигал печку, пёк картошку и буряк и подолгу смотрел на загадочную игру пламени. Перед его мысленным взором возникала картина довоенной жизни. В пятницу вечером мама зажигала свечи, было празднично и вкусно пахло. Отец одевал светлую в полоску рубашку, а мама – голубое в горошек платье. При свечах все выглядели необыкновенными и красивыми. Мужчины были в ермолках, отец читал молитву протяжным баритоном, незримый и добрый Бог был в комнате с ними. Маленькую сестричку укладывали спать первой, ему разрешалось сидеть до конца вечера рядом с отцом и братом. Потом он ложился в мягкую и тёплую кровать, но сон сразу не шёл, хотелось продлить этот вечер.

Мама бесшумно заходила в комнату, где они спали, поправляла одеяла и смотрела на них. Миша притворялся спящим и сквозь щёлки глаз видел, как светлело её лицо и как, затаив дыхание, чтобы не потревожить их сон, она удалялась на цыпочках. В субботу утром он просыпался от блеска солнечных лучиков на стене, и беспечная радость заполняла его. Знакомые закоулки большого двора и друзья ожидали его. Они играли в простые, нехитрые игры: палки-стукалки, догонялки, в войну, затем заходили в ларёк на главной площади, которую почему-то называли «рыжок», и покупали газированную, изумительно вкусную зельцерскую воду, в которую продавщица тётя Дуся добавляла двойную порцию сиропа.

Солнце ещё не поднялось над лесом, и мириады ярких паутинок пронизывали листву, когда на тропинке появилась Катя. В руке у неё был свёрток. Он открыл двери.

– Доброе утро, – сказала она, протягивая ему свёрток. – Здесь рубашка и брюки отца. Я их подкоротила. Переоденься, мы пойдём к партизанам.

– Куда? – удивлённо спросил он, забыв поздороваться. – К партизанам? Доброе утро, – он вскочил, взял одежду и пошёл в сени одеваться.

– В самый раз, – сказала Катя, когда он появился. – Я думала, будут больше.

– Куда мы идём? – спросил Миша, идя следом за девушкой по узкой, крутой тропе.

– В Чёрный лес. Там партизаны, – легко прыгая с камня на камень, говорила она.

– Почему чёрный? – спросил он, догоняя её.

– Во время крепостного права там скрывались беглые повстанцы во главе с Кармелюком. Знаешь про него? – она хорошо ориентировалась в лесу.

– Учили в школе. Они грабили богатых и отдавали бедным, – он переменил тему. – Ты была у партизан?

– Нет, но я знаю командира. Его звать Пётр Григорьевич. Он у нас в колхозе работал парторгом и дружил с отцом. – Её щёки от быстрой ходьбы раскраснелись.

Лес становился гуще.

– Ещё долго идти?– спросил он.

– Нет, скоро придём, – она подождала, когда он поравнялся с ней, и сказала. – Слушай меня внимательно! Мама предупредила, чтобы ты никому не говорил, что ты еврей. Даже Петру Григорьевичу!

– Почему? – у него упало настроение. – Они же не немцы!

– Не знаю почему. Но мама сказала, что это серьезно. – Она развела руками в стороны. – Может быть, боятся, что немцы, узнав, что в отряде евреи, бросят на них большие силы. – Кате явно говорить это было неудобно и неприятно. – А может, что-то другое.

– Понятно, – сказал он без энтузиазма. – А что если начнут допытывать: кто, где, откуда?

– Мы с мамой немного переделали твою легенду, – оживлёно сказала она, пытаясь поднять его дух. – Перед самой войной вы с мамой приехали в Дунаевцы на лето отдохнуть. Отец остался в Киеве, где вы жили. Он работает в учреждении. Ты русский, твоя фамилия Шустов. Запомнил?

Он утвердительно наклонил голову. Катя заставила его повторить несколько раз, за что потом он был очень благодарен.

Начались густые заросли, и они вышли на поваленное поперёк ручья большое дерево. Неожиданно раздался окрик:

–Стой! Кто такие?

Перед ними вырос мужчина с ружьём.

– Мы идём к Петру Григорьевичу, – ответила Катя.

Мужчина велел Кате следовать за ним, а Мише подождать здесь. Вскоре появилась Катя и позвала его.

– Пойдём к командиру. Он согласен принять тебя в отряд, – она, довольная, улыбалась.

