©"Заметки по еврейской истории"
декабрь  2010 года

Самуил Минькин

Родословная и война

В связи с тем, что в настоящее время стало важным знать свою родословную, так как многое зависит от наследственности, я хочу рассказать, все что знаю, и знаю из рассказов отца и мамы и родственников.

Семья Горловских

Кто не знает свое прошлое,

у того нет будущего.

Редкая фотография. Верхний ряд слева: тетя Дина жена Гриши, дядя Лева, тетя Пая, дядя Володя, тетя Маня жена Соломона. Нижний ряд слева: дядя Гриша, дядя Мора, дядя Соломон

Мама (1901-1957) родилась в местечке Татарск Смоленской губернии. Отец ее Горловский Шмуел (1873-1909) (мое имя мне дали по нём), был кузнецом и умер в 1909 году, когда моей маме было восемь лет, а младшей дочке тете Пае, было два года. У моей бабушки Двейры на руках осталось восемь маленьких детей, без всяких средств. Старшей дочке тете Сорке было двенадцать лет.

Баба Двейра Местечко Татарск Смоленская обл. 1937 год

Помогала община, но главная ее помощь, заключалась в том, чтобы мальчики посещали хедер (каждый мальчик должен был окончить четыре класса). Оплачивали учителя, книги тетради, иногда давали деньги на ботинки. Жить на помощь общины и родственников с такой оравой было невозможно. У бабы Двейры мальчиков было пятеро. Они были одной из беднейших семей в местечке, жили впроголодь, а к весне пухли от голода. Девочки и мальчики дошкольники всю зиму сидели на печке, и у них была пара рваных ботинок выйти во двор в туалет.

Все воспитание детей, было: проклятие, подзатыльник, оплеуха, затрещина, и выспитк, а какие выросли люди. Дружные, добрые, высокие, красивые, трудолюбивые, и заботливые. Когда в 1937 году баба Двейра заболела, все четыре сына из Ленинграда, мама и Сорка примчались в Татарск.

Мама рассказывала, что с восьми лет она начала зарабатывать свой хлеб, она пасла хозяйских гусей, за что утром ей давали кусок хлеба, а вечером, когда гусей загоняли в сарай, сажали с хозяевами обедать. Зимой ее отдали на обучение к одной женщине, где она должна была весь день расчесывать шерсть, скусить перо и нянчить грудного ребенка. За это вечером ее обучали буквам на идиш, читать и писать. Русский она выучила самостоятельно.

Баба Двейра была властная и гордая женщина, все местечко, знало, что дети сидят голодные, но подати отказывалась принимать. Когда ей говорили, могли бы твои дети походить по домам и попросить милостыню, то она отвечала:

– Лучше я и мои дети сдохнем от голода, но никто с торбой ходить не будет, стоит только начать, так всю жизнь, с торбой ходить будешь.

Баба Двейра была родом из семьи потомственных кузнецов, и конфликтовала со своим отцом Мошей, который не любил моего деда Шмуела, так как по его понятию он был бездельник, и что он мог хорошо делать, это только делать детей.

Про деда (1843-1922) Мошу, мама рассказывала интересные истории, он был невысокого роста, как в высоту так в ширину, и обладал исключительной силой, он гнул между пальцами медные пятаки, царской чеканки, и разгибал подковы. Он пользовался большой популярностью в округе, и к нему ходили за советами, больше, чем к местечковому ребе. Благотворительность он не любил, считал, что люди, которые живут за счет помощи, привыкают к ней, и не хотят работать.

Когда начинался сезон, Моше нанимал себе в кузню молотобойца, который должен был махать молотом двадцать пять фунтов, с рассвета до заката. Для этого он подыскивал молодых здоровых мужиков, и приводил домой. Жена наливала миску борща, и миску каши, а Моше сидел и смотрел, как мужик кушает. Он говорил:

– Если работник ест быстро и много, значит, будет хорошо работать, если ковыряется в миске, то так будет работать.

Был с Мошей такой случай, поехал он как-то зимой по деревням собирать долги, нагрузил сани зерном, и поехал домой, наступил вечер, стало темно, поднялась метель, не видно ни зги. Он сбился с дороги, попробовал искать дорогу – бесполезно. Мороз крепчал. Тогда Моше распряг коня, привязал к саням, бросил коню сена, а сам укутался в тулуп и сел на мешки. Когда почувствовал, что замерзает, он сбросил тулуп, и стал разгружать и нагружать сани, разогревшись, садился отдыхать, почувствовав, что замерзает, начинал тягать мешки. Так он всю ночь ворочал он мешки, а когда стало светло, нашел дорогу, и приехал домой. Дома всю ночь не спали, и передумали, уже черт знает что.

Во время революции в 1918 году Моше было около семидесяти пяти, и жил в доме вдвоем со своей женой. Банда, орудовавшая, в тех местах решила ограбить Мошу. Один из бандитов, который вхож был в дом кузнеца, рассказывал в банде, что у него серебряная посуда, и должно быть золотишко. (В действительности у них был серебряный набор ложек и вилок.), и что в доме живут два старика. Этот бандит пришел вечером и попросился у Моши на ночлег, он был немного выпивши. Старики пустили, дали поужинать, вел бандит себя нагло, попросил, чтоб ему налили, Моше налил ему стакан.

У бандита было задание ночью, когда уснут, убить стариков и открыть банде двери, но после выпитого стакана его развезло совсем, и он преждевременно разыгрался. Он вытащил пистолет, стал угрожать старикам. Старики испугались, Моше на идиш сказал жене, чтобы та бежала звать соседей. Она хотела выскочить из дома, бандит, приказал, вернуться, поставил, стариков к стене и стал угрожать и размахивать пистолетом перед носом. Моше изловчился, схватил левой рукой пистолет, а правой, кулаком закатил бандиту в лоб, так, что пока оглушенный бандит копошился в углу комнаты, жена выскочила из дома, и пошла, стучаться в дома соседей.

