©"Заметки по еврейской истории"
февраль 2010 года

Георг Фингер

 

Вехи биографии

Мне 81 год. Я никогда не вёл дневников и не собирался записывать свою биографию. Но мои близкие и знакомые говорят, что это было бы интересно, т. к. мой жизненный путь не совсем стандартный и может представлять интерес с точки зрения оценки той эпохи, того времени и того общества, в которых я жил.

Я родился 1 сентября 1928 года в Москве в семье политэмигрантов из Германии. Мой отец Альбрехт Иоханн Георг Фингер происходил из помещиков земли Заксен-Анхальт. У меня сохранилось родословное древо семьи Фингеров с 1660 года. Более ранние документы погибли в Тридцатилетней войне (1618-1648) при пожарах в церквях. В селении Кляйнвиршлебен до сих пор стоит двухэтажный дом, построенный моими предками в 1804 году, на фасаде которого помещена памятная доска с записью, когда и кем был построен этот дом:

Мои предки успешно занимались сельским хозяйством, имея до 500 моргенов земли (примерно 180 гектаров). Один из них, Готтлиб Фердинанд Фингер в ХХ веке даже получил орден от герцога земли Анхальт за распашку целинных земель в долине реки Фуне.

Интересно, что моя бабушка по отцу Луиза Фингер, урожденная Царриес, происходила из семьи французских гугенотов, бежавших из Франции после Варфоломеевской ночи 1572 года и нашедших прибежище близ Бранденбурга.

Мой отец родился в 1899 году в селении Далена. Он получил образование в Магдебурге, участвовал в Первой мировой войне на французском фронте, был ранен и награжден Железным крестом. О моем отце мне известно немного, но, насколько я знаю, он был человеком неординарным, больших способностей, эрудированным и честолюбивым. В политике придерживался левых взглядов, был антифашистом. В 1920 годах он приехал в СССР по линии МОПР. В Москве до осени 1936 года работал в издательстве немецкой газеты ДЦЦ. В 1936 году его арестовали и сослали в Среднюю Азию. Его судьба была нам долгое время неизвестна: мама боялась наводить о нем справки, опасаясь, что и нас вышлют за ним следом. О том, что с ним случилось, мы узнали только после эмиграции в Германию, правительство которой сделало по нашей просьбе официальный запрос в Советский Союз. Из Прокуратуры СССР нам ответили, что в ссылке он работал техническим бухгалтером. С декабря 1941 года содержался в тюрьме и 1 августа 1942 года был расстрелян по 58-й статье в городе Нукус Каракалпакской АССР. Реабилитировали его только в 1986 году, когда вышел указ «О дополнительных мерах по реабилитации иностранных граждан». И уже здесь, в эмиграции, мне стало известно, что я с момента рождения являюсь гражданином Германии со всеми соответствующими правами, что и было подтверждено Высшим административным судом ФРГ.

О своих еврейских предках со стороны матери Розы Зильберманн я ничего не знаю, кроме того, что мой дед был переплетчиком. Мама родилась в1902 г. в городе Хоржель на границе Польши и Восточной Пруссии и с детства воспитывалась в семье родственников деда в городе Алленштайн. В Россию она приехала вслед за своим братом, мечтая, как и он, получить бесплатное образование, что было там, в отличие от западных стран, возможно.

Отец и мать познакомились в Москве в немецком клубе. В семье разговаривали только по-немецки, т. к. мои родители начали учить русский язык, уже находясь в СССР. Когда мне исполнилось 8 лет, меня отправили в немецкую школу имени Карла Либкнехта на Кропоткинской улице, в которой учились, в основном, дети политэмигрантов. Я помню эту школу довольно хорошо, в ней поддерживалась строгая дисциплина, все предметы преподавались на немецком языке, а русский проходил как иностранный. К сожалению, я проучился там только два года. Это были страшные 1937-38 годы. Школу закрыли, часть учителей была арестована, многие из них расстреляны. Меня перевели в русскую школу в Леонтьевском переулке, и снова в первый класс, т. к. я плохо владел русским языком. С началом войны происхождение и национальность моих родителей стали, во многом, определяющими в моей судьбе, и это сопровождало меня в течение всей жизни. В этих заметках я буду касаться, в основном, проблем, возникавших из-за моих анкетных данных. Я это делаю для того, чтобы убедительно показать, как политика государства, в котором идеология была превыше всего, гибельным образом сказывалась на жизни людей, попавших в эти идеологические жернова. Эта участь не миновала и нашу семью. Отец был выслан в Среднюю Азию, якобы, за нарушение паспортного режима. Он не имел советского паспорта, а оставался гражданином Германии. Маме же выдали советский паспорт, т. к. она родилась на территории Польши, входившей до революции в состав Российской империи. Мама сначала училась в политехникуме, а затем в институте, который из-за высылки отца не смогла закончить, и вынуждена была пойти на работу, чтобы содержать семью. Мама прожила долгую жизнь. В 1983 году эмигрировала в Германию. Умерла она в 1992 году в Ганновере в возрасте 90 лет.

Уже в детстве я интересовался происходящим в стране и мире, в 6 лет читал немецкие газеты, следил за событиями в Китае и Испании, прислушивался к разговорам взрослых о политике. Я хорошо помню, например, 1 декабря 1934 года, когда убили Кирова. Мои родители изменились в лице, узнав об этом. Все с ужасом ожидали негативных последствий. И не ошиблись: очень скоро из окружения родителей бесследно исчезли почти все немцы и австрийцы. Лишь о судьбе одной знакомой немки, Марии Карловны Бётхер, мы с мамой узнали после войны. Она была активным борцом за женское равноправие, антифашисткой, близкой к Кларе Цеткин. Тем не менее, в возрасте 67 лет её сослали в Казахстан, где выбросили посреди степи. Там она жила в вырытой ею землянке. Благодаря знакомству с Вильгельмом Пиком и многолетней переписки с ним лишь после смерти Сталина ей разрешили вернуться в ГДР. Но это был уже совершенно разбитый восьмидесятилетний человек. Она не доехала до Германии и умерла в пути. Я до сих пор хорошо помню ее квартиру и вкусный запах ее печений и кексов.

К началу войны я уже достаточно хорошо знал русский язык, хотя не мог ещё бегло говорить, и поэтому стеснялся общаться со сверстниками, которые, к тому же, дразнили меня «немец, перец, колбаса, тухлая капуста». Помню, в 1939 году мама устроила меня в пионерский лагерь под Рузой. Шефствовал над лагерем НКВД. Однажды пионервожатый пригласил меня к себе в палатку и сказал, что, по словам ребят, я разговариваю во сне не по-русски. Он спросил, что это за язык, и я ответил, что это немецкий, и объяснил ему, откуда я его знаю. Он сказал, что лучше мне ночевать в его палатке. Я думаю, что этим пионервожатый Миша избавил меня от больших неприятностей.

