©"Заметки по еврейской истории"
март  2010 года

Ирина Литван

Роман Литван. Судьба писателя

Жил писатель Роман Литван – не многим известный, не все из написанного успевший издать при жизни. Писатель значимый, энциклопедический, глубокий. В его судьбе было много трудностей и много чудес. Год назад его не стало. Но чудеса продолжаются: главное дело его жизни – роман «Прекрасный миг вечности» обрел свою, уже отдельную от автора судьбу. Первый том романа был издан несколько лет назад в ограниченном количестве экземпляров. Книгу прочли сотни, может, тысячи, а достойна она того, чтобы прочли ее миллионы. Это роман, начав читать который, остановиться уже нельзя. Он увлекает с собой как река, в него ныряешь – нельзя не нырнуть, не погрузиться. Прочитанный, он остается с теми, кому повезло прочитать – случайно или по наводке друзей – эту мудрую книгу, порожденную советской эпохой, о людях, живших в ней и выживших, мучившихся и победивших.

Полностью прочитать роман можно в электронной версии на сайте http://www. lit1ir.ru/, где размещены и другие произведения писателя Романа Литвана – человека нелегкой судьбы, четко знавшего свою миссию и свою цель, побуждаемого неведомой силой говорить своим голосом, выводить на сцену своих героев и осмысливать эпоху с такою глубиной и остротой, которые бросали в дрожь редакторов и литначальников, соприкасавшихся с его произведениями. Писателя, выполнившего ему предназначенное, и ушедшего.

Книги Романа Литвана можно найти во многих библиотеках Израиля, России и других стран мира, где есть отделы русской прозы: «Смерть солдата», «Между болью и верой», «13 рассказов», «В недалеком прошлом», «Стихи разных лет», «Прекрасный миг вечности». (Рассказ Романа Литвана "Как это делали евреи" опубликован в настоящем номере журнала. Прим. ред).

Предлагаемая ниже статья написана вдовой писателя Ириной Литван. Собственная непроходящая боль, личная трагедия – не всегда хороший помощник. Но Ирина многие годы бывшая первым читателем книг мужа, его редактором и советчиком, нашла в себе силы рассказать о его жизни и смерти, о прекрасном миге вечности, свидетелем которому она была.

Маша Хинич

Мы познакомились, когда мне было двадцать шесть лет, а ему сорок шесть. Я только начинала жить, искала смысл, а он чувствовал, что уже прожил большую часть жизни. Мой Рома, мой дорогой любимый человек. Мы думали, что у нас есть только пять лет, а прожили вместе двадцать пять.

Я благодарю тебя, дорогой мой человек, за то, что ты взял меня в жены, был моим учителем и наставником, научил понимать и любить жизнь, понимать и любить людей. Ты научил меня думать, читать и писать, и сделал своей помощницей во всех делах. Ты доверил мне себя, свое творчество. С тобой моя жизнь была полной и радостной.

Я благодарю тебя от имени людей, читавших твои произведения, за твое творчество, за стойкость и мужество, за умение любить и сопереживать, за чувство юмора, за неравнодушие и стремление сделать и помочь. Спасибо за то, что ты шел своим путем и всегда оставался самим собой.

Роман Литван ушел из жизни 22 сентября 2008 года в Израиле, в больнице Тель-ха-Шомер, на утро после своего дня рождения по еврейскому календарю.

За четыре месяца до ухода Рома неожиданно заболел, думали, что это вирус, но он долго не проходил, и мы поехали в больницу. Оказалось, что это сепсис. Он лежал у окна, смотрел вдаль на открывавшийся прекрасный вид, и сказал: как красиво, здесь можно и умереть. Через несколько дней его выписали. Он начал поправляться, но вскоре ему стало хуже. Мы вернулись в больницу. Через сутки у него случилось кровоизлияние в мозг, и он потерял сознание. Врачи сказали, что надеяться не на что, он не придет в себя. Я не могла принять это, я верила, я была уверена, что он выздоровеет. Иначе просто не могло быть: что же мне делать без него на земле. Через две недели в таком состоянии его перевели, по моей просьбе, в центр реабилитации Бейт-Адар в Ашдоде, где врачи сделали все возможное для его спасения. К Роме вернулось сознание, он узнал меня, начал говорить, все помнил, но был очень слабым, и на шестой день снова оказался в больнице, со вторым кровоизлиянием и закупоркой главной вены мозга. Его положили в реанимацию, куда попасть простому человеку, в его возрасте, почти без шансов на выздоровление, было практически невозможно. Это было чудо: после первого кровоизлияния его считали безнадежным, а после второго стали спасать.

Через неделю Рома пришел в сознание. Он был намного сильнее, чем в первый раз. Мы вернулись в Бейт-Адар. Все шло хорошо. Рома набирался сил, делал упражнения, начал есть. Мы разговаривали. Казалось, что все страшное позади.

У него сложились строки:

Красоту этих слов превозмочь я не смог.

Я меняю мой путь.

Я оттуда пришел, я туда ухожу.

И в ночи, на сверкающем бархате трав…

Начались проблемы. Мы снова в больнице. Его поместили в другое терапевтическое отделение. Очень медленно, не торопясь, делали анализы, ставили диагноз, давали и меняли лекарства. Но болезнь развивалась быстрее. Врачи не поспевали за ней. Почти каждый день было какое-то новое ухудшение. Рома слабел с каждым днем, и через две недели в третий раз потерял сознание. Снимок показал вновь закупорку главной вены мозга.