Прибежавшие соседи, избили бандита, до полусмерти, а Моше стоял и держал пистолет за ствол, и не мог разжать руку, пришлось бить палкой по руке, чтобы забрать у него пистолет.

Соседи видели, как по улице мимо Мошеного дома проехали две телеги с людьми. Это были бандиты, которые, увидев, что в доме горят огни, и около дома много народа, проехали мимо.

Дядя Мора (1898-1943) старший сын бабы Двейры Море пошел работать в двенадцать лет, за год до бар мицвы (становление мужчиной), к своему деду Моше в кузнецу. Он сидел на мехах, раздувал угли, или занимался мелкими слесарными работами. Дед ему платил пять рублей в месяц. Это были большие деньги, так как буханка хлеба стоила две копейки, и это было хорошее подспорье для семьи. Дядя Мора, как старший брат, взвалил на себя обязанность поднять на ноги всю семью, и женился, когда ему было за сорок, после того, как женился младший брат дядя Лева.

Дядя Мора. Ленинградский фронт. Погиб в 1943 году

Если до революции моя бабушка была одной из беднейших в местечке. То после революции, когда дети подросли, и все начали работать на один котел, особенно в период НЭПа. Четыре брата (кроме младшего дяди Левы) работали кузнецами, все высокие, здоровые. К 1928 году, они построили новый дом, два больших сарая, у них было четыре коровы, два подтелка, две лошади, две кузни.

До бабы Двейры доходили слухи, что ее хотят раскулачить. Она выходила из себя, злилась и проклинала весь сельский совет и советскую власть. Когда комиссия из сельсовета пришла раскулачивать, баба Двейра стала с топором у порога, и сказала:

– Кто перешагнет порог, отрублю голову.

Она кричала:

– Когда до революции я была самая бедная в местечке, когда я с детьми пухла от голода, Вы, не приходили, а теперь, когда мои хлопцы выросли, работают, как лошади, вы пришли раскулачивать. Что я держу батраков?

Перед домом собралась толпа, комиссии было неудобно слушать справедливые крики, соседи стали заступаться. Члены комиссии знали каждую семью в местечке, потоптались на крыльце, но зайти в дом не решились.

Баба Двейра понимала, что власти на этом не остановятся. Везде шло массовое раскулачивание, крепких хозяйств. Тогда она распродала все, оставив дом, сарай, корову и кузню, дядя Мора и тетя Пая остались с ней в Татарске, а Соломон, Гриша, Володя и Лева уехали в Ленинград.

К тому времени тетя Сорка вышла замуж и жила в Монастырщине, а мама вышла замуж и жила в Мстиславле.

Дядя Мора был человеком добрым и безотказным, старался всем помочь, особенно он помогал своим меньшим братьям, сестрам, иногда приезжал к нам, и всегда что-нибудь привозил: мед, сухой сыр (гомолки), а однажды привез целый мешок гречки.

После смерти бабы Двейры он уехал в Ленинград и там женился. В армию дядю Мору призвали в сентябре 1941 г. ему было около сорока пяти, его определили в комендантскую роту. В конце 1943 года, ему приказали конвоировать одного дезертира. По дороге, разговорившись, оказалось, что дезертир еврей. Он стал просить на идиш, чтобы дядя дал ему возможность бежать, и что у него жена и трое маленьких детей, и стал плакать, что его расстреляют и дети останутся сиротами.

Дядя Мора его отпустил, выстрелил три раза в воздух, пришел и доложил, что арестованный сбежал. Через некоторое время дезертира снова поймали, и когда ему предъявили обвинение за дезертирство и побег из-под стражи, он заявил, что из-под стражи не убегал, а его отпустил конвоир. Полевой суд, признал дядю Мору виновным, и направили в штрафную роту, где он и погиб. Дядя Мора, который всю жизнь делал добро людям, погиб из-за своей доброты. Его дочка Верочка (Двейра) в настоящее время живёт в Москве.

Дядя Соломон, (1902-1959) четвертый ребенок бабы Двейры, высокий, лысый, на первый взгляд не привлекательный, молчаливый, но душевный и добрый, приехав в Ленинград, устроился на завод слесарем ремонтником, женился. Жил в комнате восемнадцать метров, в коммунальной квартире на седьмом этаже. Воевал на Ленинградском фронте, был ранен, после ранения правая нога была короче на шесть сантиметров, носил специальную обувь на высоком каблуке. Его жена тетя Маня умерла от голода во время блокады, Детей, Мотика и Симу вывезли с детским домом.

Дядя Соломон. Проживал в Ленинграде

Дядя Соломон остался, один жив из пяти братьев. После войны нашел детей, вернулся в Ленинград. Женился, на коренной ленинградце тёте Фриде, которая пережила блокаду вместе с сыном, от первого до последнего дня. Жил в Ленинграде, умер в 1959 году, Мотик живет в Ленинграде, Сима в Минске.

Дядя Гриша (1903-1942) пятый ребенок, красавец мужчина, жил в Павловске под Ленинградом в деревянном доме на втором этаже, он работал дома от какой-то артели, у него была маленькая комнатка, где стояла трикотажная машина, на которой он работал. Родственники, приезжавшие в Ленинград, останавливались у дяди Гриши в Павловске. Его жена, тетя Дина, гостеприимный и прекрасный человек, вместе с дядей Гришей любили принимать гостей.

Когда началась война, дядя устроился на военный завод слесарем и получил бронь, было решено завод эвакуировать, тетя Дина с детьми переселились в бараки при заводе, чтобы выехать вместе с заводом. День и ночь грузили оборудование в ж.д. составы рабочие и их жены. Когда погрузка была закончена, выехать уже было невозможно, немцы перерезали железнодорожные пути, начали устанавливать оборудование на прежние места.

В 1941 году была суровая зима, от голода и холода дядя Гриша сошел с ума, у него начались кровавые поносы, он бил стекла в бараке и творил черт знает что, он буйствовал две недели и умер. Тетя Дина завернула его в одеяло, дотащила до ограды кладбища, тащить дальше не было сил. С санками вернулась в барак. Детей Иду и Самуила вывезли отдельно, Тетя Дина не помнит, как она оказалась в Куйбышеве на Волге. Целый год она искала своих детей.

