©"Заметки по еврейской истории"
Май  2010 года

Исаак Юдовин

Был такой еврейский поэт

Публикация Леонида Флята

До сих пор помню тот мартовский день, когда профессор Шолом Израилевич Ганелин, известный ученый в области педагогических наук, встретив меня в Ленинградской публичной библиотеке им. Салтыкова-Щедрина, рассказал, что, просматривая только что еврейские газеты, издаваемые в Нью-Йорке, обнаружил некролог, извещавший о смерти еврейского поэта Мойше Юдовина, последовавшей 30 января 1966 года. «Это не ваш ли родственник?» – спросил профессор. Я растерялся от неожиданности и ответил: «Это мой отец». Растерялся потому, что в Витебске, где он жил и умер, ни о каких некрологах не могло быть и речи. А в далеком Нью-Йорке откликнулись…

Прошло тридцать лет. Казалось бы, имя поэта Мойше Юдовина окончательно кануло в Лету. Однако года три тому назад моя сестра, проживающая в Витебске, сообщила мне, что в октябрьском номере «Советиш геймланд» за 1991 год были напечатаны стихи отца, написанные им в последние годы жизни. И я подумал о том, что должен рассказать о нем, хотя бы потому, что был такой еврейский поэт…

Он родился в 1898 году в местечке Бешенковичи, расположенном в 50 км от Витебска, в многодетной семье, жившей в условиях ужасной тесноты и бедности. Отец, добрый и тихий человек, был коробейником, разносившим по деревням свой немудреный товар: спички, нитки, мыло… Мать, женщина волевая и умная, выполняла всю работу по дому, заботилась о детях, воспитывала их в меру своих возможностей.

Мойшеле мог часами рассматривать растения, наблюдать за повадками домашних животных, вслушиваться в пение птиц, любоваться закатом солнца. Рано обнаружив интерес к знаниям и склонность к учению, он, как и многие дети черты оседлости, получил начальное образование в хедере.

Будущий поэт учился настолько легко и охотно, что родители решили, что он должен продолжить образование. Но поскольку в их представлении эталоном образованного человека является раввин, они определили сына в знаменитую Воложинскую ешиву, основанную еще в 1803 году. Однако ешиву Мойше не закончил. Его не радовала перспектива вести сугубо религиозный образ жизни. Он, правда, проявлял интерес к иудаизму, знал религиозную литературу, свободно владел ивритом. Но глубоких религиозных чувств не испытывал. Они зародились в нем лишь незадолго до смерти.

Будучи еще ешиботником, Мойше познакомился с вольнодумным студентом Петербургского университета и под его влиянием увлекся светской литературой. Вернувшись из ешивы домой, он сблизился со своим родственником Шлойме (Соломоном) Юдовиным. С годами их взаимная привязанность переросла в настоящую дружбу. Они преклонялись перед духовными, нравственными ценностями и благодаря целенаправленной и настойчивой работе над собой стали глубоко эрудированными и интеллигентными людьми. Они тянулись к идишской культуре, принимая активное участие в возрождении еврейского самосознания. Оба были художественно одаренными натурами, беззаветно влюбленными в искусство. В плане практическом Соломон увлекся живописью и стал известным художником, а мой отец – поэзией.

Но в начале зарождавшейся дружбы они еще не осознавали своего подлинного призвания. Познав с раннего детства нужду в самом необходимом, они все чаще задумывались над тем, как побыстрее помочь своим семьям выбраться из омута хронической бедности. Родители, поддержав благой порыв своих сыновей, отправили их в местечко Чашники (в 30 км от Бешенковичей) к родственнику-часовщику учиться у него ремеслу. Однако пробыть там пришлось недолго: их заставляли работать по 13-14 часов в сутки, а это пагубно сказалось на зрении.

В автобиографии, написанной в 1951 году, отец отмечал: «Положение семьи еще более ухудшилось. Начинаю давать уроки. Помнится, получал за это 60 копеек в месяц. Сам учусь бесплатно, пользуясь великодушием местной интеллигенции. Много читаю. В руки попадают разные книги, среди них и запрещенные. Хочется думать об экзаменах за среднюю школу, но знаю, что это фантазия. Надо работать, но работы не достанешь. И так до Октябрьской революции».