Рома не был религиозным, но всегда был глубоко верующим. За него молились все, кто знал и умел. Когда он был в сознании, три раза ему накладывали тфилин. Последний раз, за два дня до потери сознания, он, плохо зная иврит и не имея сил говорить, еле шевеля губами, сказал полностью молитву «Шма Исраэль». В последний день, перед потерей сознания, он вдруг говорит: расскажи мне про микву, я хочу к равам, какая у меня кипа, я хочу черную. Я посмотрела на него, и говорю: ты, когда поправишься, будешь цадиком (праведником).

Через несколько дней что-то изменилось, будто он перестал бороться, сделался спокойным, легким и светлым. И я приняла это. Наутро он ушел, умер на кровати у окна с красивым видом.

***

Роман Литван родился 28 августа 1937 года в Полтаве, куда его мама из Подмосковья поехала рожать к своей сестре. Он был поздним и единственным ребенком. Началась война, и они с мамой уехали в эвакуацию в Омск. После войны отцу удалось обменять их дом в Подмосковье на квартиру в Москве, и там продолжалось тяжелое голодное, уже послевоенное детство.

Рома обожал читать. В детстве мама читала ему во время еды. С тех пор погружение в книгу, в историю, там рассказанную, переживание вместе с ее героями, стало для него частью жизни. В десять лет он решил стать писателем, захотел сам создавать свои истории, со своими образами, действующими в его настоящей жизни. В те времена, при сталинском режиме, литература была только восхвалением советской власти. Он видел несоответствие того, что было, с тем, что описывали, и захотел стать писателем, отображающим правду жизни, с реальными героями.

Рома записался в литературный кружок, начал писать.

К моменту окончания школы он уже многому научился. Но то, что он писал, не то чтобы публиковать, а показывать было небезопасно.

...Не уподоблюсь сытому невежде,

Поэту-вору, обывателю, клопу

На теле человечества...

Он решил не поступать в МГУ на филфак, а пошел в полиграфический институт на технологический. Понимал, что, учась на филологическом факультете, не сможет писать, как он хочет. А учиться он может сам у великих мастеров.

После первого курса они с тремя друзьями перевелись на заочное отделение и уехали на север строить коммунизм. Им казалось, что там должны быть настоящие, сильные и мужественные люди, что именно там настоящая жизнь. Но их ждало разочарование: они нашли еще большее пьянство, жестокость и нищету, еще большую пустоту души.

Через полгода Рома не выдержал и вернулся в Москву, но остаться в Москве уже не мог, так как потерял московскую прописку при отъезде на стройку. И тут приходит повестка в армию.

Из воспоминаний.

1956 г.

«Между стройкой и армией я провел четыре месяца в Москве. Много писал, кое-что привез из Коряжмы. И сызнова стал посещать журнал «Новый мир». Приносил, конечно же, написанное от руки на тетрадных листочках.

Успенского я уже не застал. Удивительно меня пригласил к себе в кабинет редактор отдела прозы Георгий Владимов. Молодой человек, не намного старше меня. Необыкновенно приветливый и внимательный, он проявил интерес к моим опусам. Помногу беседовал со мной о том, о сем, о литературе, о жизни. Обрадовался, когда я сказал, что все мои знакомые читают «Не хлебом единым» и не нахвалят роман.

Я вдруг почувствовал себя важной персоной, коль скоро редактор «Нового мира», пусть и не намного старше меня, дорожит моим мнением.

Меня удивляло и сильно располагало к Владимову то, что он не избегает говорить со мной, незнакомым мальчишкой с улицы, на запретные, «крамольные» темы. О свободе слова, о цензуре, о власти. Сам я всегда, в любой обстановке, был весьма откровенен, безоглядно и неразумно, а тут я чувствовал, как у меня от восторга и некоего страха запретности начинает замирать внутри. Для опубликования он ничего не взял. Но, видимо, он первый заставил меня задуматься о построении сюжета, о серьезности темы произведения, и главное, о хладнокровном расчете фабулы.

Помню, я взвился и резко заспорил. Мне, пишущему только так, как оно выливается изнутри, по вдохновению, мысль о расчете применительно к творчеству казалась отвратительной, если разрешено употребить слово, неблагородной. Владимов негромким голосом, спокойно приводил всевозможные примеры из различных произведений и писателей. Лишь несколько позднее, увлекшись классической музыкой, я однажды «пронзился» открытием: да, только нанизывание всех штрихов и образов и побочных тем на главную тему выстраивает гармонию. В противном случае хаос, белиберда графоманская. Все лишнее безжалостно отсекать! ах, как мы цепляемся за каждую свою строчку и каждое слово, как мы их обожаем…»

Рому забирают на два года в суровые условия Забайкалья. Армия для него стала тяжелейшим испытанием. Это была школа жизни, научившая его любить свободу, ценить время, быть сильным, мужественным и бесстрашным, умеющим постоять за себя.

Из повести «Смерть солдата» (МПО Москва 1991г.):

«– Первая рота! становись!..

…– Разойдись!.. – командовал Музыченко. – Становись! Равняйсь!