В конце 1944 года тетя Дина, с детьми вернулась в Ленинград, дом в Павловске сгорел, ей в Ленинграде, выделили временно кухню четыре метра в коммунальной квартире. В этой комнате размещалась кровать и тумбочка. Так они в этой комнате временно прожили десять лет. Сын Самуил уже стал юношей, дочке Иде двадцать лет, а они всё продолжали спать валетом, втроём в одной кровати. На предприятии, где работала тётя Дина, она все время стояла в очереди на получение жилья первая. Но, когда распределяли жильё, её, постоянно отодвигали, всё время находились более нуждающиеся.

Тётя Дина ходила по городу Ленинграду, заглядывала в окна, видела просторные, уютные, меблированные комнаты, красивые абажуры, на окнах дорогие шторы, и думала, что она наверно ни когда не доживёт, что у неё, когда-нибудь, будет комнатка, чтобы поставить три кровати.

В 1954 году были выборы в Верховный Совет СССР. Тётя Дина заявила, что она голосовать не пойдёт. Раз государству я и мои дети не нужны, раз оно не может мне выделить комнату, чтобы я не спала вместе со своими детьми, то такое государство мне не нужно.

В шесть часов вечера пришли представители с избирательного участка предупредить тётю Дину, что она забыла придти проголосовать. Она заявила:

– Я голосовать не забыла, я принципиально не пойду голосовать. Вот видите, в каких условиях я живу.

Через час пришёл председатель с членом избирательного участка, стали уговаривать и стыдить Тётю Дину, за то, что отказывается пойти проголосовать. Они говорили, что нельзя смешивать государственное мероприятие, с личными интересами, что есть люди, которые живут в ещё худших условиях, в сырых подвалах, и вообще на улице, однако уже проголосовали. Они предупредили тётю Дину, что этот её поступок может ей дорого обойтись. Тётя Дина идти, наотрез отказалась.

В десять часов вечера в комнату тёти Дины вошёл председатель райисполкома. Он осмотрел комнату, и сказал:

– Идите, проголосуйте, завтра я дам вам ключи от комнаты.

– Вы, меня обманите, уже десять лет мне обещают. Давайте, ключи сейчас. Председатель повторил выше сказанное, повернулся и ушел.

За десять минут до закрытия избирательного участка, тетя Дина пошла, проголосовала, подумав: «Не проголосуешь, потом беды не оберешься». Ещё свежи были в памяти сталинские времена, будет не до квартиры. На следующий день, тетя Дина решила пойти в райисполком, просто символически, она твёрдо знала, что если председатель пообещал, то «обещанное три года ждут» это ещё может быть, долго придётся побегать.

Когда подошла её очередь, тётя Дина вошла в кабинет. Председатель поднял на неё глаза, вытащил ящик стола, вынул ключи и передал их тёте Дине, на комнату шестнадцать метров. Тётя Дина взяла ключи, и тут же упала в обморок. На неё прыскали водой, усадили на диван, который стоял в кабинете.

Когда тётя Дина пришла в себя, держа в руках ключи, она подхватилась, поблагодарила присутствующих и помчалась к дяде Соломону. Вместе с дядей побежали в магазин, купили новый замок, для коммунальной квартиры. Наняли человека, и поставили новый замок.

В настоящее время Дина, и сын Самуил с семьёй проживают в Афуле, Израиль.

Дядя Володя (1904-1943) шестой ребенок, так же, как и Гриша жил в Павловске, и работал на трикотажной машине, которая стояла на башне его дома. На первом этаже у него была большая комната двадцать метров.

Дядя Володя. Погиб на Ленинградском фронте 1943 год

Осенью 1935 г. мама очень болела, она поехала в Ленинград лечиться и взяла меня с собой. Те дни, когда мы оставались в Павловске, дядя Володя забирал меня к себе, и, зная, что я люблю сладкое, покупал мне ромовые бабки шоколадные конфеты и пирожные. Утром, когда я уходил к дяде Грише, где ночевала мама (они жили недалеко друг от друга), дядя Володя давал мне рубль на карманные расходы. Он просил маму, чтобы она оставила меня жить у него в Ленинграде. Он покупал мне дорогие игрушки: заводные машинки, и большой заводной танк, что было большой редкостью у моих сверстников. Иногда с Идой мы прибегали к дому дяди Володи и кричали ему наверх в башню, он высовывался из окна, и бросал нам два рубля закрученные нитками между спиц, мы забирали деньги и шли в кондитерскую, за ромовыми бабками с изюмом.

Перед войной дядя Володя приезжал, и привез мне самокат, который был у меня одного во всем городе. Когда я выезжал покататься, то пацаны с нашей улицы бегали вслед за мной, и были счастливы, когда я давал им подержаться за руль. В 1937 году дядя Володя поехал отдыхать в Кисловодск, и встретил там своего двоюродного брата, который жил в Кисловодске, побывал в его семье, и познакомился с его дочкой Руфой, женился на ней, забрал в Ленинград.

Через год у дяди Володи родилась дочка Верочка (или по бабушке Двейра). На второй день войны дяде Володе прибыла повестка явиться на призывной пункт. Руфа оставшись одна, с маленьким ребенком на руках собрала вещи и поехала к своим родителям в Кисловодск, куда добралась с большим трудом, с всевозможными приключениями. Потеряла Верочку в дороге на одной из станций, чуть с ума не сошла от переживаний, и нашла.

Осенью сорок первого года дядю Володю ранило, он лежал в госпитале в Ленинграде, и от своего скудного пайка старался сэкономить, все, что только мог, чтобы, что-нибудь передать дяде Грише, который иногда приходил его навестить. После выздоровления, его отправили на фронт, где он погиб в конце 1943 года. В моей памяти дядя Володя остался, самым лучшим человеком. Руфа и Верочка живут в Израиле, городе Ашдод.