Юдовин 1922

Зато в те годы отец особенно много внимания уделял самообразованию. Он изучал русскую и зарубежную литературу, философию, эстетику, историю, математику, физику, немецкий и французский языки. Эту тягу к знаниям он сохранил на всю жизнь. Уже тогда он писал стихи, хотя в дальнейшем об этом не рассказывал и не упоминал. Впервые он напечатался в 1913 году в газете «Цайт» (Петербург). Стихи его стали появляться на страницах и других еврейских газет и журналов.

Но вот свершилась революция. Она внесла существенные перемены и в жизнь отца. «Теперь, – писал он, – совсем иное. И учись, и работай! Сколько хочешь!». Работал он и заместителем заведующего Бешенковического союза печатников (октябрь 1918 – апрель 1919-го), и секретарем Лепельского уездного отдела народного образования (апрель 1919 – март 1920-го). Работа придавала уверенности в себе. Можно было подумать и о личной жизни. После женитьбы весной 1920 года отец переехал в Витебск. Более двух лет он заведовал литературно-художественным отделом газеты «Ройте Штерн». Активно он участвовал и в литературной жизни города, выступал с чтением своих стихов. «Но, – вспоминал он, – нужно было оформлять свое образование. Поступил на 3 курс еврейского педтехникума. Однако отец умолчал, что одновременно преподавал там же на младших курсах еврейскую словесность.

Сборник «Кнойлн»

В 1922 году в витебском издательстве вышел сборник стихов М. Юдовина «Кнойлн» («Клубки»). На его обложке представлена одна из ранних работ Шлойме Юдовина. Вот и встретились они на ниве творчества – поэт и художник. Рисунки к разделам сборника были выполнены художником М. Малкиным. Малкин, как и Шлойме Юдовин, был учеником Ю. Пэна, замечательного художника и педагога.

Итак, литературная судьба отца складывалась весьма благополучно. Он публиковался, пользовался авторитетом в среде творческой интеллигенции, приобретал все большую известность в читательских кругах. И вдруг – замолчал, перестал печататься, выступать с чтением своих стихов. Что же случилось? В семье старались не говорить на эту тему, зная, что отец будет болезненно реагировать на это. Остается лишь строить догадки. Как мне представляется, отцу было не до поэзии, прежде всего потому, что его засасывала суровая проза жизни. Семья росла куда быстрее, чем зарплата. Начиная с 1931 года надо было кормить, одевать, обувать пятерых детей. Мать с трудом справлялась с множеством домашних дел. Каково же было главе семьи чувствовать и сознавать, что его дети, как и он сам в годы своего детства, растут в тесноте и бедности!?

Увы, история неумолимо повторялась. Но дело не сводилось только к этому. На умонастроении отца сказалось и то, что его восторженное отношение к революции довольно быстро сменилось горьким разочарованием. Идеологический пресс советской действительности все сильнее давил на психику людей, лишал их свободы самовыражения. А писать стихи, руководствуясь партийно-правительственными установками, отец не мог. Он был для этого слишком порядочным, совестливым человеком. И, наконец, когда наступили 1930 годы, особенно, их вторая половина, отец, по сути дела, боялся писать. Ведь чуть ли не всех его литературных товарищей и друзей репрессировали, расстреляли или сгноили в советских концлагерях. Но отец боялся не за себя, а за свою большую семью. Это состояние исходило из его обостренного чувства ответственности перед ней, перед своими детьми… С мучительной болью воспринимал отец те страшные события. Рушилось все, во что ему хотелось верить. То возвышенное, духовное, нравственное, что он ценил в жизни, оказалось в действительности иллюзией, миражом, игрой воображения… Этой болью души и сердца проникнуто стихотворение «Сон»:

Какою-то потерею весомой/ Я непрестанно мучаюсь во сне,/ Но в чем она, не отвечает сон мой,/ Ищу, но тайна не дается мне./ Все снится мне бесценная утрата,/ Жизнь без нее совсем темным-темна./ Вернуть ее так было б сердце радо./ Ищу, но невдомек мне, где она./ Возвышенное нечто – вот пропажа!/ Я веру потерял, душа горит./ Но сон молчит, а кто ж еще покажет,/ Откроет мне, где этот клад зарыт?/ Но будь мой сон пустым воображеньем,/ Я крикнул бы:/ Рассейся, сгинь, оставь!/ Я расплевался б с темным наважденьем… Но сон реальнее, чем явь.