Музыченко козырнул Бородину и отошел в сторону…

– ...Так, – сказал Бородин. – Хороши же вы, товарищи. Хороши вы, бородинская рота!.. Это самое позорное, самое мелкое, что вы могли придумать! – закричал он. – ...Я этого подлеца найду, он не спрячется. Но до какой степени распущенности надо докатиться, до какой низости, чтобы!.. Я не знаю. Курить в казарме – если увидит представитель дивизии, кто-нибудь посторонний, это было бы позором всему батальону! Всему полку!.. Вы посмотрите, на что похожа наша казарма. Посмотрите, как лежат полотенца. Как стоят тумбочки и табуретки?.. Нет, вы не лучшая рота. Люди, у которых нет чести и совести, не могут называться лучшей ротой!.. Я этого подлеца найду. Но ведь не может быть, чтобы никто не видел, как он курит! Видели, как нарушается приказ!.. Видели, как грязная свинья пачкает честь полка!.. И молчали! Ничего не доложили своим командирам!

Рота молчала. Бородин старался заглянуть в глаза солдат своими паучьими, навыкате, глазами.

– Кто курил?!.. Кто бросил окурок под койку?!.. Я повторяю! Виновный! два шага вперед!..

И в эту минуту Толик совершил непростительную ошибку. Он встретился глазами с Бородиным. И когда Бородин поймал его глаза, он увидел в них что-то такое, чего не должно быть в глазах рядового…»

Из воспоминаний.

«После 1956-го открылись такие безумные преступления, такое бесчеловечное насилие большевистской власти над своим народом! Я был ошеломлен, потрясен на всю последующую жизнь. Постоянно узнавал новые и новые сведения, факты, происшествия. Сопереживал остро, болезненно. Мы я и мое окружение ничего не знали раньше, не подозревали. Откуда? все было шито-крыто.

Вдруг грянул гром среди ясного неба, перевернул сознание.

Я взял на себя. Боль и страдания, и ответственность за невинно замученных. За всех, кто был умерщвлен, или поруган. И, признаюсь, ненависть к палачам и их пособникам, тоже палачам, и ко всей системе, сварганившей такое, к ведающим и к неведающим, или притворяющимся, что не ведают.

Солженицын, Шаламов, Евгения Гинзбург, Надежда Мандельштам явились позднее, углубив многое.

И великая повесть Василия Гроссмана тоже позднее, много позднее.

А мы продолжали рассуждать, а что было бы, если бы Ленин не умер так рано, и Сталин не пришел бы к власти. А если б Свердлов? А Бухарин? Киров?..

Наивные люди; но сразу невозможно было понять, что все одинаковы. Один другого стоит. Воспитание с пеленок, массированная пропаганда ух, как прекрасно поставлена у диктаторов формировали мировосприятие. Долгие годы пришлось вытравливать, чтобы до дна, окончательно, без микроскопического сомнения. Трудно. Очень трудно принять, что белое, которое сопровождало с пеленок, это на самом деле черное. А черное, «враги народа», «отщепенцы», как там еще? «антисоветчики» это и есть цвет общества, лучшее, что только было у народа.

Короленко, Сахаров, Бунин, Ахматова, Цветаева, Мандельштам, Гумилев… Несть им числа!»

После армии Рома восстановился в институте и закончил его с отличием. Женился, начал работать в типографии мастером, посменно. И все это время писал рассказы, повести, стихи. Его произведения выходили такими, что их опасно было кому-либо показывать. Но он носил их по журналам. Приходил красивый молодой человек еврейской наружности, с открытым взглядом, приносил невозможно правдивую прозу. У него брали на рецензию, и неизменно отвечали: где это автор увидел в нашей советской действительности? Господь хранил его: никто не донес.

Дома тоже начались трения: родился сын, условий бытовых не было, Рома или работал, или писал, в основном по ночам, и при этом еще курил, и все в одной комнате. Когда ребенку исполнилось три года, они с женой разошлись.

Из воспоминаний.

1963 г.

«В журнале «Москва» я познакомился с редактором отдела прозы Евгенией Самойловной Ласкиной. Началось с «Два пальто», а затем, когда я принес ей рассказ «На посту», она окончательно признала меня и была со мной необыкновенно откровенна. Она не уводила глаза в сторону, не произносила обтекаемых фраз, как это делали другие редакторы в других журналах. Общение с ней было таким же, как некогда с Владимовым, искренним и разносторонним.

Она откровенно объяснила, что такой рассказ, какой бы он ни был сильный и как бы ни нравился ей лично, не пройдет у них на редколлегии:

– Я хорошо знаю, что им нравится и что не нравится, – сказала она. – От этого рассказа они встанут на дыбы. Но если вы хотите я его передам дальше.

У меня язык не повернулся сказать: хочу.

Наша дружба с Евгенией Самойловной не прерывалась много лет. Она читала мои тексты, иногда помогая профессиональным советом.

Но никак не способен я был написать нечто сколько-нибудь приемлемое для цензуры. Это было выше меня».

Он не выдержал стены непонимания, непризнания, и бросил писать. Поступил в аспирантуру, защитил кандидатскую, сделав при этом открытие в области цветопечати.

Похвально кулаком владеть

И смелым быть в кулачной драке.

Но нужно быть смелей, чем в драке,

Чтоб перед властью не робеть.

Ему тридцать семь. Он неожиданно заболевает и попадает в Боткинскую больницу с диагнозом тромбоцитопения. Надежды на выздоровление никакой. Вокруг каждый день кто-то умирает, и с ним это может произойти в любой момент от внутреннего кровотечения.