Дядя Лева (1906-1939) седьмой ребенок, был самый высокий и самый красивый, он был баловень всей семьи, так как был самый младший из братьев, ему было три года, когда умер отец. У него были аристократические манеры, умел себя достойно держать, изыскано и со вкусом одевался, его принимали за артиста, интеллигента, пользовался успехом у женщин, работал на заводе слесарем, жил в комнате у дяди Володи.

Когда дядя Володя женился, Лева ушел на съемную квартиру. За три месяца до финской войны дядя Лева в тридцать лет женился на красавице вдове, и перешел к ней жить. С первых дней финской войны дядя Лева был призван и отправлен на фронт, и прошел всю войну. После того, как прошло два часа, после объявления мира, дядя Лева с товарищем решили пойти и помочь раненой лошади, в это время финский снайпер застрелил дядю Леву.

Дядя Лева. Погиб на Финской 1040 год войне

Тетя Сорка (1895-1957) была первым ребенком, ей было двенадцать лет, когда умер отец, забота о малышах легла на ее руки. Она была безотказная, послушная, крупная, с крупными чертами лица. В 1926 году вышла замуж за Ажарнова Арона, и уехала жить в Монастырщину, и родила трех дочек Басю, Пашу и Симу. Когда началась война, Арона по возрасту в армию не призвали, но когда немцы стали подходить к Смоленской области, его мобилизовали отгонять скот в Москву.

Лейзер муж тети Паи перед войной перевёлся работать в Монастырщину директором мельницы. Когда немцы были близко, он взял на мельнице лошадь, забрал своих детей и беременную жену, подъехал к дому тети Сорки, забрал её с дочками и бежали от немцев. Они все были в эвакуации в Тюменской области.

Арон сдал скот за Москвой, вернулся в Монастырщину, занятую немцами, считая, что его семья не имела возможность бежать. Свою семью, он не нашел, и был расстрелян со всеми евреями местечка Монастырщина.

Тетя Сорка в 1944 году с дочками вернулась в Монастырщину, когда дочки выросли, разъехались и вышли замуж, она стала жить с Пашей в Москве. Летом 1957 года Тетя Сорка с внучкой Леной, приехала в Мстиславль отдыхать, жили в нашем доме. В средине сентября утром у нее случился обширный, инфаркт, она упала посреди дома и умерла.

Мама в это время была на рынке, соседи прибежали, и сказали ей, что умерла ее сестра. Она сама больная, побежала домой, стала таскать труп сестры, которая была крупная и полная, делая искусственное дыхание, пытаясь оживить сестру. Эта смерть потрясла маму, у нее самой случился инфаркт, и через месяц 17 октября 1957 года она умерла.

Бася, умерла в Костроме в 1997 году, Паша живет в Москве, Сима в Ленинграде.

Мама

Мама (1901-1957) была третьим ребёнком. Однажды одна женщина спросила меня:

– Была ли у тебя женщина, которую, Ты, очень любил, и которая была тебе дороже всего на свете. Пускай простят все близкие мне женщины, я ответил:

– Да, была, это моя мама.

 

Редкое фото. Мама – Люба. 20 лет. 1926 год. Редкое фото. Мама 25 лет

С самого раннего детства, первого человека, которого я узнал, была мама. Мне кажется, что я, её помню с тех пор, когда ещё сосал её грудь. Мама рассказывала, что до года меня не было слышно в доме, покушал и спал. Я помню всегда, и теперь тоже, когда болел или болею, вся болезнь проходит у меня во сне.

Все песни, написанные про мам, такие как Идише маме (Еврейская мама), или Оренбургский пуховый платок, и проч. Это всё написано про маю маму. Когда я был совсем маленький, мама говорила про какую-нибудь заказчицу:

– Какая красивая женщина.

Я говорил:

– Ты, мама самая красивая и самая хорошая.

Она смеялась, ей было приятно это слышать, она просила меня повторять ещё и ещё. При знакомых и друзьях, шутя, она спрашивала меня:

– Кто самая красивая женщина.

И я с огромным удовольствием повторял. Для меня в то время действительно, самой красивой и самой хорошей, была мая мама.

Мама меня очень любила, но одновременно она была ко мне требовательна и строга. Она меня за мои проступки строго наказывала. Первое наказание, которое я хорошо помню, было, когда мне еще не было трех лет. Рядом с нашим старым домом жили старики Валкины. Они прожили всю жизнь рядом с моим дедом Велвелом, и бабушкой Басей. По рассказам они были не только соседи, но и друзья. (Их расстреляли немцы во время оккупации). Маму они любили и уважали, и всегда говорили:

– Блюма, если тебе что-то надо, не стесняйся, приходи.

На еврейские праздники обменивались сладостями.

Иногда, когда меня и Маню некуда было деть, мама отводила нас к Валкиным, и они за нами присматривали. Однажды мама отвела меня к старикам, Валкин играл со мной, и подразнивал. Я показал ему язык, потом фигу, Валкин стал мне объяснять, что это некрасиво делать, что нужно уважать пожилых и стариков, что пожилые люди мудры, и имеют богатый жизненный опыт, что их нужно слушать, и учиться у них жить. Но я не унимался, и продолжал показывать язык и фиги. Тогда Валкин предупредил меня и сказал, чтобы я успокоился, иначе он скажет маме. Но я не успокаивался и продолжал грубить.

Когда пришла мама, Валкин сказал ей:

– Блюма у твоего сына растут рога, Это не хороший признак, он творит, что хочет, не реагирует на замечания, не уважает старших, и когда я ему говорил нельзя показывать старикам язык и фиги, он продолжал показывать.

Мама забрала меня домой, сняла штаны, положила на кушетку, отец держал, а мама его ремнем мне по заднице, всыпала, как следует, приговаривая:

– Чтобы уважал старших и стариков.

После этой порки, я всю жизнь относился с большим уважением к старшим и пожилым людям.