В начале войны мама, я и мой младший брат были эвакуированы в Башкирию, в деревню Черкассы, недалеко от города Стерлитамака. Мама устроилась работать в школу, я учился и одновременно работал в колхозе возчиком. Работа была не из лёгких, приходилось таскать тяжелые мешки. В результате я повредил спину, из-за чего страдал всю жизнь. Через некоторое время мы оказались в бедственном положении, т. к. все, что привезли с собой, продали в обмен на продукты. В 1942 году мама решила возвращаться в Москву, хотя до конца и не представляла всей трудности этой затеи. Москва была на военном положении, и попасть в нее можно было только по особым пропускам. О том, чтобы ехать в Москву обычным транспортом с покупкой билетов не могло быть и речи. Около Стерлитамака мы сели в товарный вагон. Расплачивались за всё – информацию о поездах, проезд, еду – махоркой, которую мама заготовила из заранее выращенного нами табака. Мы ехали много дней, иногда не зная точно куда, поэтому часто приходилось пересаживаться. Была осень, шли дожди, мы ехали в промокшей одежде, порой в полуоткрытых вагонах, а то и просто на открытых платформах. От дыма паровозов мы стали черные. Однажды, под Куйбышевым нас обнаружил солдат из охраны и ссадил с поезда. В ожидании другого эшелона в сторону Москвы мы сидели на берегу Волги. В это время к пристани подошла баржа с ранеными солдатами из-под Сталинграда. Их стали выносить на берег, некоторые шли сами, бинты были пропитаны кровью и затвердели как гипс. Это были совсем молодые ребята 17-18 лет. Я спросил одного из них, сколько фашистов он убил, на что тот мне ответил, что они их и в глаза не видели, а ранены все были, попав под артиллерийский обстрел.

Наконец мы нашли эшелон, который шёл в Москву, и узнали, как попасть туда, минуя патрули. Нужно было, не доезжая до Москвы, пересесть на электричку и ехать не до вокзала, а до той остановки, откуда уже ходят трамваи. Всё это нам удалось проделать, хотя и с невероятным трудом. И вот, наконец, мы на Пушкинской, у своего дома. Сколько времени мы были в пути, я точно не помню, но не менее недели. Когда мы вошли в нашу коммунальную квартиру, соседи были очень удивлены и сказали, что наши комнаты опечатаны и в них находится мебель эвакуированных жителей. Мы расположились в коридоре. У нас не было ни продовольственных карточек, ни денег. Месяц с лишним мы жили на картофельных очистках и капустных кочерыжках, найдя место возле воинской части, где их выбрасывали. Собирать остатки картошки после уборки колхозных полей было запрещено, за пару взятых картофелин можно было получить срок. Капустные же кочерыжки, остающиеся в поле, собирать было можно, что мы и делали, выезжая в подмосковные поля. Мама, к счастью, нашла работу истопником в котельной нашего дома, и через полтора месяца после приезда мы получили продовольственные карточки. Хочу отметить не только решительность моей мамы, но и ее дальновидность. Она, будучи в эвакуации, почти на последние деньги, полученные от продажи картошки, перевела по почте деньги за квартиру, иначе нас бы лишили прописки и жилплощади, т. к. по постановлению Моссовета те, кто не заплатил квартплату до 1 октября 1942 года, лишались жилплощади, несмотря на эвакуацию. Много людей пострадало от этого, потеряв жильё и прописку.

Я пошел сразу в школу, но школа не отапливалась, и учеников решено было перевести на учебу в ремесленное училище. Мама была категорически против этого, она считала, что после училища не получишь аттестат зрелости, без чего продолжение дальнейшей учебы будет задержано на годы. Она стала искать место, куда бы меня пристроить на временную работу. Мне тогда было 14 лет, роста я был небольшого и довольно худой. Меня привели на какой-то завод, где мастер цеха сказал: «Этого мальчика учеником токаря я взять не могу, он даже с ящика до суппорта не достанет». Потом нашли маленькую фабрику, на которой делали военные значки, в том числе гвардейские. Меня взяли кламерщиком. Я прикреплял к значку винт, который затем припаивался, после чего значок покрывался эмалью. В это время я уже стал получать рабочую карточку, по которой давали хлеба в два раза больше: 800 гр, вместо 400 гр. Фабрика находилась у Рижского вокзала, и я возвращался домой очень поздно. Поэтому мне нашли работу поближе к дому. Я стал учеником в ювелирной мастерской в Столешниковом переулке. Здесь я познакомился с очень интересными стариками. Один раньше работал у Фаберже, другой, по фамилии Туркин, говорил, что был гравером двора Его Императорского Величества. Были также мастер по изготовлению портсигаров и корпусов для часов и профессиональный ювелир, делающий украшения. Сначала я был учеником Туркина. Но, к сожалению, он вскоре заболел и умер, и меня перевели к ювелиру. Я постепенно осваивался с профессией, выполнял простые работы, стал полноправным членом коллектива с рабочей продуктовой карточкой. И вот, однажды, в мастерскую вошел пожилой адмирал и обратился с просьбой припаять к серебряному портсигару немецкий орден, который его моряки взяли в качестве трофея. Ему ответили, что такой заказ принять не могут. Тогда адмирал, увидев меня, предложил заведующему дать эту работу мне – мальчику, если тот так боится ответственности. Я согласился. Припаивать орден к портсигару было нельзя – остались бы следы пайки. Тогда я прикрепил этот орден на штифтах, просверлив в крышке портсигара отверстия, зачеканил штифты и заполировал. Получилось очень хорошо, как будто орден тут всегда и был. За портсигаром приехали двое военных на черной Эмке, расплатились и сказали, что мальчик поедет с ними. Я тогда пожалел, что взялся за эту работу, которая может мне, с моим немецким происхождением принести неприятности. Из Столешникова переулка машина повернула налево в сторону Охотного ряда, и я подумал, если ещё раз налево, значит, везут на Лубянку. Но машина у Дома Союзов повернула направо и остановилась у входа в гостиницу «Москва». Мне велели подождать в вестибюле. Вскоре ко мне вышел моряк, протянул сумку и сказал, что это от адмирала. Я спросил, что в сумке и как зовут адмирала, на что тот ответил, что там рыбий жир, а вице-адмирал Немитц передает мне его за хорошую работу. Это было в феврале 1943 года. В сумке оказались две трехлитровые бутылки с рыбьим жиром. Я пошел пешком домой, оставил там одну бутылку, а другую принес в мастерскую. Мама на этом жире готовила еду, так что адмирал нас очень выручил в голодное время. Прошло много лет и уже здесь, в Германии, с помощью интернета я подробно узнал о вице-адмирале Немитце. Оказалось, что он достойный и заслуженный человек, всегда отличавшийся гуманностью и хорошим отношением к подчиненным. Так, в 1905 году он отказался расстреливать революционных матросов с учебного судна «Прут», поднявших восстание вслед за броненосцем «Потёмкин». К счастью, он не попал под репрессии 1937-38 годов, прошёл всю войну, а после войны занимался преподавательской деятельностью в Военно-морских высших учебных заведениях. Я благодарен судьбе, которая подарила мне короткую встречу с таким выдающимся и благородным человеком.