Не бегать мне, не плавать, не любить,

Болезнь моя готова к наступленью,

В последний бой, в лихое наступленье

Идет она, идет меня добить.

Что люди чувствуют в такой ситуации? Это все равно что смертный приговор, только без определенной даты. Вся его борьба за диссертацию, последние десять лет жизни, кажутся прожитыми зря, потраченными впустую. Он молится Богу и просит подарить ему только два года жизни, чтобы успеть написать книгу, которая жила в нем.

Расписавшись в своем бессилии, Рому выписывают домой. Он начинает лечебное голодание с йоговскими упражнениями и постепенно болезнь отступает.

В течение года он разрабатывает сюжет и образы романа, после чего приступает к написанию. Была еще работа-служба – каждый день. Оставались только вечера и выходные.

«Сегодня ночью в одиночестве и без помех закончил первую часть большого романа, приступил ко второй части, и порадовался такому чуду – вспомнив, что было со мною последние два года:

Пока способен мозг творить,

Я буду жить.

Не быть рабом я смог. Я смог!..

Мой труд ― мой Бог…»

Существовал громадный риск, что все пропадет. Требовалось усилием воли выстраивать стену, отодвигать страх за судьбу своего творчества – иначе невозможно было работать.

«Мне не увидеть, без сомненья,

Ни строчки напечатанной моей.

Заржавленная боль души моей –

Мои сокрытые творенья».

Роман «Прекрасный миг вечности» был написан за семь лет, и три года после этого Рома печатал его на пишущей машинке через один интервал в четырех экземплярах.

Думая, что у него очень мало времени, он вложил в одну книгу материал на несколько романов. «Прекрасный миг вечности» существует в двух томах, по 750 страниц в каждом.

Роман начинается победой Советского Союза над фашистской Германией во Второй мировой войне и заканчивается концом 70-х годов XX века. Это энциклопедия жизни общества в тот период, со скрупулезными подробностями быта и атмосферы тех лет, с физическим ощущением, что находишься там, вместе с героями.

Главные герои романа – ровесники автора. Их отношения друг с другом и со старшим поколением на протяжении почти сорока лет – основное в романе. Как и почему одни дети вырастают и становятся приспособленцами, а другие отстаивают правду, рискуя собственной жизнью? У них было одинаковое детство: война, голод, нищета. Как они справляются с комплексами, как побеждают страх.

В книге много юмора и шуток. Читается легко, будто катишься на санках вниз с горы, и не можешь остановиться, пока не дочитаешь до конца.

Книга написана, рукопись отпечатана. Что делать дальше? Ни под каким видом в советской печати это появиться не могло. Один экземпляр Рома оставил себе, три отдал друзьям. Они стали первыми читателями романа. Отзывы были восторженные. Книга стала открытием в понимании того мира, в котором они жили. Но из-за большого объема невозможно было размножить и распространить ее в Советском Союзе или переправить за границу.

Отрывок из романа «Прекрасный миг вечности» (т. 1 ч. 1 глава 1):

«14 августа 1946 года Зинаида Корина с матерью и двумя детьми переехала из подмосковного дачного поселка Малаховка, где ее отец имел собственный дом, на постоянное жительство в Москву.

Ее отец умер годом раньше, на другой день после Великой Победы, семидесяти двух лет от роду. Умер от туберкулеза горла, тяжело мучился, не мог есть и говорить, высох весь до последней капли, и его затяжная агония измотала окружающих, словно и они все тоже были больны серьезной, неизлечимой болезнью, приучила их к зловещей мысли о близком уходе больного из мира нашего, нам знакомого и привычного, в мир неизвестный, непонятный, недоступный нашему любопытству, и когда Сергей Матвеевич Трутнев, наконец, последний раз вздохнул и после этого уже не дышал, не двигался и из-под его полуприкрытого века выглядывал странно неподвижный зрачок, все близкие вместе с прикосновением к великому ничто, непостижимому разумом человека, стыдясь самих себя и стараясь не встретиться глазами, ощутили неприличное облегчение. И хотя каждый в душе своей, даже самому себе не мог и не хотел в этом признаться, каждый почувствовал это физическое облегчение...

И все без конца вспоминали, и вспоминали многие годы спустя, как больному сообщили о том, что война закончена, что Германия капитулировала, а он отвел в сторону безразличные глаза, махнул рукою, и его жест означал «мне уже все равно, это вам все надо, все интересно, а мне все все равно...»

Мы встретились ровно через год после окончания его работы над романом. Моя мама с Ромой работали в одном институте, и были хорошими приятелями. В октябре 1983 г. я с подругами впервые собралась на юг в Гагры, но неожиданно не смогла поехать вместе со всеми и решила ехать позже сама. Оказалось, что Рома собирался отдыхать там же и в то же время. Неделю мы провели вместе: завтрак, море, рынок, обед, экскурсии, вечером прогулки, иногда танцы в кафе на берегу моря. Мы не расставались с утра до вечера, говорили и не могли наговориться, не уставали друг от друга, а наоборот, все время хотели быть вместе. У меня было чувство, что я нашла родного человека, которому могу поведать самое сокровенное, и он понимал меня, и так же чувствовал. Это было счастье. Это был подарок судьбы, подарок Всевышнего. Нам казалось, что время почти остановилось, что мы оказались вне времени. Час шел за день. Мы были вместе неделю, а казалось, что прошло уже много месяцев.