Старейшина еврейской литературы в нынешней Белоруссии Гирш Релес, хорошо знавший отца и всегда ценивший его поэзию, сравнительно недавно в беседе с литературоведом Михаилом Рывкиным, автором статьи «Судьба поэта» о Мойше Юдовине, опубликованной в витебском альманахе, сказал: «Его стихи глубинны, в них звучит нечто пастернаковское». И добавил: «Когда в 20-30-е годы среди литераторов заходила речь о еврейской поэзии послеоктябрьского периода, имя Мойше Юдовина вспоминали всегда».

В довоенное время отца знали и как прекрасного учителя. После окончания еврейского педтехникума он преподавал в еврейской школе литературу и математику. Его, несомненно, увлекла профессия педагога. И это, очевидно, облегчило ему расставание с поэзией. Впрочем, он расстался с ней лишь в том смысле, что перестал писать стихи. Но не расстался как учитель словесности, призванный вводить своих учеников в мир поэзии.

В 1932-1936 годах отец учился на заочном отделении факультета литературы и лингвистики Московского пединститута им. Бубнова. Окончил его с отличием и рекомендацией в аспирантуру. Но он отказался от заманчивого предложения. По-прежнему надо было работать и работать, чтобы удовлетворять потребности семьи в самом необходимом. Между прочим, в период учебы им было опубликовано несколько статей по методике преподавания языка и литературы.

Когда началась война, отца сразу же призвали в армию и направили служить в аэродромно-инженерную часть. Но примерно через полгода его демобилизовали по состоянию здоровья. Жил он в Саратове, а, разыскав семью в Башкирии, переехал туда. Работал в районной газете, но вскоре стал преподавать русский язык и литературу в школе. Летом 1944 года мы вернулись в Витебск. Город, воспетый Шагалом, предстал в сплошных руинах. С трудом оправившись от шокового состояния, всей семьей мы отправились вслед за нашими войсками на запад и поселились на небольшой железнодорожной станции Парафьянов. Отец работал в школе завучем, директором, а в последние годы перед выходом на пенсию – просто учителем. Долгое время родители не могли прийти в себя от горя: война отняла у них двоих детей, многих близких родственников. Мама часто плакала и болела. Отец весь ушел в работу, все больше курил, не спал ночами… Спустя годы он писал:

Неугасимой памяти экран/ Живет во мне,/ слепящий и кричащий./ Не затянуло время тяжких ран,/ Неисцелимых и кровоточащих./ Я не ищу убежища от этих/ Видений – / их душе не превозмочь./ Мне слышен вой сирен/ на предрассветье/ И ужасом затопленная ночь.

<...>

Кругом руины. Мертвых тел гора./ Железо, камень, душу –/ все корежит./ Так ночь за ночью – дикая игра./ Так день за днем/ страданья наши множит.

Выйдя в 1958 году на пенсию, родители тотчас покинули Парафьянов и перебрались в поселок Городок, что в 40 км от Витебска. Оставшись вдвоем (дети повзрослели и разъехались), они затосковали по городу, где прожили более 20 лет, пусть и не легких, но по-своему счастливых. И вот теперь, когда, казалось бы, с литературным творчеством навсегда покончено, отец вновь обратился к поэзии. Возможно, под влиянием хрущевской «оттепели» и с появлением свободного времени. Переезд в Витебск в 1961 году еще больше настроил отца на творческую волну. Его не смущало, что жить приходилось в маленькой съемной комнате, а платить за нее – из скромной пенсии. Он оказался во власти вдохновения. Стихи сочинялись так же легко, как в молодые годы. В итоге он отобрал лучшие из тех, что написал и отправил в журнал «Советиш геймланд». Но опубликованы они не были. Видимо, не укладывались в жесткие рамки официальных требований. От «оттепели» уже ничего не осталось. Отец, потеряв надежду печататься на идиш, больше к стихам не возвращался. К тому же жить ему оставалось совсем немного.

Юдовин 50-е гг.