С осени 1943 года я снова пошел учиться. Одновременно в городском Доме пионеров я начал посещать авиамодельный кружок. Через некоторое время меня перевели в Центральную авиамодельную лабораторию ЦАМЛ, оснащенную различными станками, на которых нас учили работать. Там я специализировался на строительстве комнатных моделей самолетов, т. к. для больших радиоуправляемых моделей у меня не хватало времени из-за учебы в школе. В этой связи я вспоминаю случай, связанный с академиком, вице-адмиралом Бергом, которого пригласили ознакомиться с нашими работами и помочь нам радиодеталями. Я показал ему двигатели, которые мы делали для моделей, и завел один из них. Но случилось так, что из-за выхлопных газов его белая фуражка, лежащая на столе, покрылась черными пятнами. Когда я это увидел, у меня задрожали колени, я ждал скандала. Но адмирал был, видимо, добродушным человеком и сказал, что все это ерунда, что запачкался только съемный белый колпак, который можно выстирать. Таким образом, судьба свела меня ещё с одним вице-адмиралом и тоже хорошим человеком, но которого, к несчастью, не миновали Сталинские репрессии 1930 годов. Он отсидел в заключении с 1937 по 1940 годы.

Что касается комнатных моделей, то к ним предъявлялись жесткие требования – модель должна была весить не более 5 гр. при размахе крыльев около 70 см., причём только вес мотора составлял 3 гр. Сконструировать и изготовить такую модель было очень нелегко, но мне пригодился опыт работы в ювелирной мастерской. Свою модель я сделал, используя в качестве конструкционного материала солому из китайского растения чия. Эта солома разрезалась вдоль на 4 части, из которых делались шпангоуты, нервюры, кромки и другие детали. Для получения поверхности крыльев и фюзеляжа изготовлялась тончайшая пленка, получавшаяся в результате разлива по поверхности воды раствора ацетилцеллюлозы в ацетоне. Эта пленка снималась с поверхности воды и приклеивалась к конструкции слюной. На Всесоюзных соревнованиях моя модель продержалась в воздухе дольше всех остальных, заняв первое место. Я получил золотую медаль и, что для меня особенно важно было, – ботинки. Помню, что дома я поставил ботинки на табуретку около кровати и, просыпаясь ночью, любовался ими.

Я успешно сдал экзамены за 10-й класс и получил аттестат зрелости. Все это время, вплоть до 1963 года, мы жили в двух комнатах коммунальной квартиры на улице Станкевича. В квартире проживало 16-17 жильцов разного социального происхождения — бывшие дворяне, профессор, инженер, простая работница, служащие. На всех был один туалет и один кран с раковиной. В бывшей ванной комнате жили мать с дочерью. До революции весь дом принадлежал дворянам Можаровым, которые теперь ютились почти на чердаке. Надо сказать, что в коммунальной квартире всегда имели место ссоры и недоразумения, но среди наших соседей подлецов не было, никто из них не послал на нас донос из-за нашего происхождения и национальности. А вот знакомство с моим одноклассником по фамилии Жданов заставило меня вспомнить о моих анкетных данных. Он жил на улице Горького в доме, построенном в конце 1930 годов для руководящих работников, и приглашал меня к себе домой играть. Особенно мне нравилась железная дорога. Однако через некоторое время этот мальчик сказал мне, что его бабушка не разрешает мне приходить к ним. Я понял, что это результат ее разговора со мной о моих родителях.

Хорошо помню, как в 1944 году, когда мне исполнилось 16 лет, я получал паспорт. Я пришел в паспортный стол с документами, и делопроизводитель, просмотрев их, повела меня к начальнику. Тот сказал, что должен выслать меня в течение 24-х часов в Караганду, т. к. я по национальности немец, и мой отец сослан органами милиции вследствие своего происхождения и подданства. Следует сказать, что нашей семье повезло в том, что отца выслали в среднюю Азию органы милиции за нарушение паспортного режима, а не органы НКВД, и мы не попали в списки семей врагов народа, что спасло наши жизни. Я спросил, можно ли меня не высылать, ведь мне только 16 лет. На что мне ответили, что у них распоряжение: все немцы подлежат высылке из Москвы без исключения. Я был ужасно расстроен и пошел домой, чтобы посоветоваться с мамой. Мы решили, что я должен попросить, записать в мой паспорт национальность матери, которая была еврейкой. Начальник паспортного стола удивился моему решению и предложил записать меня русским, т. к. мои имя и отчество звучат как русские, а на вид не скажешь, какой я национальности. Но я отказался, мол, с какими глазами я буду объяснять, как я стал русским, имея отца немца, а мать еврейку. Так в пятом пункте моего паспорта появилась запись – еврей. Постоянный паспорт мне тогда так и не выдали, а дали временный сроком на полгода. Постоянный я получил только тогда, когда в военкомате мне выдавали приписное свидетельство. Вспоминается случай, относящийся к тем годам. Я шел в Планетарий и на улице Качалова, увидел в окне дома мужчину, смотрящего на меня. Его лицо показалось мне знакомым. Неожиданно меня кто-то схватил за шиворот и оттолкнул в сторону. Это был офицер, который сказал: «Иди отсюда и не появляйся здесь». Стремглав я выскочил на Садовую улицу, и тут только до меня дошло, что в окне я видел Берию. Позже я узнал, что это, и в самом деле, его особняк. Мне повезло, что меня не схватили и не стали выяснять кто я такой, ведь в те времена могли и прицепиться.

А вот ещё одна, совершенно неожиданная встреча. В 1962 году около ГУМа я встретил своего бывшего однокурсника по Менделеевскому институту. Он был загружен покупками и шёл к машине. Узнав, что я живу в Филях, предложил меня подвезти, т. к. ехал в ту же сторону, на завод Хруничева. В машине, рядом с шофером сидел Гагарин, которого я сразу узнал и очень удивился, не веря своим глазам. Гагарин сказал: «Вот сижу тут и не могу выйти, т. к. сразу собирается толпа». По дороге я попросил автограф, иначе никто бы не поверил, что я с ним ехал. Он расписался в моей записной книжке, которая хранится у меня до сих пор.