            Партизанский отряд располагался в естественной ложбине и даже вблизи его трудно было заметить. На небольшой поляне было несколько землянок, врытых в землю и покрытых брёвнами. Командирская землянка, куда они вошли, отличалась добротностью, внутренние стены были обшиты досками. За маленьким, сколоченным из нескольких досок столом сидел невысокого роста, плотного телосложения, с мясистым лицом мужчина. На лежаке сидел молодой, с пышной шевелюрой парень. Старший – это был командир отряда – обратился к Мише:

– Ну хлопец, как тебя величать?

– Миша Шустов, – ответил он, чувствуя себя неудобно под изучающим взглядом командира.

– Откуда родом? – спросил Пётр Григорьевич.

– До войны мы жили в Киеве, – он не знал куда девать руки.

– Кто ты по национальности?

– Русский.

– Украинский язык знаешь?

– Да! Мы в школе учили, – сейчас он говорил правду.

– Что делать умеешь?

– Я дома всё делал. Отец учил.

– Хорошо. Принимаем тебя в отряд. Скажи спасибо Кате, – он подмигнул ей. – Не знаю, чего это ты ей так понравился.

Девушка покраснела. Пётр Григорьевич показал на молодого парня, сидящего рядом, и сказал:

– Это Степан, твой командир. Покажет тебе, что будешь делать.

Он поднялся из-за стола, давая понять, что разговор окончен. Они вышли из землянки.

– Счастливо оставаться, партизан, – Катя протянула ему руку. – Молодец, первый экзамен выдержал. Мне нужно уходить.

От прикосновения девичьей руки острое, неизведанное чувство пронзило его.

– Большое спасибо, – вспыхнув, сказал он. – До свидания! Спасибо!

– Прощай. Держись! – она прошла несколько шагов, повернулась и помахала рукой. Он смотрел ей вслед, пока она не скрылась из вида. Ему стало грустно, будто он вновь потерял близкого человека.

Когда стало очевидным, что отступление неминуемо, в городах и сёлах Украины были созданы подпольные группы для борьбы с оккупантами. Но уже в первые дни немцы получили от добровольных помощников – местных жителей – списки подпольщиков. Многие из них были арестованы, но некоторым, заранее предупреждённым, удалось убежать в леса. В этом партизанском отряде было 19 человек. В первые годы войны они скрывались от немцев и полицаев в лесах. Потом установилась связь с центром, и отряд начал проводить боевые операции.

Вначале Миша помогал на кухне и в других хозяйственных работах. Степан научил его владеть оружием и устанавливать мины. Ему исполнилось 12 лет, когда он впервые взял в руки винтовку. В первом бою было страшно, особенно, когда появились шеренги атакующих немцев. Казалось, повторяется кошмар расстрела. Но немцы не выдержали и начали отступать. Он тоже стрелял, и постепенно страх прошёл.

В следующий раз, когда партизаны находились в засаде, в прорези своей винтовки он увидел лицо немца. Он был уверен, что этот немец расстреливал его родителей. Миша начал стрелять, посылая пулю за пулей, пока Степан, который находился рядом, не положил ему руку на плечо и не остановил. Потом это часто повторялось во сне.

Его посылали в разведку с женщиной партизанкой в сёла и районные центры. Он много раз ходил с подрывными группами и выполнял операции, требующие быстроты и бесшумности. В отряде его любили, и командир часто отмечал его смелые действия. На его счету было более 5 убитых немцев и полицаев. Но Миша не считал это достаточным. Жизнь родителей для него была бесценной.

На боевые задания чаще всего он ходил со Степаном, который опекал его. До войны Степан был студентом последнего курса исторического факультета Педагогического института. Он был добрым и интеллигентным человеком, но иногда в его взгляде было что-то двойственное, какая-то отчужденность. В этот зимний день они вдвоём отправились в одно село за продуктами, за которые расплачивались либо деньгами, присланными из центра, либо расписками командира, чего крестьяне очень не любили. Выпало много снега, и они шли, проваливаясь в ослепительные снежные пласты. Ярко светило солнце, хрустальная тишина подчёркивала великолепие природы. Степан остановился, чтобы очистить снег с сапог и сказал, оглядываясь вокруг:

– Красивая наша Украина!

– Да, – подтвердил Миша.

– Но мы не хозяева здесь, – Степан говорил с самим собой. – Прогоним немцев, москали придут.

Миша не удивился, он привык к его неожиданным поворотам мысли, к тому же он не считал себя москалём.