Спустя четверть века после смерти отца его племянник Лейб Юдовин послал ту же подборку стихов в тот же журнал, на сей раз тот же редактор их опубликовал. Пишу эти строки и вспоминаю, как в первой половине 60-х годов еврейский поэт Хаим Мальтинский приезжал из Минска в Витебск и встречался с моим отцом. Это были трогательные встречи двух поэтов, влюбленных в идиш, в литературу на этом языке. С тех пор не могу забыть об одной из своих бесед с Хаимом Мальтинским. Он сказал тогда: «О Вашем молодом отце в те времена писали, как о восходящей звезде еврейской поэзии». Увы, этой звезде не суждено было долго сиять. Вероятно, потому, что она была чересчур человечной, чувствительной, легко ранимой для того времени…

«В моей душе струна для вас/ на донышке,/ Что пробуждается подчас/ на солнышке./ И вот кружит и ворожит,/ Играет скрипочка./ Не то росинка в ней дрожит,/ Не то улыбочка./ И простирает сотни рук/ К ней солнышко,/ Выращивая каждый звук,/ Как зернышко./ И к вам потянется росток/ Средь полюшка./ И зацветет, взойдет цветок,/ Как зорюшка. ( Все приведенные в статье отрывки из стихотворений М. Юдовина даны в переводах Наума Кислика). «Еврейский камертон», Тель-Авив, 13.11.1998 г.

Посткриптум (Л. Флят)

Рассказ И.М. Юдовина о своем отце, сам по себе, как мне представляется, достоин публикации не только в газете – однодневке, но и в более долгоживущей библиотеке «Интернет». Но такое решение, естественно, в компетенции самого автора. Почему же этот текст редактору «Заметок по еврейской истории» решил предложить я? В моем «архиве» сохраняются некоторые статьи о деятелях еврейской культуры, и порой я перечитываю их.

Недавно такое случилось с очерком об учителе и поэте Моисее Юдовине. На сей раз в тексте внимание мое привлек абзац, в котором упоминается заочная учеба персонажа на Еврейском отделении Московского пединститута. И не удивительно! Лет пять тому назад моя коллекция иудаики пополнилась фотоснимком (почти «немым») группы преподавателей и студентов – заочников после экзаменационной сессии 1934 года. Фотография хранится в семье Ю. Сорокурс (США). Это, кажется, единственный снимок, на котором запечатлен отец моей корреспондентки Абрам Бесицкий, в ту пору студент 3-го курса Евлитло. Его привлекали к занятиям с заочниками то ли в качестве лаборанта, то ли лектора. (Летом 1941 года он вступил в московское ополчение и сложил свою голову в полях или лесах Подмосковья). Рассматривая полученную фотографию, мне удалось опознать, увы, только трех представителей преподавательского состава: заведующего отделением Боруха Шварцмана, языковеда Айзика Зарецкого и литературоведа Арона Гурштейна. (А. Гурштейн, московский ополченец тоже погиб в 1941-м).

Сейчас же возникла версия, что среди студентов может находиться Моисей Юдовин. Ведь фотосъемка по времени укладывается в годы его вузовской учебы!? Для проверки версии нужно было немногое: познакомиться с автором газетной статьи и показать ему копию этой фотографии. Повезло! Нашелся номер телефона Исаака Юдовина. И после короткого разговора, мы договорились встретиться. Мне и сейчас кажется невероятным, но фантастическая версия нашла свое подтверждение: Исаак Моисеевич в одном из студентов на фото узнал своего отца и, естественно, стал обладателем неизвестного ему ранее снимка.

Слева направо сидят: А. Бесицкий(3), Б. Шварцман(5), проф. А. Зарецкий(8), доц. А. Гурштейн(9). В верхнем ряду 3-й слева М. Юдовин

В конце нашей встречи я предложил Исааку Моисеевичу текст его статьи поместить в интернете, дополнив публикацию «фотооткликом», и получил его согласие. Завершая свой отклик, хочется надеяться, что публикуемое фото увидят и другие потомки людей, на нем запечатленных. А подпись под фото пополнится новыми именами.