Мне было уже наверно больше четырёх, возвращаясь, домой из детского сада, я с ребятами через дыру в ограде пролезали на территорию педучилища, и там спускались на заднице с деревянной горки. Два-три дня, и в штанишках на заднице дыра. Мама постоянно ругала меня, устанавливая на штанишках новые заплаты. Когда я с мамой был в Ленинграде, то видел, как милиционер стоял на перекрёстке и регулировал движение автомобилей. Возвращаясь с детского сада, если увижу автомобиль, выскакивал на дорогу и поднимал руку. Машина подъезжала ко мне и останавливалась. Водитель с криком и матом вылезал из кабины, а я убегал.

Одна знакомая женщина видела эти мои проделки, и рассказала маме. Мама, долго не думая, сняла штаны, и ремнём всыпала, приговаривая:

«Это тебе за штаны, это тебе за регулировщика, за штаны, за регулировщика. Я до тебя доберусь, хоть редко, но зато метко.

Это мне сразу отбило охоту, кататься с горки и регулировать движение машин. Обычно после наказания, мне было стыдно и обидно, я долго всхлипывал. Мама садилась около меня давала мне конфету, или что-нибудь сладкое (я всегда любил сладкое), И спрашивала, что больно, и сама отвечала:

– Мне сыночек в сто раз больнее, чем тебе. Ты, что думаешь, мне хочется бить тебя ремнём? Ну что я могу сделать, если, ты слов не понимаешь. Ведь, ты, знаешь, что этого делать нельзя, а делаешь. Вот вырастёшь, поймёшь, и скажешь мне спасибо, что вырастила из тебя человека.

Когда я ходил в детский сад, по моим рассуждениям, как быстро всё схватывал, запоминал, как декламировал стихотворения и выступал в детских спектаклях, мама считала, что я буду вундеркинд, и в школе круглым отличником. Однажды мы пошли на новогодний вечер в Манину школу, ученики давали концерт. Конферансье объявила, что сейчас выступит ученик десятого класса. Меня выпустили на сцену. Публика захлопала, я читал детское стихотворение «Волк и лисица». Со сцены я никого не видел, кроме как счастливые глаза мамы.

В тот год, когда я пошёл в школу, были закрыты все еврейские школы. Была в городе русская школа, но мне места там сыну заготовщика не хватило. Меня определили в белорусскую школу, большую двухэтажную бывшую раньше еврейской.

Вопреки всем ожиданиям моей мамы, учился я плохо, учительница, пожилая, полная женщина, с вечно недовольным лицом, меня не любила. На уроках я вертелся и крутился, был ужасно не усидчивым, что раздражало мою учительницу. Она постоянно жаловалась маме, а мама вместо того, чтобы мне помочь, устраивала мне взбучку. Чтение мне ни как не давалось, я сидел и плакал над букварём, слоги складывал, прочитать слово никак не мог. Помочь мне никто не мог, меня только ругали. Мама вообще не училась, была самоучкой, а учительница не хотела со мной возиться, кричала на меня и ставила двойки. Писал я, как мама говорила сыкере гоим (пьяные мужики), в домашнем задании по чистописанию, обязательно было одна две кляксы. Только по математике примеры и задачи решал мгновенно.

Мама была классная портниха женской одежды, и безотказный человек, где бы она ни жила, и у неё были хорошие отношения с соседями, и у неё было много друзей, как до войны, так и после войны. Люди жили бедно, но женщинам всегда хотелось хорошо выглядеть, и красиво одеваться. Чтобы новая одежда стоила дешевле, покупали материал и сами себе шили. У нас в доме было несколько старинных журналов женской одежды. Соседи и знакомые приходили с купленным материалом, рассматривали журналы, найдя что-то подходящее, просили маму раскроить материал.

Мама брала сантиметр, снимала мерку, брала материал, складывала, делала несколько отметок мелом, кроила материал, наметывала, и тут же делала примерку. Женщины, только удивлялись, с какой быстротой и лёгкостью она это делала. Деньги мама за кройку не брала, радовалась вместе с женщинами, если получалось что-то интересное. У мамы никогда не было мысли, кого-то дурить или обманывать, никогда не переговаривала, говорила человеку прямо в глаза то, что думала. Уважала людей, была щедрой, и всегда готова была оказать помощь нуждающимся.

С особой любовью она относилась к своему многострадальному народу. Она не была религиозной, но уважала религиозных людей. Любила еврейские традиции и праздники, готовить праздничные еврейские блюда. К праздникам мыла, стирала, драила. На праздники могла создать праздничное настроение, веселилась сама, и создавал весёлую праздничную атмосферу. Она была неплохим исполнителем еврейских, и русских песен. Перед пасхой, когда собирались женщины качать мацу, мама была заводилой, запивала песни, смешила женщин.

Мама переживала за всякие мелочи, не говоря о больших неприятностях, всё близко принимала к сердцу. Был такой случай. Принесла заказчица импортный материал «английское полотно» материал необычайно тонкий, сшить блузку. Материала едва хватало. Подобрали фасон. Мама сшила блузку, и послала меня разжечь утюг (утюги разжигали на углях). Попробовав пальцем, дно утюга, мама начала разглаживать блузку. Вдруг из утюга вываливается маленький уголёк, и прожигает на спинке блузки маленькое отверстие. Что делать? Такого материала нет ни крошки, достать такой материал нигде не возможно. Завтра должна придти заказчица.

Когда на утро мама встала, у неё лицо от переживаний осунулось. Отец её ругал, чтобы она не переживала из-за этой ерунды, в крайнем случае вернём деньги за материал. Оправдываясь, она говорила:

– Откуда, Ты, взял, что я переживаю, я абсолютно равнодушна, я буду переживать из-за этой тряпки.

Но все мы видели, что она еле сдерживает себя. Пришла заказчица, и очень равнодушно отнеслась к этому происшествию. У мамы был кусочек розового материала, она предложила вырезать испорченное место, и вставить клин. Когда блузка была переделана, заказчица сказала:

– Тётя Люба, какая, Вы, мастерица, блузка получилась ещё лучше, чем первоначально.