– Что ты знаешь об истории Украины? – спросил Степан. – Ты родился и живёшь здесь.

Миша подумал.

– Богдан Хмельницкий, запорожские казаки. – Вспомнив, что был на экскурсии в Каменец-Подольской крепости, добавил: – Кармелюк.

– Не густо, – лицо Степана помрачнело. – В наших школах учат историю и культуру русских. Запрещают говорить на украинском, уничтожают нашу культуру.

***

Наступило долгожданное лето. Зимой в лесу холодно и опасно – следы на снегу могут привести врага. Летом всё ожило. Шёл третий год войны, и партизаны уже знали о разгроме немцев под Сталинградом. В полдень дозорный привёл в лагерь несколько юношей, и их старший пошёл в землянку к командиру. Это были молодые парни, худые, у двоих за плечами висели винтовки, обувь была подвязана жгутами. Миша подошёл к ним. Один из них, светловолосый, высокий парень показался ему очень знакомым. Увидев его, он вскочил и глядя широко открытыми от изумления глазами выдохнул:

– Мишка, это ты?

Родное, сильно изменившееся, обветренное лицо старшего брата сияло радостью и напомнило дом и семью.

– Ицик! – он ещё не верил своим глазам. – Откуда ты? Как попал сюда?

Братья обнялись и стояли, похлопывая друг друга по плечам, словно желая убедиться, что это не сон. Они оба сильно изменились, узнать их было бы трудно.

– Ну расскажи о себе, братик! – Ицик отпустил его и внимательно смотрел на него, словно еще сомневаясь в реальность встречи. – Вот так встреча! Ещё не верится!

– Да! –            улыбался младший. – Мне тоже не верится.

– Как ты оказался здесь? Где папа, мама, сестричка? – Ицик спрашивал и со страхом ожидал услышать то, что он подумал, когда увидел брата одного. Волнуясь и сдерживая себя, чтобы не поддаться эмоциям перед ребятами, Миша начал рассказывать о расстреле и смерти папы и мамы, как он убежал с Рахилью, где он оставил сестру, и как оказался в этом отряде. Его глаза наполнились слезами. Ицик уже был готов услышать плохое, но когда брат рассказал, как погибли родители, к горлу подступил комок слёз.

Потом он рассказал, что случилось с ним, после того как его угнали немцы. Из последнего гетто они убежали в леса и создали партизанский отряд. В отряде осталось 14 ребят и девушек. У них мало оружия, нет продуктов, нет никакой связи. Когда селяне узнают, что они евреи, то ничего им не дают и часто сообщают в полицию. За ними охотятся специальные немецкие команды и полицейские батальоны. Они давно искали партизан, чтобы сражаться вместе. Сейчас наш командир у вашего. Вскоре подошёл их командир, его звали Гриша.

– Нас не принимают в отряд, – сжав зубы тихо сказал он, не глядя ни на кого.

– Почему?– спросил невысокий парень.

Гриша не ответил.

– Что он сказал тебе? – спросил Ицик.

– Вначале он говорил, что у них нет для нас оружия и боеприпасов. – Гриша стоял возле дерева и от злости бил рукой по стволу. – Когда я ответил, что у половины наших есть оружие, а остальное достанем сами, он сослался на то, что его отряд выполняет особое задание центра и чужих он принять не имеет права.

– Мы не чужие, – возмутился второй парень, который сидел на земле. – Почему он так говорит.

– Почему? А почему немцы уничтожают евреев? – холодное отчаяние было в его голосе. – Я пришёл сюда, как к своей власти. Но всё изменилось – мы, оказывается, уже не свои. – Он умолк, и гнетущая тишина, казалось, придавила их.

– Что будем делать? – спросил кудрявый мальчик.

– То что и делали. – Гриша успокоился, посмотрел на ребят. – Бороться! Другого выхода у нас нет. Когда я зашёл к командиру, то почувствовал сразу какую-то холодность и напряжённость, будто мы незваные гости. Это чувство усилилось, когда он спросил, все ли у нас в отряде евреи.

Ребята встали. Гриша поправил ружье на плече, давая понять, что пора уходить.

– Я пойду с вами,– сказал Миша.

– Нет, брат, тебе лучше остаться здесь, – Ицик положил ему руку на плечо и добавил: – Нам нужно помнить о сестричке. После войны тот из нас, кто останется в живых, должен будет позаботиться о ней.