Снова вспоминая предвоенные годы, хочу сказать, что жили мы бедно. Маму не принимали на постоянную работу в школу преподавателем немецкого языка, т. к. ее брат был репрессирован и расстрелян, а муж находился в ссылке. Ей удавалось найти работу только на курсах немецкого языка или в школе рабочей молодежи. Поэтому вечерами она всегда была на работе и возвращалась поздно. Её дважды вызывали на допросы, но, к счастью, каждый раз отпускали. Я всегда очень волновался и не мог заснуть до ее прихода, опасаясь, что она не вернется. Она это предвидела, и всегда дома стоял рюкзак с нашими детскими вещами. С ним мы должны были идти к маминой знакомой, тёте Лене, т. к. никаких родственников у нас не было. Кроме того, мама сказала, чтобы мы с братом не давали себя разъединить, если нас будут отдавать в приют. Я жил в ужасном напряжении, боясь за нашу судьбу, не мог усидеть на месте в комнате и часто ходил по коридору коммунальной квартиры. Соседи спрашивали меня, почему я не иду спать, на что я отвечал, что волнуюсь за маму и боюсь, что она попала под трамвай. Ведь я не мог открыть истинной причины своих опасений и тревог. К сожалению, уже в ранние годы я понял, что я гражданин второго сорта и мое происхождение будет вечно меня преследовать, и у меня нет никаких перспектив на будущее. Я должен быть рад уже тому, что меня не стерли в лагерную пыль, как теперь говорят. Все это сильно сказывалось на моем поведении. Я старался никогда не ввязываться в драки с мальчишками во дворе, а быть всегда в стороне. Другие ребята вели себя раскованно и в быту позволяли себе многие вольности, которые я не мог себе позволить. Я всегда был осторожен и не шел на сколько-нибудь рискованные дела. Пытался всегда быть в тени, чтобы никто не обращал на меня внимания. В дальнейшем, когда я начал работать, в научных публикациях и патентах я почти никогда не ставил свою фамилию первой, за исключением случаев, когда это было необходимо. В какой-то степени, это помогало избегать зависти со стороны коллег, которая могла повлечь за собой анонимку, что все же иногда случалось. Сейчас я думаю, что судьба отнеслась ко мне довольно благосклонно. Ведь многие в те годы претерпели более значительные страдания и обиды или вообще погибли. На моем пути встречались чаще порядочные, честные и доброжелательные люди, хотя попадались и негодяи, писавшие доносы и анонимки.

Когда в 1947 году я закончил 10 классов школы, встал вопрос, что делать дальше. Так как я был победителем соревнований по сверхлегким моделям в авиамодельном спорте, маршал авиации Вершинин дал мне в числе других, занявших первые места, рекомендательное письмо в МАИ. Но меня не только не допустили к вступительным экзаменам, но даже не приняли документы, сказав, что с такой анкетой в МАИ нечего соваться. Потом я пытался поступать в другие институты, в том числе медицинский, но не был принят по той же причине. Мои одноклассники подсказали мне, что есть институт, где всех принимают, особенно мальчиков. Это был вновь открываемый Институт коммунального хозяйства. Я подал туда заявление, и меня допустили к экзаменам, которые я успешно выдержал, а экзамен по немецкому языку сдал ещё и за моего товарища. Это было трудное для меня время, т. к. заболела мама, у нее обнаружили опухоль, и она должна была лечь на операцию. Мы с братом остались практически на целый месяц почти без денег, и приходилось наряду с подготовкой к вступительным экзаменам заниматься домашними делами. К тому же моему брату было только 12 лет, и за ним нужен был глаз да глаз. В это время мой приятель посоветовал мне попробовать подать документы в Менделеевский институт, где вступительные экзамены были те же, что и в Коммунальном, Конечно, мне хотелось учиться в Менделеевском институте, а не в Коммунальном, где, как смеялись мои приятели, придется заниматься унитазами. С большим сомнением я представил в приёмную комиссию Менделеевки справку о сданных экзаменах. К моему удивлению они не обратили внимания на мою биографию и приняли меня на первый курс спецфака. Я тогда не понимал, что это значит, но стипендия на этом факультете была на 20 % выше, чем на остальных. Этот факультет готовил специалистов химиков в области производства отравляющих веществ, боевых газов, различных видов топлива и т. п. Я думал заниматься топливом, т. к. в это время развивалась реактивная авиация, и мне это было интересно. На этом факультете я проучился два года. Продолжая заниматься авиамоделизмом, я как-то принес моим сокурсникам маленький мотор для авиамодели, который мы в ЦАМЛе делали сами. Этот мотор работал по интересному принципу и назывался компрессионным. Я завел его во дворе, и он заработал с большим шумом. Все с интересом смотрели на этот механизм. В это время к нам подошел какой-то мужчина и спросил, что за шум, ему показалось, что это мотоцикл, но я ему объяснил, что это компрессионный мотор для авиамоделей. Он спросил: «Что значит компрессионный, я знаю двигатель по циклу Отто, знаю Дизель, а такой не знаю. Если вам не трудно, то зайдите ко мне и расскажите подробнее». Это был заведующий кафедрой физики проф. В.В. Тарасов. Мы подружились, он стал приглашать меня к себе, мы пили чай с печеньем. Однажды, он спросил, почему я хожу в военной одежде, и не служил ли я в армии. Я ответил, что в армии не служил, а ношу эту одежду за неимением другой. У матери нас двое, и материально мы живем трудно. Тогда он спросил, не хочу ли я подработать. Я, конечно, согласился и рассказал, что умею работать на разных станках. Он пригласил меня лаборантом на свою кафедру.