После возвращения в Москву Рома поведал мне свою тайну, показал написанное, объяснил, как это опасно, и трудно быть женой писателя в то время. Он старше меня на 20 лет, не совсем здоров, и, возможно, у нас не будет детей. Но я не могла расстаться с ним, это была уже и моя судьба. Маме очень трудно было это принять, она мечтала для меня о другом. И я очень ей благодарна, что и тогда, и на протяжении всей моей жизни она всегда принимала и поддерживала меня в моих решениях.

Я прочитала все Ромины произведения. Это была моя ступень к росту и дало мне большее понимание человеческой натуры, отношений, понимание природы существующего строя, природы насилия. Я с радостью приняла все, что Рома делает, и стала его помощницей во всех делах. Он писал, а я читала, печатала, позже стала и редактировать.

Примерно через год Роме предложили переправить рукопись большого романа за границу. Он говорил со мной, спрашивал, как быть, ведь как только он даст согласие, есть большая вероятность, что его могут арестовать. Я сказала, что не надо упускать такой возможности. В результате передача сорвалась, а он вспоминал и шутил потом, что был поражен, как я быстро стала собирать его в тюрьму.

Отрывок из романа «Прекрасный миг вечности» (т. 2, ч. 3, гл. 24):

 

«…– То, что вы не боитесь и смело идею свою отстаиваете, это хорошо. То есть, люди вы хорошие. Но – все это напрасный труд: решительно ничего не добьетесь, кроме неприятностей себе. Мне можешь поверить, я эту систему насквозь изучил и с боков, и сверху, и снизу, и изнутри... Все обнадеживающие слова – фальшь, и кончится все пшиком. Да и хорошо, потому что хватит ада и крови, нахлебались по уши. Ничего не изменилось со старого времени. Я имею в виду: до семнадцатого года... Все было так же. То же чиновничество, та же бюрократия, неподвижная, закостенелая. Те же поиски крамолы: в микроскоп. Все как при царизме. И это так правильно: человек-то не меняется. Государство какое было, такое осталось. Целиком взято то же все устройство, говорю: новые названия ни при чем... Не дай Бог никаких перемен – лучше не будет, только хуже. Я над этим очень много думал…

…Наша система была задумана в расчете на идеальных людей, и она совершенно негодна для нас, грешных, земных... алчных, бездушных, ленивых... Пытаться ее улучшить, усовершенствовать – заблуждение».

***

Только с перестройкой появилась у нас возможность отнести рукописи в издательства. Приняли к печати многие Ромины произведения. Вышли в свет несколько небольших книг: «Смерть солдата» книга повестей, «13 рассказов», роман «Между болью и верой» о сильной и трагической любви, о талантливом человеке в условиях несвободы общества, книга пьес и «Стихи разных лет». Книги были изданы приличными тиражами, быстро разошлись и имели отзывы в печати тех лет.

В конце книги «13 рассказов» опубликован трактат «О связи нравственности и культуры. О чтении книг». Рому волнует все тот же главный вопрос – нравственность.

«Одни и те же дети – благополучные семьи и неблагополучные, богатые и бедные, образованные культурные и ширпотребные, мракобесно карьерные или просто простецкие – вперемешку идут в Культуру и в Мракобесие, в Доброту и в Жестокость, Садизм, Бесчеловечность, в Самоотверженность и в Шкурность.

Мне ясно совершенно четко, что главное – воспитание. Но как? какое? в чем оно? и когда?

…Почему этот наркоман? Почему он стал нюхать, колоть или сосать? Потому, что он хочет получить наслаждение. Получить удовольствие. Он «балдеет», «ловит кайф».

…Уверен, что вы, дорогой читатель, «балдеете» по-своему, и не менее сладостно, перечитывая Анатоля Франса. Но для получения этого наслаждения необходимо было пройти определенный путь, научиться «игре в чтение», серьезному чтению, чтобы оно из трудного и тяжело преодолимого сделалось легким, доступным.

…Настоящая литература – это и память, и воспитательная учеба постоянно, и удовольствие. Без памяти человек перестает быть человеком. Без всеохватной воспитательной учебы не будет нравственного человека. Без удовольствия не получится учебы – круг замкнулся.

…Что касается людей, изначально равнодушных,.. они тоже могут быть подвержены и дóлжно сделать их подверженными удовольствию от чтения прекрасных книг, а тогда, представьте, если они пропустят через себя все эти образы и истории со всеми оттенками злодейства, доброты и отваги, тиранства, рабства и свободолюбия, – неужели душа их останется на месте и не будет развиваться, тянуться к свету?»

На роман «Прекрасный миг вечности» Рома получил несколько хвалебных рецензий, но все этим и ограничилось. Ни одно издательство не брало на себя издание такого громадного произведения почти незнакомого автора. Скоро мы поняли, что это нереально.

Отрывок из романа «Прекрасный миг вечности» (т. 1, ч. 4, гл. 12):

 

«Юра выбежал из дома, и бегом направился по Халтуринской к Черкизовскому кругу… Он увидел трамвай из трех вагонов, трогающийся с круга и набирающий скорость.