– Твой брат прав, – поддержал его Гриша. – Здесь для тебя будет безопасней.

– Партизаны знают, что ты еврей? – спросил Ицик.

– Нет, я никому не говорил.

– Молодец! Правильно, – он застегнул его потёртый пиджачок. – Если спросят, откуда ты знаешь нас, скажи, что учились в одной школе, – он улыбнулся. – Конечно, в разных классах.

К ним подошёл партизан, чтобы проводить их. Ребята ушли, растворились в лесу. Миша смотрел им вслед, слёзы катились по его щекам. На его долю выпали одни расставания. Была ли эта встреча? Или это был только сон? Увидит ли он ещё брата? Человеческая жизнь сейчас и копейки не стоит.

Много позже Миша узнал, что в годы войны было указание командирам партизанских отрядов – евреев, бежавших из гетто, в отряды не принимать. И подлой была объявленная причина – они якобы могли быть шпионами, завербованными фашистами. Бежавшие от расстрелов оказывались в полной изоляции, без оружия, боеприпасов и питания – местное население относилось к ним враждебно. Немцы, партизанское руководство и местные жители в этом вопросе были едины – евреи должны были исчезнуть с лица земли.

Война подходила к концу. Немцы и их подручные нервничали и упаковывали награбленное. Партизаны усилили рельсовую войну. Ночью группа партизан, в которой был Степан, отправилась на боевое задание – нужно было взорвать железнодорожное полотно на загруженном участке дороги между Проскуровом и Винницой. Миша вчера был на задании и сегодня отдыхал. Группа должна была вернуться ещё днём, но прошёл срок, а их не было. В лагере стояло тревожное молчание. Рано утром командир собрал всех оставшихся партизан в землянке.

– Группа Павленки до сих пор не вернулась с задания. Это ЧП. Всё могло случиться, – командир был очень серьезен и одет в полную боевую форму. Он продолжал: – Если группа попала в засаду, то немцы могут оказаться здесь в любую минуту. Времени у нас нет. Приказываю привести оружие в боевую готовность. Собрать все вещи. Через 30 минут уходим на запасную базу.

Договорить ему не дали. Вдруг резко открылись двери, и в землянку ввалились неизвестные с автоматами. Они были одеты в гражданскую одежду.

– Руки вверх! Бросайте оружие! – крикнул впереди стоящий, по-видимому, старший.

Ошеломленные внезапным вторжением, партизаны подняли руки вверх. К их изумлению, в землянку зашёл Степан с автоматом и встал рядом с неизвестными.

– Степан, что это такое? – обратился к нему пришедший в себя Пётр Григорьевич. – Где партизаны?

Он уже понял, что их захватили бендеровцы, – так называли членов ОУН (организация украинских националистов).

– Мы солдаты украинской повстанческой армии, – ответил старший бендеровец. – Кончилась ваша власть, комиссар! Украина теперь наша! Соберите оружие и выведите этих комуняк, – выходя вместе со Степаном, сказал он.

Партизан вывели из землянки, построили попарно и повели в лес под охраной пятерых бендеровцев. Впереди со связанными руками и без шапки шёл Пётр Григорьевич. Миша шёл последним, за ним шли двое бендеровцев. Они отошли от лагеря метров на сто, когда послышался топот шагов. Это был Степан. Он догнал их и сказал идущему впереди бендеровцу, указав на Мишу:

– Отпусти хлопца со мной.

– Не имею права! Игнат приказал увести всех.

– Я говорил с Игнатом. Он разрешил.

Бендеровец не отступал.

– Ты нарушаешь наши правила! Командиру это не понравится.

– Это не твои заботы, Микола. Я буду отвечать.

Микола недовольно покачал головой, как бы ещё раз предупреждая о нарушении, но Степан велел Мише следовать за ним. Когда они подошли к лагерю оттуда, куда увели партизан, раздались выстрелы. Миша вздрогнул, понял, что случилось, и повернул голову к шагавшему рядом Степану.

Степан молчал, его глаза излучали решимость, губы были сжаты.

– Мы сейчас уходим отсюда. Пойдёшь с нами, – он не смотрел на мальчика. – Отпустить тебя может только командир. Завтра мы его встретим. На нашей базе.

Они пришли в свою землянку, Степан сел на свою кровать и жестом показал Мише, чтобы он тоже сел.