Я обрадовался, но рано. Когда через некоторое время пришел к нему, он сказал, что есть трудности: первый отдел возражает, т. к. кафедра проводит часть работ по закрытой тематике. Меня вызвали в первый отдел, а затем к декану факультета проф. Андрееву, который спросил, как я проник к ним в институт. Я ответил, что никак не проникал, а сдал обычным путем справку о вступительных экзаменах, и меня приняли. «Я не знаю, что с вами делать,– сказал декан, – учитесь вы хорошо, получаете повышенную стипендию, за вас хлопочет профессор Тарасов. У нас есть только один вариант — вы подписываете с нами договор, что обязуетесь после окончания института работать на наших производствах в Челябинске или в Дзержинске». Все это было связано с засекречиванием, и я подумал, что если попаду туда, то оттуда мне никогда не выбраться. И решил, что на такое предложение не соглашусь и уйду из института, о чем и подал заявление. Они были недовольны и всячески препятствовали в выдаче мне справки об окончании двух курсов, без которой я не мог перейти в другой институт. Это затянулось почти до срока призыва в армию. Когда я получил справку, нужно было срочно узнать, в каком институте с военной кафедрой меня могут принять на третий курс. Таких институтов было два: институт Легкой промышленности им. Л.М. Кагановича и Текстильный институт. В первый меня не приняли, а в Текстильный взяли сразу, т. к. там, в основном, учились девочки, и мальчиков брали охотно. К тому же в Текстильный за год до этого перешла из Менделеевского института кафедра искусственных волокон. Так нежданно-негаданно я стал студентом Текстильного института со специализацией «искусственные волокна». Я сразу начал заниматься наукой. И мне, в порядке исключения, мою научную работу разрешили защищать в качестве дипломной. Перед защитой была комиссия по распределению специалистов на работу. Я был одним из лучших студентов, и меня хотели оставить при кафедре. Но на комиссии по распределению председатель, узнав, что я немец, сказал: «Поедешь в Красноярск на завод». Зав. кафедрой проф. З.А. Роговин пытался заступиться за меня, но его никто не стал слушать. На дворе стоял 1952 год. Я понимал, что на заводе никакую научную работу я вести не смогу, и был очень огорчен. После защиты каждого вызывали на дипломную комиссию, где объявляли её результат. Когда вызвали меня, я сразу заявил: «Делайте со мной что хотите, но в Красноярск я не поеду». Тогда председатель комиссии (место которого в том же институте, по иронии судьбы, пришлось через 33 года занять мне) сказал: «При чем тут Красноярск, мы вызвали вас совсем по другому вопросу: комиссия решила рекомендовать вашу научную работу для публикации в открытой печати, что является для вас большой честью». Работа была опубликована в журнале «Текстильная промышленность» в 1954 году и явилась моей первой печатной работой. Потом меня еще раз вызвали на комиссию, где ее председатель Алехин объявил мне, что его назначают директором Калининского комбината искусственного волокна, и я буду работать у него под его личным руководством.

Так в 1952 году я приехал в Калинин. Но встреча с Алёхиным не состоялась, он лежал в больнице с инфарктом. Вследствие этого руководство комбината, не зная о нашей договоренности, направило меня на предприятие, производящее сероуглерод, что было совсем не по моей специальности. Сероуглерод – очень вредное, взрывоопасное соединение, пагубно влияющее на здоровье. Женщины на работу с этим продуктом не допускались, и меня направили туда на должность сменного инженера, где я проработал около года. Плохое питание и сероуглерод привели к тому, что у меня обнаружили язву желудка и нарушение вегетативной нервной системы. По болезни меня освободили от работы на сероуглеродном заводе и назначили начальником опытной установки комбината. Вместе с вернувшимся на комбинат Алёхиным мы начали работу по созданию одно-процессного способа получения штапельной пряжи. Алехин по натуре был изобретателем, и нам удалось разработать технологию и оборудование, позволившие сократить многие стадии обычного технологического процесса. В результате нами был получен патент и опубликовано несколько научных работ. Кроме того, в эти годы я параллельно занимался и другими исследованиями, которые нашли применение в промышленной практике, а также разработал и изготовил прибор для оценки устойчивости шинного корда к знакопеременным нагрузкам. Одно из моих внедренных в промышленность предложений давало в год миллионный экономический эффект, и теоретически я мог получить законное весьма приличное вознаграждение – до 2 % от суммы экономии. Но главный инженер только посмеялся надо мной, сказав: «Ты держал в руках когда-нибудь такие деньги? Вот и я не держал, так что хватит с тебя и месячного оклада». Благодаря моей должности я имел возможность знакомиться с работой всех цехов и производств комбината и хорошо знал весь технологический процесс. Однажды произошел такой случай. На одном из производств новая установка пневмотранспорта систематически останавливалась, потом, после некоторого перерыва, без видимой причины вновь начинала работать. Никто не мог понять, в чем дело. Директор был вне себя, вызвал меня и ещё одного инженера и приказал разобраться. Мы потратили много времени, но в результате нам удалось решить проблему. Как раз в это время происходило собрание актива ИТР комбината, на котором директор резко критиковал ИТР за плохую, нетворческую работу. При этом он отметил, что на всем комбинате есть только два умных инженера – Петрунин и Фингер. Для меня его похвала была не очень приятна. Как и следовало ожидать, это вызвало неприязнь у коллег. Теперь при возникновении различных проблем мне говорили: «Ты умный, а мы дураки, вот и решай сам». Я сначала расстраивался, а потом по совету Алехина перестал обращать на это внимание. Со временем все улеглось, ведь все знали, что никаких привилегий я не имел, жил в общежитии, зарплата была невысокая, как у всех начинающих инженеров. Работал с утра до ночи, т. к. был холостой и не стремился поскорее вернуться домой.