К началу страницы К оглавлению номера

Всего понравилось:0
Всего посещений: 1115




Convert this page - http://berkovich-zametki.com/2010/Zametki/Nomer5/Fljat1.php - to PDF file

Комментарии:

Aaron Goldstein
Berlin, Germany - at 2018-01-15 06:22:44 EDT
Kol ha"Kavod! Shavua Tov!
www.russica-book-and-art.com
dedushka berlinskij

Флят Л.
Израиль - at 2016-03-22 15:39:49 EDT
Более пяти лет минуло с момента публикации рассказа Исаака Юдовина о своем отце Моисее, поэте и педагоге. Я и не предполагал, что придется откликаться на этот рассказ. Но собирая материалы о писателе Нохеме Соловье(1915-1942-?), решил уточнить выходные данные учебника "Хрестоматия" (идиш), в составлении которой он участвовал (статья РЕЭ, т.3). Оказалось, что вторым составителем учебника являлся Юдовин (без инициалов). И год издания учебника (1931), и проживание одного из составителей (Юдовина) в Белоруссии, позволяют отвергнуть приписываемое авторство в составлении учебника 15-16 летнему харьковчанину Нохему Соловью. Одновременно, нет сомнений, что в актив педагога Моисея Юдовина можно внести составленный им учебник.
Alexander
Ariel, Israel - at 2012-03-12 17:41:10 EDT
Спасибо Леониду Фляту за публикацию. Читал с интересом. Ценность фотографий безмерна. По опыту знаю чрезвычайную трудность их поиска. Многие из них утрачены навсегда, особенно тех, кто сгинул в ГУЛАГе.
В течение многих лет занимаюсь поисками фотоснимка своего земляка, бывшего секретаря Татарского обкома комсомола, редактора самарской газеты "Волжская коммуна", делегата XVII съезда ВКП(б) Лазаря Михайловича Рубинштейна, но тщетно.

Ал.Фильцер для Исаака Юдовина
Долев, Израиль - at 2011-09-26 21:41:33 EDT
С удовольствием прочел о Вашем отце, замечательном поэте. У меня вопросы к Вам или Фляту: как звали художника М. Малкина, кот. илл. книгу Вашего отца?
В книге Шлейме Юдовина "Еврейский народный орнамент",Витебск, 1920 г. что делал художник Малкин? Есть ли у Вас перевод двухстраничного текста из этой книги на русский?
С уважением Александр Фильцер, автор книг "Еврейские худ. в Сов. Союзе" и "Совр. евр. искусство" Тел. 972-2-9971902, filzeralex@gmail.com

Василий Хачатуров
- at 2011-02-09 03:57:49 EDT
С большим интересом прочёл эту публикацию, в которой
опубликован рассказ Исаака Юдовина о своём отце.

Про художника Шлойме Юдовина я с детства слышал от бабушки, Майи Раппопорт (ныне Залгаллер). У нас хранятся сборники его гравюр, с надписями его рукой отцу Майи --- моему прадеду Илье (Гильке) Як. Раппопорту, троюр. брату Шлойме. Я не знал, что в этой семье, кроме талантливого художника, ещё был и такой замечательный поэт. Как больно было читать про его конфликт с системой, и какое счастье, что его
миновал арест в те страшные годы. Мой прадед тоже избежал ареста --- вскоре после ареста Пятакова, с которым тот был близок, у него случился инфаркт. В семье считают, что, если бы не это, его бы наверняка арестовали, и припомнили бы и Пятакова, и активное членство в Бунде.

Я был бы очень рад познакомиться с Исааком Моисеевичем. Если Вам не трудно, передайте, пожалуйста, ему мои координаты --- или, с его позволения, пришлите, пожалуйста, мне его координаты.

Майя
- at 2010-12-05 09:40:29 EDT
Моя мама училась в еврейском педтехникуме в Минске в 1924 - 1926 годах, после этого работала в еврейской школе в Юревичах Калинковичского района. У меня сохранилась фотография учеников и учителей. Я разыскиваю людей, которые знают что-нибудь о еврейском педтехникуме в Минске или о еврейской школе в Юревичах
Семен Мазус
Кирьят Ям , Израиль - at 2010-05-10 06:56:14 EDT
Я рад, что такие замечательные люди как Леонид живут среди нас. Не возможно переоценить подобную работу. Благодаря его стараниям появляются в Интернете и доступны нам интереснейшие материалы из истории еврейской литературы и искусства. Его публикации, глубоко познавательны и бесценны. Спасибо и успехов тебе
Виталий Гольдман
- at 2010-05-09 16:10:05 EDT
Прекрасный текст, очень содержательные воспоминания. Подкупает трогательное отношение к истории авторов текста.