– Всё будет нормально, не переживай! Ты не комсомолец и не коммунист. Ещё пацан. Что с тебя взять? – он снял винтовку с плеча, удобно устроился и, странно усмехаясь, сказал:

– Только ты никому не говори, что еврей!

Миша весь напрягся.

– Я не еврей!

– Я с первого дня, как только увидел тебя, подозревал это, – Степан потёр лоб, словно снимая усталость, и продолжал: – Как-то мы купались в речке, и с тебя сползли трусы. Тогда мне стало ясно. – Степан посмотрел на поникшего мальчика. – Ты не переживай, я не выдам тебя. Не для того спасал. Ты еврей, но хороший хлопец.

Потом Миша иногда слышал это выражение, но никогда оно не звучало так обнадеживающе.

Бендеровцы, нагруженные своим и партизанским оружием, спустя 30 минут вышли из лагеря. Они шли цепочкой один за другим, соблюдая дистанцию. Миша шёл в середине группы с завязанными руками. За ним шёл Степан. Бендеровцы выгодно отличались от партизан дисциплиной, боевой подготовкой и соблюдением правил маскировки. Изредка Миша ловил взгляд своего бывшего наставника, но тот делал вид, что не замечает парня. Неопределённость ситуации тревожила. Степан, кто он на самом деле? Предатель или порядочный человек? Может ли это совместиться? Из-за него погибли партизаны. Он ненавидит русских и не любит евреев, а его спасает. Что будет дальше?

К месту назначения они пришли поздно вечером. Между деревьями стоял небольшой покосившийся сарай. Мишу завели в этот сарай, и бендеровец, который привёл его, сказал:

– Здесь переночуешь. Я буду снаружи.

Когда он вышёл, Миша выглянул сквозь щель, но никого уже не было – отряд как сквозь землю провалился. В это время зашёл его охранник и принёс кусок хлеба.

– Не вздумай убегать, – он заметил, что мальчик выглядывал сквозь щели. – Догоню и пристрелю. От меня не убежишь.

Он прикрыл за собой двери. Миша лёг и вытянулся на кучке сена. Он устал после длинного перехода, но спать не мог. Конец войны застал его в этом сарае среди бендеровцев. Он всё же задремал, но проснулся от чьих-то голосов. Была тёмная ночь. Сквозь щели в стене он заметил мелькание огоньков и, привыкнув к темноте, увидел два человеческих силуэта с папиросами. Они приближались к сараю, где он находился. Подойдя, они что-то сказали охранявшему его бендеровцу. Затем первый наклонился, приподнял с земли предмет похожий на крышку погреба, и они стали спускаться куда-то вниз. Пламя керосинки изнутри на мгновение осветило первого мужчину, и Миша узнал в нём полицая, который два года тому назад отправил его в немецкую комендатуру на расстрел. Сомнений не было – то же характерное, бульдожье лицо с резкими складками на лбу. Пришельцы спустились вниз, крышка закрылась, и вновь стало темно. Это был хорошо замаскированный секретный «схрон», который очевидно бендеровцы соорудили перед подходом Красной Армии. Мишино положение стало критическим, он понял, что теперь его не пощадят. Если их командир – по его поведению было понятно, что он старший – упустил его, будучи полицаем, то он не повторит своей ошибки. Было особенно обидно умирать в конце войны. Он подошёл к двери, попытался открыть, но, убедившись, что они закрыты, постучал.

– Чего стучишь? – хрипло спросил охранник.

– По нужде хочу.

Бендеровец чертыхнулся, но открыл дверь.

– Выходи, – он завязал руки его же ремешком и рукой показал на куст возле ближайшего дерева.

– Я не могу так, – Миша вытянул вперёд руки.

Бендеровец замялся, развязал ему руки и встал невдалеке с ружьём. Миша подошёл к дереву, снял штаны и опустился на корточки. Он спустил брюки на землю, незаметно переступил через них и, заметив, что охранник чуть отвернул от него взгляд, упёрся ногами, как спринтер, в землю, оттолкнулся и рванулся вперёд, оставив брюки на месте. Бендеровец побежал за ним, клацая затвором винтовки:

– Стой стрелять буду!

Миша мчался между деревьями, резко меняя направление. Сзади раздавались выстрелы, но было темно, и пули пролетали мимо. Миша исчез в темноте.