Юра прыгнул на подножку второго вагона. Портфель помешал ему. Рука скользнула по поручню, не ухватив его; нога соскочила с подножки, он ударился ногами об землю, споткнулся и упал. В мозгу завершилась мысль, начатая еще до прыжка, что за две минуты он доедет до поворота, минуты за три-четыре добежит до школы, а две-три минуты опоздания – это ерунда, это не в счет. Колеса со скрежетом надвигались на него, он хотел оттолкнуться и отодвинуться дальше от рельса. Трамвай поворачивал, и вожатому не было видно, что делается в хвостовых вагонах, а тем более под вагонами. Снежный склон, оставленный после механической расчистки пути, увлекал, подталкивал Юру вниз, под колесо. Юра соскальзывал по укатанному склону, и не было точки опоры. Он подтянул под себя ноги, плечо его сползло прямо на рельсы, решеткой, идущей вдоль боковой стены вагона, сдернуло с него шапку. Левой половиной туловища он оказался под вагоном. Колесо было в метре от него, не более. Он хотел вылезть и стал скрести руками и ногами, но теперь уже вагон над ним мешал ему приподняться, Юра не мог встать даже на четвереньки; он лежал беспомощно на животе. Ужас надвигался на него. Это был настолько всеобъемлющий ужас, черной мглою заволакивающий сознание, что Юра не испытал привычного страха; только замерло, онемело все внутри у него. Он ждал. Он хотел исчезнуть отсюда, не быть здесь; он продолжал инстинктивно бороться, не понимая полностью, но догадываясь, что надвигается на него. Он пытался оттолкнуться ногами; но ничего не получалось…»

Отрывок из романа «Прекрасный миг вечности» (т. 2, ч. 1, гл. 9):

 

«…– Щеглов!.. Опять у вас рот не закрывается!.. Идите к доске, – сказала Лариса Васильевна, недобро глядя на Юру. – Язык вам надо привязать!.. Продолжайте рассказывать характеристику Ноздрева.

«Мертвые души» он читал целиком и хорошо помнил текст. На фоне уродливых недоумков, слюнявых, как Манилов, или тупых и прижимистых, как Собакевич, – Ноздрев был увлеченный и отчаянный, живой человек, и Юра начал бойко высказывать свою хвалебную оценку этому наиболее живому среди мертвых. Под конец он сказал:

– Ноздрев замечательный, яркий тип, и живи он в другое время... не такое затхлое... в которое... в которое все были лишены других интересов, кроме обжорства и накопления богатства... Он, наверняка, проявил бы себя... мог бы приносить обществу пользу... Он совсем не похож на рвача Чичикова; он все что делает – делает с душой, без расчета... Он даже, может быть, замыслен Гоголем как положительный тип. И, возможно, здесь имеется идея, что будущее не за Чичиковыми и Плюшкиными, а за такими вот рубахами... рубаха... Он, в общем, рубаха-парень...

– Рубаха-парень... Замечательный человек... – недовольно сказала Лариса Васильевна. Она нахмурилась и не смотрела на Юру. В классе сдержанно засмеялись. Юра почувствовал прилив упрямства, оттого что учительница, несмотря на подробный и хороший его ответ, несправедливо противоречит ему; ее сухой тон укрепил в нем желание доказать правоту, настоять на своем. – Что ж Ноздрев, по-вашему, если бы жил сейчас с нами – тоже строил бы социализм?

– Конечно!.. А что ж он?..

В классе взорвался хохот.

– Садитесь! – гневно крикнула Лариса Васильевна.

Юра посмотрел, как она выводит пером в журнале двойку, и криво усмехаясь направился к парте…»

 

Отрывок из романа «Прекрасный миг вечности» (т. 2, ч. 4, гл. 3):

 

«…Между ними еще не было той последней близости, от предчувствия которой делается жутко, когда подумаешь наедине с собой, ночью, бурно колотит и замирает сердце. …Он, как многие молодые люди в двадцать лет, смутно знал, что в будущем женится на любимой девушке и заживут они семьей, но как оно произойдет и когда именно и какие конкретные формы примет их новая семейная жизнь, – было закрыто словно туманом…

– Женчик, – шепотом спросила она, – тебе не стыдно? Совсем-совсем не стыдно?.. Странно как. Будто я не женщина, а ты не мужчина. Просто мой. Вот взяла – и прижала к себе. Женчик, совсем не стыдно?

– Не знаю.

– А мне совсем не стыдно... Хотя немного стыдно. А тебе?

– Не знаю, – с улыбкой ответил он.

Но она говорила, говорила за двоих, стесняясь повысить голос, и он тоже говорил шепотом, как будто кто-то мог их услышать, они были одни в квартире, бледный сумрак нового дня высветлил серое окно, по стеклам крапал дождик, он и всю ночь стучал по окну, у них горел свет, Женя откинул одеяло, встав на колени, смотрел на нее, всю голую, провел ладонью, тело прохладное, молочно-белое, особенно нежное место было выше колена, с внутренней стороны ноги, локти были шершавые, серовато-розовые…

Они заснули ненадолго, не разнимая объятий, а проснувшись, она стала целовать его влажными губами, долгими, призывными поцелуями, и он ей отвечал – никогда в жизни не испытывал он такого полного, всеобъемлющего счастья – откуда-то явились новые силы, и снова она сдавленно дышала, и он стремился к финишу, и через время, неизвестно какое, тело его, покрытое испариной, вытянутое и расслабленное, поместилось подле ее тела, а рядом как плети лежали руки, будто чужие, и дыхание успокоилось, постепенно сделались сухими грудь, спина и ноги, она лбом уткнулась ему под ухом и губами еле слышно целовала его в плечо, еле-еле слышно, не тревожа его покоя...»