В Калинине я проработал более трех лет, т. е. тот срок, который требуется от молодого специалиста. Чтобы продолжить научную работу, я решил поступить в аспирантуру при ВНИИВ в Мытищах. Как раз в это время Алехин сообщил мне, что его переводят в Комитет по науке и технике при Совете Министров СССР на должность начальника отдела химии, и он хочет меня взять с собой. Но из этого ничего не получилось всё по той же причине – первый отдел был против моего зачисления в Комитет. Алехин не верил, что из-за моей анкеты, при всем его авторитете, мне отказали, и заявил, что этого так не оставит. Но ни министр химической промышленности, ни заместитель председателя Госплана СССР, несмотря на свои высокие посты, ничего не смогли сделать. Таким образом, на работу в Комитет я не попал, чему впоследствии был очень рад. Там я превратился бы в чиновника, и, вообще, Комитет славился интригами и был напичкан кагэбэшниками. Успешно сдав вступительные экзамены в аспирантуру, я подал заявление об уходе с комбината. Но тут повторилась та же история – меня не приняли из-за анкетных данных. К моему счастью, и опять случайно, директором института был назначен А.А. Конкин, у которого я учился в Текстильном институте на кафедре искусственных волокон. Он меня хорошо знал и пообещал поговорить с отделом кадров, чтобы меня для начала оформили на опытный завод, где нашлось место ушедшей в декрет работницы. После зачисления смешно было читать в ведомости для получения зарплаты: Фингер, и сбоку – в декретном отпуске. Так я проработал некоторое время в «подвешенном» состоянии. Вскоре Конкин был вызван к министру Рыжову, который выразил неудовольствие тем, что в институте плохо растут научные кадры, мало молодежи и потребовал усилить работу в этом направлении. На это Конкин ответил, что у него есть молодой человек, который окончил Текстильный институт, три года с лишним отработал на производстве, имеет научные публикации и патенты, один даже за рубежом, но его не принимают в аспирантуру по анкетным данным. Министр приказал подготовить ему на подпись приказ. Рыжов действительно подписал такой приказ, и я, наверное, был единственным аспирантом, которого принял в аспирантуру сам министр. Всё это происходило уже после смерти Сталина, когда начали постепенно размыкаться железные обручи сталинской системы. Еще совсем недавно вряд ли можно было ожидать такого исхода. Но это было еще полдела. Надо было найти научного руководителя для диссертационной работы. Я, конечно, имел в виду своего учителя проф. Роговина, который хотел оставить меня на кафедре ещё после окончании института, и у него была даже тема для меня. Роговин предложил мне заняться исследованием процесса фильтрации высоковязких жидкостей через намывной слой гранулированного кварца. Я имел неосторожность сказать, что не потяну такую работу, т. к. не являюсь специалистом в некоторых вопросах, связанных с этой темой. Роговин предложил мне консультанта, на что я ответил, что чужую голову к себе не приставишь. Тогда Роговин обиделся и заявил, что другой темы для меня у него нет, и отказался от научного руководства. Тут я проявил несвойственную мне самоуверенность. Мне очень хотелось решить самостоятельно более важную, хотя и более сложную проблему, которая, как мне казалось, была в пределах моих возможностей. Попытка найти другого руководителя в Москве окончилась неудачей. Такой руководитель нашелся только в Иваново. Это был профессор А.Б. Пакшвер, заведующий кафедрой в Ивановском текстильном институте, выдающийся специалист, прекрасный педагог и замечательный человек. К слову, в 1930 годах он работал в Москве в Промышленной академии, и среди его учеников была Надежда Аллилуева, которая изучала технологию производства вискозных волокон.

Мне повезло с таким руководителем. По приезде его в Москву мы обсудили план моей работы. Вспоминая о Пакшвере, следует отметить, что он был всесторонне образованным человеком, хорошо знал немецкий, английский и французский языки, математику, физику и химию. За создание волокна капрон он получил Сталинскую премию. Впоследствии мы с ним очень сблизились, и он называл меня своим духовным сыном. Под его научным руководством я в 1956 году начал диссертационную работу на тему «Исследование процесса десульфурации вискозного волокна» и довольно быстро ее выполнил. На это ушло всего два года. Эта работа была очень актуальной, но никто за неё не брался. Меня тоже от неё отговаривали, т. к. на основании проведённых ранее опытов возможность получения положительного результата считалась весьма сомнительной. Процесс производства вискозной нити был в то время трудоемким, вредным и продолжался несколько суток. Перспективным считалось создание непрерывного способа транспортировки и обработки нити, где основным препятствием было освобождение нити от серы. Мне удалось в результате детального исследования процессов диффузии и синерезиса выявить механизм удаления серы. Это позволило разработать технологию непрерывного процесса, продолжающегося вместо нескольких суток 2-3 минуты. При этом резко снижалась вредность производства, решался вопрос равномерности окрашивания нити, что было тоже большой проблемой, и ликвидировались ночные смены. Таким образом, было создано и развито новое научно-техническое направление в технологии производства гидратцеллюлозных нитей. Непрерывный способ получения вискозной нити был позднее впервые в СССС реализован на Черкасском ПО «Химволокно» мощностью 5,8 тыс. тонн нити в год и заложен в проект реконструкции Красноярского ПО «Химволокно» мощностью 8,0 тыс. тонн в год. В это время обо мне снова вспомнили в Главке и решили направить директором строящегося филиала ВНИИВа в Красноярске. Это означало переход на административно-хозяйственную работу, к которой у меня не было ни способности, ни желания. Меня много раз уговаривали в министерстве, но т. к. я был беспартийный, заставить не смогли. В результате моего отказа защита диссертации была задержана почти на два года. Все же она состоялась в 1960 году и прошла с большим успехом. Параллельно я занимался интересной и актуальной темой создания биологически активных волокон, в том числе антимикробных. Эти волокна активно препятствовали размножению стафилококковых культур и нашли применение при фильтрации воздуха в производстве витаминов и антибиотиков. Обычные фильтры приходилось менять каждую смену, в то время как биологически активные работали без замены 3-4 недели. Эти волокна также использовались в космосе и в подводном флоте для изготовления нижнего белья для экипажей с целью предотвращения гнойничковых заболеваний кожи, а также в медицине, например, в родильных домах. Впоследствии эта работа была представлена на соискание Государственной премии СССР.

Хочу сказать, что меня всегда привлекала работа в серьезных научных учреждениях, например, в институтах Академии наук и однажды я был близок к этому. Когда я учился в Текстильном институте на четвертом курсе, зачёт и экзамен по органической химии принимал у меня проф. М.М. Шемякин. К моему удивлению он не принял у меня зачет ни с первого, ни со второго раза, говоря, что я недостаточно изучил предмет. Надо сказать, что зачеты по всем предметам я сдавал с первого раза, а экзамены пересдавал только для получения повышенной стипендии. В третий раз я уже решил сдавать зачет другому преподавателю. Но когда я пришел, Шемякин, увидел меня, поманил своим прокуренным пальцем (он курил трубку), велел сесть рядом с ним и слушать, как он принимает экзамен у студентов из других групп. После того, как студент уходил, я должен был отвечать, какие ошибки он допустил. Я уже знал органическую химию от корки до корки, и на этот раз он принял у меня зачет и экзамен и сказал, что теперь видит, что я более или менее знаю органическую химию. Ему в это время предложили создать институт, кажется, биохимических проблем, и он пригласил меня после окончания Текстильного института перейти на работу к нему. Я ответил, что с удовольствием сделал бы это, но вряд ли из этого что-то выйдет, так как я уже имею отрицательный опыт по Менделеевскому и другим институтам, где всегда препятствием были данные моей анкеты. Поэтому после окончания института я к Шемякину не стал обращаться, тем более что в это время начал уже научную работу на кафедре проф. Роговина.