Всю ночь он шёл не останавливаясь. На востоке были слышны взрывы и автоматная стрельба. Шли бои между наступающими нашими частями и немцами. Опасно было выходить из леса – можно было напороться на фашистов. На рассвете Миша услышал шум моторов и увидел, что по дороге едут танки с красными звёздами на башнях. За танками в разрозненном порядке шли наши солдаты в телогрейках, с автоматами и в касках. Его радости и восторгу не было предела. Он вышёл на обочину дороги и поднял руку, приветствуя проходящих солдат. Равняясь с ним, они отвечали на приветствие руками, кивком головы или улыбкой. Его смешной вид, без штанов, развеселил их, и они начали смеяться. Усталые, грязные, только что из боя, они громко, весело, заразительно и от всей души смеялись. Солдаты смеялись и давали ему консервы и хлеб. Он стоял у дороги с поднятой рукой, среди этого хохота, со счастливой улыбкой, и слёзы струились по его лицу. Несколько солдат вели большую группу пленных. Сержант посмотрел на его голые ноги, остановил пленных, подозвал невысокого немца и велел ему раздеться. Испуганный немец снял брюки и ботинки и сержант дал их Мише.

– Это тебе подарок от Гитлера.

Брюки оказались ему впору, а ботинки были немного велики, но по сравнению с его полуразвалившимися это была роскошь.

Дунаевцы, куда Миша добрался на попутной военной машине, были пустынны и безлюдны. Некоторые дома оказались разрушены. Его дом уцелел. Со странным чувством страха и нетерпения он медленно зашёл в свой дом, и его сердце сжалось от нахлынувшей тоски – всё было разграблено, на полу валялись старые довоенные газеты и семейные фотографии. Он сел на пол и стал рассматривать фотографии. Наступил вечер, на улице стало темно, а он видел лица мамы, папы, брата, сестры. Ему казалось это то прошлым, то настоящим, то будущим. Он слышал их голоса, мамино беззлобное ворчание и полушутливую перепалку.

Миша проснулся по партизанской привычке рано утром и решил сегодня найти сестру. До села, где он оставил Рахиль, пришлось добираться пешком и на попутной машине.

Во дворе дома играли две девочки. Он сразу узнал сестричку – она выросла и стала очень похожа на маму, даже походкой. Миша зашёл во двор и подошёл к девочкам.

– Здравствуйте, девчата!

Они перестали играть и с удивлением посмотрели на него – незнакомый человек в селе это событие.

– Как тебя зовут? – спросил он сестру, вглядываясь в это дорогое, милое лицо, борясь с желанием схватить её в объятия.

– Рая, – она серьёзно смотрела на него. – А ты кто?

– Твой брат. Не помнишь меня? – Он видел, как вытянулось от неожиданности её личико.

– Я одна у мамы, нет у меня брата!

В это время из дома вышла женщина и подошла к ним.

– Кого ты ищешь? – спросила она, настороженно оглядывая парня.

Миша рассказал всё, что произошло. Женщина заметно изменилась в лице и, справившись с волнением, пригласила его зайти в дом.

– Называй меня тётя Маруся, – она подошла к печке, вынула из казанка несколько варёных картофелин, достала огурцы и помидоры и поставила на стол. – Поешь, ты наверное голодный.

– Спасибо, – он, не отказываясь, стал есть.

Маруся села на скамейку напротив, потом вышла в сени и вернулась – она не находила себе места от волнения.

– Когда я подобрала её, ребёнок был очень болен. Еле выходила, слава богу, Раечка поправилась. Я её так назвала. – Она налила стакан молока из кувшина и подала ему. – Угощайся. А как её звали вы?

– Рахиль, – он выпил молоко одним разом, со вчерашнего вечера ничего не ел.

– Это почти одно и то же, – обрадовалась женщина и спросила: – Вы евреи?

– Да, – он испугано по привычке застыл и, вспомнив, что скрывать уже не нужно, успокоился.

– Я догадывалась об этом. Девочка похожа на городскую. Гарная она. Я дуже привыкла к ней. – Голос её задрожал, и на глазах появились слёзы.

– Большое вам спасибо, тётя Маруся, за то что вы спасли сестру. – Он подошёл и дотронулся до её руки.

– За что спасибо, сынок? Каждый бы сделал это. Да и Раечка для меня большая радость! Правда, я переживала, чтобы соседи не распознали, что она не наша. Разные люди. – Она убрала со стола и спросила: – Где ты живёшь сейчас? Как будешь на жизнь зарабатывать?