***

Еврей, он начинает чувствовать себя чужим в России, считая себя при этом русским писателем. Он ощущает свою ненужность, понимает, что только сами русские люди должны решать свою судьбу. И он принимает решение ехать в Израиль.

Россия, Родина-Россия,

Ты – мать и мачеха моя,

Любовь и радость, боль моя,

Как я, безумная стихия.

В мае 1991 года мы приехали в Израиль. Это был очень тяжелый для репатриантов год: большая алия, нет работы, нет жилья. Что может делать человек, борец по натуре, писатель без языка, в чужой стране, которую он хотел бы считать своей. Он хочет познакомиться, узнать ее лучше, понять людей, живущих здесь. Он активно участвует в жизни писателей Израиля, становится членом союза писателей, пишет пьесу «Музыканты в городе» о судьбе музыкантов, приехавших с большой алией. Через год Рома задумал создать литературный журнал, который объединил бы на своих страницах писателей всех стран, самых талантливых и интересных, в том числе молодых и неизвестных. Журнал без цензуры. Переводы с иврита лучших произведений израильских авторов. Он практически один все организовал, нашел людей, создал коллектив. Нашел прекрасную литературу, отличных переводчиков. Но не нашел спонсора. На свои деньги мы выпустили три номера (первый номер вышел в июле 1993 г.), еще три месяца не теряли надежды, искали деньги, хотели брать ссуды, но вынуждены были прекратить издание. «Тель-Авив журнал литературного творчества» его мечта, на одно мгновение воплощенная в реальность. Журнал получился очень красивый, нежный, с интересными новыми именами тех лет, с прекрасной прозой и публицистикой.

Я прошу прощения от своего имени и от имени Романа Литвана у всех подписчиков и авторов журнала за то, что мы не смогли продолжать выпуск и не смогли вернуть деньги. Спасибо всем, кто поверил в нас.

Рома пошел работать охранником, работал по две смены, чтобы расплатиться с долгами. В 1995 году он возвращается в Москву и начинает работать редактором в полиграфическом журнале. В этот период он пишет роман «Мой друг Пеликан» сцены жизни 1956-го – на смерть близкого друга, затем начинает остросюжетный роман «Другое измерение» – о современной российской жизни.

Три года спустя, еще раз убедившись в том, что он чужой там, он во второй раз принимает решение ехать в Израиль, уже навсегда. Во время переезда чувствует сильную слабость, еле доезжает и попадает в больницу с гемоглобином 3. Врачи не уверены, что могут спасти его, но он поправляется, хотя каждые два месяца должен делать переливание крови.

Несмотря на болезнь и инвалидность, Рома живет полной жизнью. Он продолжает писать. Ему хочется быть полезным стране, в которой он живет. Недостаточно хорошее знание иврита не позволяет ему полноценно участвовать в жизни Израиля. Он ощущает отсутствие корней. Страна переживает тяжелые времена: теракты, обстрелы, гибель мирных жителей, отдача территорий, угроза войны, мировое общественное мнение, направленное против нас. Такой человек как он, не может оставаться в стороне. Он пишет статью «Обрыв», но она получается слишком резкая, и ее опасаются публиковать.

Одно московское издательство взялось издать первый том романа «Прекрасный миг вечности», в основном за наши деньги, и очень маленьким тиражом.

В конце книги приведена благодарность и имена людей, которые «в продолжение четверти века» не боялись хранить у себя его произведения, благодаря чему «все это вообще появилось на свет».

К последующему изданию романа литературный критик Лев Аннинский в 2002 году написал предисловие, в виде статьи опубликованное в журнале «Дружба Народов» в февральском номере от 2003 года.

Несколько цитат из него:

«Эпоха, начатая в мае 1945-го завершением войны и конченная в марте 1953-го исчезновением вождя, с именем которого в войну спасались, это в истории нашей литературы вообще «года глухие», как бы мертвая зона… – и «ничего» интересного, и ни одной удавшейся попытки художественно воспроизвести и понять то провальное время!

…С точки зрения исторического бытописания – скрупулезная зарисовка послевоенной скученности и тесноты. И вместе с тем – камертон! Как во сне: дурманящая точность мелочей и – трясущаяся, качающаяся опора под ногами.

…Литван, написавший сагу об уличной шпане, сумел передать (сумел передать!) жизнь этой шпаны, практически не употребив матерных слов.

…В воспроизведении диалогов Литван скрупулезен, иногда почти стенографичен, но это уже не та пунктуальность, с которой он описывает ландшафты улиц и быт коммуналок. Когда какая-нибудь ритуальная фраза, вроде: «на кого тянешь!», или «я тебя не трогаю!», или «пасть порву!» – повторяется в ритме метронома, – возникает эффект одуряющего самогипноза… Что-то неуловимо коварное, опасное, без дна и границ, без опор и ясной цели. И притом – полно юмора, но – зловещего».

В 2004 году Рома создал в Интернете свой сайт «Мир книг Романа Литвана» http://www.lit1ir.ru. Это его полное собрание сочинений. У него появилось много читателей. Он вел со многими переписку.

Один из отзывов на роман «Прекрасный миг вечности» (Лев Одинцов 2005 г.):

«…диалоги у вас здорово выходят, естественно, как дышишь... И какое великолепное повествование. Никаких философий, просто сплошная документалистика прекрасным языком. И именно это и берет за душу.