Мама находила причины за что переживать. Всякий раз, когда она приходила с родительского собрания или когда вызывали её в школу, за мои двойки и баловства, она меня ругала:

– Ну почему у людей хорошие дети, учатся хорошо, с уроков не выгоняют. Люди сидят и слушают, радуются, как хвалят их детей, а я сижу и сгораю от стыда.

Чтобы мама не переживала, что я безграмотно пишу, я сидел и переписывал тексты из книг русских и белорусских, и всё равно получал двойки.

Недалеко от нашего дома жила семья Гуркиных. Два старших сына, после демобилизации, ходили в комсоставском обмундировании, увешенные орденами и медалями. За четыре года войны, они научились воевать, пить водку, и у них не было никакого желания работать. Я видел как однажды на базаре, в воскресенье они привязались к молодому деревенскому мужику, требовали, чтобы купил им водки. Мужик послал их подальше. Братья отвели его за магазин, избили, забрали деньги, да так, что он еле добрался до своей телеги. Они промышляли, таким образом, пока их не пересажали.

Младший брат Коля, был на три года старше меня, работал сапожником в сапожной артели вместе с отцом. Он был отчаянный, один из главарей в городе, ко мне хорошо относился, и иногда вечерами я сидел у них на крыльце в его компании, травили анекдоты. Однажды, было воскресенье перед пасхой, я сидел у него на крыльце. Коля мне сказал:

– Пойдём, сходим на базар.

Прогулявшись по базару взад вперёд, я видел, как Коля что-то высматривает. Остановившись, он сказал мне:

– Постой здесь.

Сам подошёл к столам, где подавали мёд. Мужик в полушубке, увлечённо, то ли торговался, то ли что-то рассматривал. Коля подошёл к нему, тихо приподнял полушубок, полез в карман брюк, и аккуратненько вытащил кошелёк, мгновенно отошёл, и кивнул мне, чтобы я шёл за ним.

Я стоял в стороне, и весь дрожал, как будто бы сам лез в карман. Мы вошли во двор магазина, где никого не было. Коля открыл кошелёк, извлёк из него деньги, а кошелёк с документами швырнул в сторону. Коля стал мне объяснять, что брать нужно только деньги, а всё остальное нужно выбрасывать, так как это может стать вещественным доказательством.

Коля сунул деньги в боковой карман пальто, и сказал:

– Пойдём.

Я спросил:

– Куда пойдём?

– Куда, куда? Возьмём бутылку, хлебнём по стакану.

– Нет, Коля, я с тобой никуда не пойду, и больше на рынок с тобой ходить не буду. – Заявил я. Коля скривил лицо, и оскорбленным голосом стал говорить:

– Что струсил, боишься маменькин сыночек? Всю работу сделал я, а, ты, стоял в стороне. Я думал, что с тобой можно ходить на дело, а ты оказывается дерьмо.

Я боялся, что если мама узнает, что я ходил с Колей на базар воровать (Она мне и так запрещала дружить с Колей), тогда она может пойти на любую крайность, возьмёт полено дров, или убьёт, или сделает калекой, как «Тарас Бульба». Но больше всего я боялся, что мама будет страшно переживать, и что она это не сможет пережить, с её слабым здоровьем.

Мне рассказывали, за бандитское нападение Коля получил приличный срок, отсидел, вернулся в город. Пожил три дня, совершил снова бандитское нападение. Во время суда, сидел с абсолютно безразличным видом к судебному разбирательству, со всем соглашаясь, и не пытался защищаться. Снова получил ещё больший срок. Бежал из тюрьмы, прятался в лесу, милиция устроила облаву.

Видели, как его везли связанным на телеге, в сопровождении конной милиции, и милиционеров, ехавших на подводах. Видели, как телега с Колей заехала в ворота милиции, и больше его никто никогда не видел.

Мама не жила для себя. Будучи серьёзно больной, оно отказывалась поехать лечиться, не хотела оставить хозяйство, боялась, что без неё здесь всё пропадёт. Бережно относилась к деньгам, и расчетливо тратила, на себя старалась не тратить ни одной копейки, (по-видимому, следствие трудного детства, и дальнейшей, тяжёлой жизни). Она для себя никогда ничего не просила и не требовала, а если и можно было что-то сделать для себя, то она отказывалась. После войны, хотя она сама была портниха, не стремилась иметь приличную одежду, шила другим, и говорила:

– Мне и так хорошо, прежде всего, нужно детям и мужу.

Еле-еле окончив семь классов, мама уговорила учителей по русскому и белорусскому языкам, чтобы мне поставили тройки, что я в школе больше учиться не буду, чтобы я мог поехать поступать в техникум. Я поехал в Минск поступать в автомеханический техникум, и к моему удивлению написал изложение на три бала, и поступил в техникум без предоставления общежития. Я решил, что без общежития жить мне в Минске будет негде, забрал документы и вернулся домой.

Моё решение ужасно огорчило маму, она меня ругала говоря:

– Ты, уже поступил, Ты сделал самое трудное, мы бы сняли квартиру, а на следующий год, возможно, дали общежитие, ну что теперь с тобой делать. В восьмой класс тебя двоечника теперь не возьмут. Снова идти просить учителей и директора.

Пришлось срочно ехать с отцом в Могилёв. В машиностроительном техникуме был недобор, и меня приняли с экзаменационным листом без экзаменов и без общежития. В этом же году Маня поступила в Могилёвский педагогический институт. Отец с бывшим нашим земляком Сеелом Бобом договорился, и в его доме поставили две койки Мане и мне. Мою койку поставили в передней части дома рядом с обеденным столом, когда кушали, то сидели на моей койке. Манину койку поставили в задней части дома рядом с кроватью Сеела и его жены.

Мне было шестнадцать лет, когда уехал из дома. У меня была ужасная ностальгия. Где бы я ни был, меня, прежде всего, тянуло домой к маме. Я ходил и фантазировал: «Вот если бы был самолёт, или какая-то сверхъестественная сила, что бы меня переправила к маме». По отцу, я почему-то не скучал. Когда после октябрьских праздников, мама приехала на пару дней в Могилёв, я эти дни после занятий не отходил от мамы. Даже сидя на занятиях, душу переполняла радость, мама приехала!