На годы моего детства и юности пришлись самые мрачные события эпохи Сталина, начиная с конца двадцатых годов и до его смерти. Сейчас всё это многократно описано в различных изданиях, но тогда я не всегда понимал смысл и жестокость этих репрессий, даже если они преподносились под видом логичных действий. До войны я воспринимал процессы против Бухарина, против руководства Красной армии как ребенок. Во время войны, когда эти репрессии немного утихли, казалось, что больше такого не будет, но после войны они разгорались с новой силой, волна за волной, и я стал более осмысленно воспринимать события, происходящие в стране. Невольно возникали мысли, что быть того не может, чтобы кругом были одни враги, шпионы и вредители. В институте, где я учился, проводились специальные лекции о необходимости бдительности, т. к., якобы, и среди нас могли быть враги – агенты империализма. Все это создавало нервозную обстановку, особенно среди интеллигенции. К счастью, этот кошмар закончился со смертью Сталина. Я уже давно многое понимал, в частности, что в стране нет никакого социализма, а есть жестокая диктатура. В свое время мама мне рассказала, что еще сразу после убийства Кирова, мой отец сказал, что в стране создаётся репрессивный режим, какого свет не видывал, и грядут ужасные времена. И это высказал человек, веривший в возможность создания справедливого общества. Он сам отказывался от привилегий, которыми мог пользоваться как политэмигрант, имея возможность покупать многие дефицитные товары и продукты в магазинах, обслуживавших иностранцев (Инснаб). Например, когда мама хотела там купить ковер на холодный пол, по которому мы с братом бегали босиком, он ей сказал: «Обойдемся без ковра, посмотри, как здесь люди живут». Впоследствии я понял, что мой отец давно раскусил Сталина, видел, что тот большой демагог, хитрец, хорошо знающий психологию людей. Чего стоило, например, его знаменитое «сын за отца не ответчик», чему люди искренне верили и часто расплачивались за это своими жизнями. Постоянный страх впитался в нашу плоть и кровь, что не вытравилось и с годами. Для меня, например, каждый вызов в отдел кадров или первый отдел, вызывал внутреннюю дрожь и тревогу, т. к. разыгравшийся в стране антисемитизм создал для меня дополнительные препоны, и кадровики стали меньше обращать внимания на мое немецкое происхождение, а все больше на пресловутый пятый пункт. К счастью, при моем поступлении во ВНИИВ я оказался в коллективе достойных людей, что дало мне возможность продолжать научную работу. Это были незаурядные личности, выдающиеся специалисты, доктора наук и профессора, большинство из которых были лауреатами Сталинских и Государственных премий, а некоторые и неоднократно. Я имел счастье проводить вместе с ними исследовательские работы, публиковать полученные нами результаты в научных журналах и быть соавтором изобретений, на которые мы получали патенты. В эти годы наука о полимерах, технология производства и применение их для изготовления пластических масс и химических волокон выдвинулись на передовые позиции. Некоторые из этих ученых поддерживали меня, видя несправедливые по отношению ко мне решения. Например, один из крупнейших физико-химиков СССР, Герой Соцтруда, лауреат Государственной премии СССР проф. С.П. Папков, желая своим авторитетом поддержать меня, предложил опубликовать совместную статью за его и моей подписью, где его теоретические соображения сочетаются с моими экспериментальными исследованиями и хорошо согласуются друг с другом. Такая статья была опубликована.

После смерти Сталина, особенно после речи Хрущева на ХХ съезде партии, наступила оттепель, что я почувствовал и на себе. Так, меня назначили гидом на выставку, состоявшуюся в Кремле в помещении Кавалерских палат, на месте которых был позже построен Кремлевский дворец съездов. Выставка была приурочена к пленуму, посвященному химизации народного хозяйства. Там я впервые увидел живьем наше правительство – Хрущева, Косыгина, Фурцеву и других, которым я давал пояснения в вопросах производства химических волокон. Там же я познакомился с министром химической промышленности Л.А. Костандовым, что мне впоследствии пригодилось во время освоения и внедрения нашей технологии и оборудования на Черкасском заводе химволокна.

Как я уже упоминал, результаты моей кандидатской работы открыли принципиальную возможность создания одноэтажной машины и технологии получения вискозной текстильной нити по непрерывному способу. В Черкассах было намечено промышленное внедрение этих машин и технологии. Работа проводилась в течение ряда лет, в несколько этапов, начиная с опытных установок и кончая строительством большого производства. Для меня эта работа была связана с частыми командировками, особенно на начальном этапе, и с колоссальной затратой нервной энергии и сил, что всегда неизбежно при освоении новых производств. За это время количество седых волос у меня значительно увеличилось. Как и следовало ожидать, при внедрении выявились не замеченные ранее недоделки и недочеты, а также недостаточная подготовка обслуживающего персонала, что приводило к недоразумениям с руководством комбината. В конце концов, все улаживалось и приходило в норму, однако груз ответственности давил на меня все эти годы неимоверно, и я знал, что за серьезные ошибки мне придется, учитывая мое происхождение, сурово расплачиваться, т. к. строительство нового производства стоило много десятков миллионов рублей. Но мне удалось их не совершить. Вообще, за всё время моей работы мне ни разу не вынесли выговора, хотя я был в течение 15 лет начальником лаборатории и с 1966 года осуществлял научное руководство исследованиями в области интенсифицированной отделки вискозных нитей. Результаты этой работы были высоко оценены Хрущевым при знакомстве его с опытным участком на Клинском комбинате химволокна, что он отметил в одном из своих выступлений в 1963 году.

Н.С.Хрущев на Клинском комбинате

Все стали заранее поздравлять нас с Государственной премией. Но вскоре Хрущев был снят со своего поста и, конечно, все его предложения и оценки обратились в ничто. Так что никакой премии мы не получили. Второй раз я не получил премию за цикл работ по созданию биологически активных волокон в связи отъездом моего брата на постоянное жительство в Америку. Это был 1975 или 76 год. Тема была начата в моей лаборатории и значительная часть её была готова для промышленного использования, но затем она была у меня отобрана в связи с переводом в разряд закрытых работ, к выполнению которых я не имел допуска.