– Я живу в родительском доме, он уцелел. Буду работать. Я всё умею делать.

– Ты ещё ребёнок. Устройся, найди работу, – она участливо смотрела на мальчика. – Раечка совсем маленькая. Ей нужна мама, женская забота. Я живу одна, муж не вернулся с войны. Не знаю, живой ли он, столько людей погибло. Пусть доченька пока живёт со мной. Потом видно будет.

Миша не ожидал такого поворота.

– А как же я без неё?

– Будешь мне сыном. Приезжай сюда часто. Всё устроится, с божьей помощью. Оставайся сегодня у меня, всем места хватит.

В это время вошла Рахиль. Ей было 7 лет, и трудно было понять, как это у неё появился вдруг старший брат. Она услышала последние слова мамы, подошла к Мише и, доверчиво взглянув ему в глаза, спросила:

– Ты останешься у нас спать?

Это был не вопрос, а её желание. Он остался. Вечером он играл с сестрой, рассказывал о маме, папе, старшем брате. Она смотрела на него большими, зелёными, мамиными глазами и начала вспоминать дом, любимую куклу и двор. Перед сном она подошла к нему, доверчиво прижалась, обняла за шею и прошептала:

– Я люблю тебя. Приезжай к нам.

И этот порыв, и прикосновение её нежных ручек, и её блестящие глазки наполнили его такой радостью, какую он не испытывал уже давно.

До войны в Дунаевцах жило более трёх тысяч евреев. Когда немецкая армия оккупировала городок и решала еврейскую проблему, начальник местной полиции, бывший инженер суконной фабрики Курилко, предложил «эффективный способ» убийства. В начале августа собрали всё оставшееся еврейское население и под охраной немецких солдат и украинцев-полицаев привели к каменоломне возле села Демьянковцы, загнали внутрь и взорвали вход. Жители ближних домов несколько дней слышали крики заживо погребенных людей. Воздух просачивался через поры каменоломни и продлевал агонию умирающих. Из тех, кто оказался в оккупации, выжило только два человека – Маня Вейхерман и её 12-летний сын Виля. Знакомая украинская семья спрятала их в дальнем селе. Через несколько дней после освобождения Дунаевец Миша и Виля пошли к братской могиле. Сверху сквозь развал в каменоломне они увидели леденящую душу картину – скелеты большие и маленькие, лежащие и стоящие, большие скелеты с маленькими на руках, черепа, зияющие пустыми глазницами и впадинами. Этого Миша не мог забыть до конца жизни. И он не мог понять истоки дикой злобы и варварства народа творившего это.

С первых дней возвращения Миша искал брата. Была ещё надежда, что он жив и его мобилизовали в действующую армию. Однако вскоре он случайно встретил знакомую их семьи из села Чаньков. Она очень удивилась, ибо тогда встретить живого еврея было всё равно, что увидеть инопланетянина. Его рассказ о смерти родителей не очень тронул её. Массовые убийства евреев на Украине воспринимались как будничные события. Эта женщина поведала ему о судьбе брата. Примерно год тому назад ночью к ним домой пришёл Ицик. Его накормили и дали с собой немного еды. Из его немногословного рассказа она поняла, что он с несколькими товарищами бежал из гетто, и они скрываются в лесах и партизанят. После этого через пару месяцев её сосед-полицай хвастался, что они совместно с немцами разгромили «жидивский » партизанский отряд. Она примерно знает, где это место.

Вскоре из эвакуации вернулась семья брата отца. Миша с дядей убедили Марусю, которая жила бедно, что для Рахили лучше будет жить в городе. Маруся осталась для неё мамой. Она подолгу жила у них, её поддерживали продуктами и деньгами.

После окончания школы Рахиль уехала учиться во Львов, где вышла замуж, и они с мужем иммигрировали в США, обосновались в Детройте.

В мае 1946 года в селе Демьянковцы у братской могилы собрались немногочисленные оставшиеся в живых евреи – те, кто сумел эвакуироваться, и те, кто после окончания войны демобилизовались из армии. Лазарь Гольдвехт прочитал «кадиш». По его инициативе составили списки погибших и собрали деньги для строительства памятника. Делегация евреев обратилась в райком партии за разрешением. Им отказали под предлогом того, что фашисты убивали не одних евреев и поэтому устанавливать памятник только на их могилах будет политически неправильно. Власти тогда категорически отрицали геноцид. И только через двадцать лет разрешено было установить памятник, но потребовали снять шестиугольную звезду, как символ сионизма, установить пятиугольную звезду, а евреев заменить на «мирные жители».