Моя ностальгия скоро прошла, а у мамы жизнь преобразилась. Теперь она жила от каникул до каникул, от отпуска до отпуска. Отец и мама работали, как лошади, чтобы собрать какую-то копейку, чтобы нас учить и помогать нам. Когда последние годы её жизни, я приезжал в год или в два года раз, я видел, как она менялась в лице, когда мне нужно было уйти из дома.

Последние дни перед моим отъездом, мама становилась какая-то растерянная, хваталась делать то, что не нужно было. Последний день, это был самый тяжёлый для мамы и для меня, то складывала, то разбирала мои вещи. При мне старалась держаться, не плакать я, видя её такое состояние, уговаривал, доказывал, даже ругал.

Летом 1957 года, отбыв десятидневный отпуск, во время службы в армии, меня провожали на Ходосовской дороге. Сидя на попутной машине, я последний раз видел мою маму, которая, как бы чувствуя, что видимся в последний раз. Она обливалась слезами, а её поддерживали под руки Маня и тетя Пая.

Мама очень любила цветы, палисадник у нас ломился от цветов, под окном росли гладиолусы, розы и проч. В погребе на зиму она хранила луковицы и семена каких-то цветов. В доме было много разных комнатных цветов, в глиняных горшках, обязательно всегда был столетник, который она широко применяла в лечебных целях. Мама вырастила два огромных дерева: фикус и пальму, которые стояли на полу в деревянных кадках, и упирались в потолок.

Рассказывали, что после обширного инфаркта, мама лежала в зале. Пришла доктор и сказала, чтобы вынесли все цветы из комнаты, чтобы было больше воздуха. Когда стали выносить тяжёлые кадки фикуса и пальмы, а выносить их оказалось очень неудобно, мама лежала, переживала и нервничала, чтобы не повредили цветы. На следующий день она умерла.

Я не был хорошим сыном, доставлял ей много огорчений и хлопот, плохо учился, не слушался, моя окаянная натура, заставляла её переживать, но всё равно она меня очень любила. Если спросить за что? А не за что, просто так, любила и всё.

Мама, Мстиславль 1957 г.

После смерти мамы семья наша развалилась. Когда жива была мама, я с радостью мчался домой, как только представлялась какая-либо возможность, и дни, которые я проводил дома, были самыми лучшими днями в моей жизни. Какая несправедливость, что дети должны покидать и уезжать от своих родителей, для которых они дороже всего на свете. А после смерти родителей, светлая память о любимых родителях сохраняется на всю жизнь. 

15 октября 1957 год. Слева: Дядя Соломон, Мотик Хазанов, Отец – Израиль, тетя Пая, Миша муж Марии. Сестра Марии, Львовна – Мать Миши – Свекровь, соседка

Редкое фото. Тетя Пая 18 лет. 1925 год

Тетя Пая (1907-1977) восьмой ребенок, девушкой была красивой, привлекательной, с фигурой, от женихов не было отбоя, но она вышла замуж за Татарского парня Хазанова Лейзера.

Тетя Пая. Проживала в городе Бобруйске. 1975 г.

Ее первенец Самуил, родился недоношенным. Дело было зимой младенец, лежал в люльке укутанный пуховыми одеялами. Однажды ночью тетя Пая услышала, плачь ребенка, доносившийся откуда-то издалека, она вскочила, младенца в люльке не было, где-то плакал ребенок, зажгли лампу. Кошка утащила ребенка под печку в самый конец, пришлось кочергой вытаскивать его оттуда. Мулик окончил школу с серебряной медалью, Ленинградский институт водного транспорта, рост метр восемьдесят, живет в Березняках Пермской области.

Вернулась семья Хазановых из эвакуации в 1946 году, бежали от немцев вчетвером, а вернулись вшестером. Сема родился в сорок первом во время бомбежки, а Мотик в конце войны в сорок пятом в эвакуации. Они поселились в Мстиславле, купили на Слободе дом, корову, Лейзер пошел работать заготовителем скота, и имел там хорошие бабки. Зимой 1947 года Лейзер скоропостижно умер от сердечного приступа.

Двоюродный брат, Хазанов Самуил.

Тетя Пая осталась с четырьмя маленькими детьми, не приспособленная к жизни. Лейзер всю жизнь ограждал ее от всех забот, не имея ни какой профессии, понятия не имела, как зарабатываются деньги, и как жить. Особенно остро восприняла смерть Лейзера мама, я тоже переживал за тетю Паю. Я учился в седьмом классе, каждый день после уроков бежал к тете Пае. Брат меня ожидал, мы брали ведра и коромысло, и шли на винный завод за брагой для коровы. До вин. завода было около километра. Я был на два года старше брата и покрепче, я нес два ведра на плече и одно в руках, а там, где был подъем в гору, Самуил брал у меня ведро и нёс его. Так мы ходили всю зиму, пока корова не пошла в поле.

Тете Пае помогали все оставшиеся в живых родственники, дядя Соломон из Ленинграда присылал посылки с продуктами и кое-какой одеждой. Родственники со стороны Лейзера, что-то присылали из Москвы, мама шила, перешивала, обшивала, отец шил ботинки, туфли, тапки.

Когда мы кололи поросенка, то значительная часть постепенно переходила к тете. Хотя тете Пае многие помогали, но она бедствовала, так как нигде не работала. Все годы пока мама была жива, помогала своей сестре. Когда в 1957 году Самуил окончил институт, а Маня его сестра педагогический техникум, мама устроила в нашем доме банкет (я в то время служил в армии).