И повторюсь, Ваш прекрасный язык впечатляет. Особенно, когда думаешь о размахе произведения. Столько написать и не сбиться, "не устать" в пути, выдержать. Это великий труд и Вы великий труженик!»

В 2005 г. Рома написал рассказ «Несчастье» о нелегкой жизни и трагической гибели нового репатрианта Иосифа. В этом он выразил и свое пожелание быстрой и ненапрасной смерти, как главный герой рассказа, взрываясь вместе с террористом, и спасая при этом много людей.

Отрывок из рассказа «Несчастье»:

 

«…Дальше Иосиф не думал – шагнул в толпе, обхватил его руками, прижался, не давая его рукам шевельнуться. Неприятный запах коснулся обоняния. Иосиф придавил сильнее араба к себе, успевая подумать: «Взорвусь… Ладно, хорошо… Если эта обезьяна может взорваться, что я? разве тоже не могу?!..»

Все последние годы, после возвращения в Израиль, мы жили в Рамат-Гане. Построили дом, посадили сад. Рома с каждым днем чувствовал себя все больше и больше частью этой земли, считая себя при этом русским писателем, и, мечтая, что, может быть, в следующем воплощении он родится на своей земле.

И сейчас, год спустя, самый тяжелый год в моей жизни, я понимаю, что прожила жизнь с большим, чистым и светлым человеком. И произведения его наполнены светом и любовью.

На пыльной дороге встречаются люди

На день, на месяц, на год.

На длинной дороге одних позабудешь –

Иной до конца пройдет.

Но знаю сразу, если свиданье,

Какой бы ни был человек –

Потом прощанье.

Потом расставанье,

Всегда расставанье навек.

И на моей широкой дороге

Зарубцевались нити следов.

Зачем так жалко, смешно, убого

Все повторяется вновь и вновь?

 

Зачем никого из нас не стало?

Мы вправду были, и смех наш был.

Мечтаю об очень и очень малом:

Собрать вместе всех, кто сердцу мил.

Роман Литван прожил длинную и интересную жизнь. В ней было много трудностей, и не менее побед и достижений. Он писал книги, считая слово и образы способными сделать человека более нравственным. Он любил жизнь, был веселым, с чувством юмора, и умел получать удовольствие от всего, что делал. Еврей, он большую часть жизни отдал России, любил ее и боролся за нее, считая своей родиной. Он любил Израиль, но так мало смог для него сделать.

Смерть, Вечность. Смысл и цель земного существования. Нескончаемая борьба добра и зла на земле, которая есть не что иное, как борьба внутри самого человека на пути его к нравственному совершенству. И, наконец, содержание самого понятия, основ нравственности. Эти вопросы волновали, тревожили Романа Литвана, и на работу по их разрешению он положил всю жизнь.

Судьба романа «Прекрасный миг вечности» не завершена. Предстоит издание второго тома романа, перевод книги на иврит и английский. Книга должна занять заслуженное место в мировой литературе, к сожалению, уже после смерти ее автора.

Я желаю всем читателям произведений Романа Литвана получить удовольствие от чтения его книг, и это будет ему самой большой наградой.


К началу страницы К оглавлению номера

Всего понравилось:0
Всего посещений: 1419




Convert this page - http://berkovich-zametki.com/2010/Zametki/Nomer3/ILitvan1.php - to PDF file

Комментарии:

Aschkusa
- at 2010-03-10 16:33:06 EDT
Любовь - это и счастье, и верность, и долг. Вы счастливый человек, потому что у Вас всего этого в избытке.

Мир праху писателя Литвана.

P.S. Пишите и Вы,- это, между прочим, у Вас хорошо получается.

Е.Майбурд
- at 2010-03-08 00:16:16 EDT
Дорогая Ирина Литван! Вы сделали удивительную вещь, превратив некролог в рассказ о живом, обаятельном и талантливом человеке и его творчестве. Не уверен, что благдарность здесь уместна, и все-таки - спасибо за знакомство с писателем, которого не читал, но стОит прочесть.
Да будет светлой ваша печаль!

Mark Fux
Israel - at 2010-03-08 00:03:47 EDT
Дорогая Ирина!
Я прочел Вас на одном дыхании, без остановки. Мне очень близко и понятно то, что и как Вы пишете. Мне понятна Ваша боль, я ее разделяю.
Утешение в том, что наши близкие остаются с нами до тех пор, покамест мы помним их.
Роман Литван оставил после себя свой мир, свою литературу, я познакомился с ним только по цитатам в Вашей статье, но уже успел сделать для себя закладки и отправить ссылку свом друзьям. Я обязательно найду время и вернусь к его сайту и прочту его.
Ну что я могу сказать, что я могу добавить к тому, что уже сказали уважаемые и совсем не глупые Ю. Герцман и Б. Тененбаум?
Присоединиться к ним и пожелать Вам сил и здоровья.


Б.Тененбаум-И.Литван
- at 2010-03-07 22:49:32 EDT
Позвольте мне просто присоединиться к словам Ю.Герцмана - я не могу сказать лучше, он уже все сделал.
Юлий Герцман
- at 2010-03-07 20:18:07 EDT
Дорогая Ирина Литван, по прочтении Вашей статьи у меня сложилось впечатление, что Вашему мужу удивительно повезло с женой, другом и популяризатором. Пусть это послужит хоть слабым, но утешением в вашем горе. Буду искать его произведения.