Только в конце 1980 годов разрешили установить на памятнике шестиугольную звезду. Советская власть неофициально сделала евреев гражданами второго сорта и принудила их к эмиграции. Прошло время. В Дунаевцах, как и во всей Украине, почти не осталось евреев. Сиротливо стоит памятник перед могилой трех тысяч жертв. На земле, где столетиями жили евреи, остались только заросшие травой могилы их родных и предков.

Пенсильвания, США, 2010


К началу страницы К оглавлению номера

Всего понравилось:0
Всего посещений: 1854




Convert this page - http://berkovich-zametki.com/2010/Zametki/Nomer6/Shnajder1.php - to PDF file

Комментарии:

Екатерина Пузакова
Севасто&, Россия - at 2016-12-28 14:52:56 EDT
Ранее проживала в караганде до 1996 г.Привет И.Ш. Шварцману из Тутлингена.Читаю все воспоминания.Спасибо за память ему и Шустеру.Мой skyre- peo1936 С наступающим Новым годом!!Е.О.
Соплеменник
- at 2012-03-29 09:49:48 EDT
Уважаемый Моисей!
Пожалуйста, исправьте досадную ошибку - часть украинских националистов называют "бандеровцы" по имени одного из их руководителей - С.Бандеры.

Илья Шварцман
Тутлинген, Германия - at 2012-03-28 15:25:16 EDT
Молодец Моисей. Надо, чтобы следующие за нами поколения знали правду о войне, которую нам пришлось пережить.
Илья Шварцман

Майкл Куперман
Чикаго, США - at 2011-06-27 05:51:09 EDT
Спасибо за статью. В мае 2012 года исполнится 70 лет со дня гибели дунаевецких евреев. От своих родителей я знаю, что существует или, скорее, существовала традиция собираться у памятника в первых числах мая. Я бы хотел посетить эти места в мае 2012 года. Если у кого-нибудь есть информация о каких-либо мероприятиях по случаю годовщины трагедии, пожалуйста, сообщите.
michael_kuperman@hotmail.com

Женя
Киев, Украина - at 2010-07-08 17:51:02 EDT
Для Фимы Карасика.

Если следовать Вашей логике, то все европейцы - варвары, коль были "заодно с Гитлером" и дали уничтожить большинство евреев.

Молодец, будь заодно с новым Гитлером - Путиным, и у тебя будет шанс отомстить таким "плохим украинцам".

Ну а "плохие украинцы" будут мстить за Кагановича и прочих абрамов, устроителей Голодомора. И так по кругу...

Молодец, товарищ!!!

Михаил Бродский
Днепропетровск, Украина - at 2010-06-29 11:28:45 EDT
Спасибо Моисею Шнайдеру за очерк о Мейлахе Шустере - я сверстник Мейлаха; в 41-м в эшелоне из грузовых пульманов вывезен с мамой, дедом 87 лет и бабушкой из Дн-ска на Сев. Кавказ, а 9 авг. 42-го умолил маму уйти из Пятигорска, в день, когда город заняли фашисты. Старики уйти не могли и были уничтожены.
Очерк бередит душу и не дает забыть...

Фира Карасик
Пермь, Россия - at 2010-06-15 12:23:03 EDT
Вот и рассказывайте сказки о доброте украинского народа и его золотой душе! Население Украины было с немцами заодно, даже партизаны, и самое активное участие принимало в истреблении евреев. 2 млн. уничтожили вместе с Гитлером! Лишь единицы спасали евреев, а заодно и репутацию украинского народа. Сегодня убийцы становятся героями на Украине, и добрейшие украинцы, натворив немало кровавых дел, нагло утверждают, что Холокоста не было. Их кровавый гетман, предшественник Холокоста, гордо возвышается в центре Киева. У меня на Украине погибли вместе с родителями два двоюродных брат - 3-х и 5-ти лет и новорожденная сестричка, так что, я имею право сказать то, что сказала.
Э. Рабинович
- at 2010-06-12 00:52:44 EDT
Страшный рассказ. Очень нужный.
Виталий Гольдман
- at 2010-06-08 03:20:20 EDT
Очень нужные и ценные воспоминания, можно сказать, уникальные, как уникальна судьба автора. Спасибо, что донесли до нас свою одиссею. Будьте здоровы и благополучны!