Одновременно с организацией производства в Черкассах я проводил исследования по теоретическому обоснованию процессов интенсифицированной отделки нити и улучшению ее качества. Это охватывало широкий круг чисто научных вопросов. Было получено много интересных данных, которые в дальнейшем были использованы другими исследователями при разработке различных типов химических волокон. Результаты этих работ опубликованы в 70 статьях и отражены в 18-ти патентах, защищающих оригинальность этого процесса. Всё это послужило основой для написания диссертации на соискание ученой степени доктора технических наук. Я подготовил в 1973 году её для защиты на ученом совете Московского текстильного института, пройдя там же предварительную защиту на кафедре проф. Роговина. Но как раз в это время один из профессоров института подал заявление о выезде в Израиль, что стало поводом для отказа мне в приеме диссертации к защите. Тогда я обратился в Ленинградский институт легкой промышленности, где заведующим кафедрой химических волокон был проф. Вольф, который хорошо знал мои работы и обещал сделать все от него зависящее для обеспечения защиты. Я также прошел предзащиту на его кафедре. Но и там мне было отказано. Дело в том, что в этот институт несколько ранее подал заявку другой соискатель с неподходящей фамилией и пятым пунктом. Профессору Вольфу сказали – хватит нам и одного. Такова была политика в то время. Таким образом, защита отложилась на многие годы. Наконец, через 11 лет в нашем институте, где я работал, был создан ученый совет с правом защиты докторских диссертаций. Я представил переделанную и расширенную, практически новую, работу на тему «Экспериментальная разработка и теоретическое обоснование интенсифицированных процессов отделки вискозной текстильной нити». Защита прошла с большим успехом, из 17 членов Совета 16 проголосовали «за», один бюллетень оказался недействительным. В 1984 году ВАК утвердил меня в ученой степени доктора наук. Следует сказать, что к этому времени под моим научным руководством моими учениками было подготовлено и успешно защищено 7 кандидатских диссертаций. Я читал лекции в ВУЗах, на курсах повышения квалификации руководящих работников, вёл спецкурс по вопросам новейших достижений в области технологии получения химических волокон. На основании этого ВАК присвоил мне в 1985 году ученое звание профессора.

Результатом своей многолетней научной деятельности я считаю публикации в открытой печати более 300 научных работ, включая 3 учебника, доклады на международных симпозиумах, 76 патентов на изобретения, полученные в России и 11 в других странах, таких как США, Япония, ФРГ, Франция и др., а также действующее промышленное производство мощностью 5,8 тысяч тонн в год.

В 1990 году я ушел на пенсию. В этом же году вместе с женой мы приехали в Германию в Ганновер, где жила моя мама, и так сложились обстоятельства, что мы здесь остались на постоянное жительство. Мои ученые степени и звания признаны в Германии, и я имею право их использовать в этой стране в следующем виде: Prof.Dr.Ing.Dr.habil. Я пишу их на визитках, деловых бумагах и документах.

***

Вот, вкратце, основные вехи моей биографии. В моей жизни я мог бы, думаю, достичь большего, родись я в другое время и в другой стране, как говорил Пушкин. Тем, что я все же чего-то достиг, я во многом обязан моей жене Ниночке, вдохновлявшей меня более 30 лет и помогавшей мне всегда при подготовке моих работ. Любовь к ней помогла мне преодолеть в этой жизни многочисленные препоны и неприятности. Она проработала в нашем институте более 10 лет, хорошо знала мою работу, принимала участие в освоении Черкасского производства.

Ганновер, 2009 г.

P.S. Мне представляется необходимым назвать людей, которых считаю своими учителями, которым я во многом обязан формированию моих научных знаний и в соавторстве с которыми были написаны многие статьи.

З.А. Роговин – профессор, доктор технических наук, заслуженный деятель науки и техники, трижды лауреат Госпремии СССР.

А.Б.  Пакшвер – профессор, доктор технических наук, заслуженный деятель науки и техники, лауреат Госпремии СССР.

Е.М. Могилевский – профессор, доктор технических наук, дважды лауреат Госпремии СССР.

С.П. Папков – профессор, доктор химических наук, Герой Соцтруда, лауреат Госпремии СССР

А.Т. Серков – профессор, доктор технических наук.

Н.Я. Алехин– кандидат технических наук, лауреат Госпремии СССР.

Редакция благодарит Дмитрия Вайншельбаума и Милу Изосимову за помощь в подготовке текста к печати.


К началу страницы К оглавлению номера

Всего понравилось:0




Convert this page - http://berkovich-zametki.com/2010/Zametki/Nomer2/Finger1.php - to PDF file

Комментарии:

Юлия Геллр
Москва, Московская, Россия - at 2012-01-28 22:25:00 EDT
Спасибо за рассказ о времени и о людях.
Chitatel
Россия - at 2010-05-26 10:09:01 EDT
Впечатляющая история! То, как автор выходил из труднейших жизненных коллизий, вызывает к нему уважение.
Соплеменник
- at 2010-05-24 09:53:08 EDT
Браво, коллега!
Георг Фингер
- at 2010-05-23 16:50:33 EDT
Нашел текст выступления Н.С.Хрущева по поводу наших нововведений: из газеты Правда от 11 мая 1962 г.
Передовая: речь т. Хрущева Н.С. на Всесоюзном совещании работников железнодорожного транспорта.
..."Необходимо ускорить техническое перевооружение наших предприятий более совершенным оборудованием. Недавно мы с тов. Косыгиным были в Клину и ознакомились там с работой фабрики искусственных волокон. Каках только машин нет на этой фабрике - и отечественных и заграничных. Инженеры показали нам отечественный станок, который делает 6 операций. Но выяснилось, что пока этот станок имеется в единственном экземпляре. Вместо такого совершенного станка на заводских площадях стоит 6 станков, которые производят эти операции. Можно себе представить, какой был бы экономический эффект, если бы мы могли больше производить таких станков и заменить старые. Тогда на тех же площадях было бы достигнуто значительное увеличение производства продукции. Это вызовет, конечно, увеличение энергетических мощностей,но это не главное, а главное состоит в том, что мы в 6 раз бы увеличили выпуск продукции"

Конечно, он не специалист и терминология хромает, но главное он понял правильно.

Борис Липкинд
Хемниц, Германия - at 2010-05-23 09:43:42 EDT
Ув. г-н Фингер, я переслал Ваши воспоминания в Израиль, где их прочла Ваша соученица по институту Ольга Пиковская. Она хочет с Вами связаться. Ее телефон 0972-8-8560684. Т.к. РС у нее нет, то для связи по эл. почте я сообщаю E-mail проживающей в Израиле ее подруги Розалии Либкинд: ilyal@bezeqint.net.
Я с большим интересом прочел Ваши воспоминания. Я родился в 1935 г., еврей, к.т.н., и Ваши проблемы очень напоминают мои. Хотелось бы также связаться с Вами, если это возможно. Мой телефон: 0371-4059057, e-mail: li.bor@freenet.de.
Самых лучших пожеланий, Борис Липкинд.

Суходольский
- at 2010-02-09 07:01:22 EDT
Бесхитростный, но очень насыщенный рассказ о трудной жизни и достойном человеке. Поразительно, как национальность "еврей" может быть спасением: редкий случай, когда евреем быть проще, чем немцем. Автор, сумевший реализовать себя и стать достойным человеком в нечеловеческих условиях, достоин уважения и благодарности.





_Реклама_