Во время учёбы Самуила в Ленинграде, ему материально помогали, чем только могли, и надеялись, что после окончания института, он возьмёт на себя частично заботы поднять меньших братьев. Самуил был направлен на работу в г. Пермь. Там женился против воли тети Паи, взяв в жёны соученицу по институту не еврейку. Это событие, здорово задело самолюбие тёти, и она ему написала письмо, что она его проклинает. Самуил обиделся на мать и прервал с ней всякую связь, и отрекся от матери и всей семьи. Так тётя Пая до самой смерти больше не видела своего старшего сына. Меньшие братья выросли, устроили свою жизнь без его помощи. За многие годы, уже, будучи пенсионером, Самуил один раз приезжал повидаться с братьями и сестрой. Маня живет в Бобруйске, Сема живет в Орше, Мотик живет в Ленинграде.

Семья Минькиных

Чти отца твоего и мать твою, дабы продлились

дни твои на земле, которую Господь, Бог твой, даёт тебе.

Шмот, 20;12

У моего прадеда Минькина Шмерла (1850-1905) и жены Циве-Райхел (1854-1939) было восемь детей: шесть сынов и две дочери, проживали в местечке Хиславичи, Смоленской губернии.

Пятый ребёнок Моте (1881-1978), который пережил всех своих братьев и сестер, живший, после войны в Стодолище Смоленской области рассказывал мне, что он слышал от своего деда, и что передавалось от поколения к поколению. Род Минькиных, в России начался с одного из дальних предков, бежавших от Испанской инквизиции. Он остановился в еврейской деревне Дудено под Монастырщиной Смоленской губернии, там он женился, откуда пошел род Минькиных.

Из детей Шмерла и Циви-Райхл немцы расстреляли, Лейбу с женой Хай-Сорой, проживавших в местечке Захарово Смоленской области, и Мендела с женой проживавших в Мстиславле, остальные дети умерли своей смертью.

Мой дед Велвел был первым ребенком (1874-1930) родился в местечке Хиславичи. Он получил религиозное образование и благословение раввината, писать религиозные тексты. Его называли Велвел дер сейфер (сефер – это книга). Основной его работой было писание текста мезуз. Женился в 1898 году на Басе-Фрейде (1876-1941) из местечка Петровичи. В 1906 году переехал жить в уездный город Мстиславль.

Вторым ребёнком была Фрейда (1875-1927), вышла замуж за Мерьяхина Гершу. После войны сын Шмерл жил в Монастырщине, сестра Фаня в Стодолище, Смоленской области.

Третьим ребёнком был Лейба (1879-1941) с женой Хай-Сорой. У них было двое детей Фаня и Шмерл, которые после войны проживали в городе Белгороде.

Саша Минькин

Шмерл или Саша Минькин двоюродный брат отца, рассказывал мне, когда я был в командировке в городе Белгороде. Он был кадровый военный, окончил военное училище, перед войной играл в футбол в команде дублеров Московского ЦДКА, и баловался гирями. Саша, высокий, крепкого телосложения, и ни внешним видом, ни манерами не был похож на иудея.

Война его застала на границе Украины с Польшей командиром роты. Попал в плен, закопал в землю партийный билет и все документы, пленных евреев немцы расстреливали на месте. Бежал из плена, два месяца пробирался к своим. За чистосердечное признание, что попал в плен и уничтожил партийные документы и затаился, исключили из партии, разжаловали до рядового, военный трибунал, направил его в штрафную роту (существовал сталинский закон, погибай, но в плен не сдавайся).

В штрафной роте, где было больше ста человек, с винтовками против немецких пулеметов и автоматов, в первой же атаке полегла вся рота, осталось в живых несколько человек, в том числе и Саша. После штрафной роты, его определили в роту разведки, присвоили звание сержанта.

Неоднократно командиром группы разведчиков ходил за линию фронта, много раз приводил языка. Когда после освобождения местечка Захарово, узнал, что немцы расстреляли отца и мать, своя жизнь стала безразличной, появилось желание мстить, мстить, ещё раз мстить. Саша мстил немцам, убивал, ненависть была настолько велика, что убивал, где только мог, если приходилось конвоировать пленного, то он его расстреливал по дороге, как к попытке к бегству.

В марте 1944 года они стояли на реке Буг, снег еще лежал, но река уже очистилась ото льда. Ночью его разведгруппу, переправили через реку, они углубились на десять километров, выполнили задание, возвращались и уже около реки напоролись на немцев.

Завязался бой, Саша с радистом прорвались к реке, спрятались в камышах, немцы окружили их. Был убит радист, деваться было некуда. Саша увидел воронку от снаряда, а дальше подо льдом воздушный мешок, Он прыгнул в воду и ушел под лед к воздушному мешку, он слышал, как бегали немцы, даже слышал их речь. Больше часа просидел он подо льдом, и когда убедился, что немцы ушли, вылез из-под льда. Саша просидел в камышах, пока не стемнело, спасло его еще то, что у него была фляга со спиртом. В темноте он переплыл реку.

Прибыв в часть, переоделся, доложил командиру, выпил два стакана водки, и проспал двое суток. Но самое интересное то, что после такой процедуры, у него не было даже насморка. Саша рассказывал, что он убежден, что у него есть свой ангел хранитель. Он пробыл на передовой с первого до последнего дня войны, он побывал в таких тяжелых боях, и всевозможных переплетах, что живыми оставалось несколько человек, а он ни разу не был даже тяжело ранен. Все четыре года войны он даже не думал, что останется жить, надежда появилась, когда взяли Берлин, и нашел живой свою сестру Фаню.

Четвертым ребёнком был Шмуел (1881-1940) проживал в Стодолище. Больше данных нет.

Минькин Моте. Местечко Стодолище умер в 1978 году

Пятый ребёнок Моте (1883-1978), о котором я писал вначале. Моте обладал крепким здоровьем, участвовал в войне 1914 года, был тяжело ранен, как он говорил:

– Собирали по кусочкам.

Два года лежал в Москве в госпитале. Эстер его будущая жена, не отходила от койки. После выздоровления поженились. Детей у них не было, до войны жили в Смоленске, воспитывали своих племянников, детей сестры Фрейды Миряхиной. После войны поселились в Стодолище, воспитывали внуков, детей Фани. Мота и его жена Эстер, похоронены в городе Рославле Смоленской области.

Шестым ребёнком был Моисей (1885-1925). Жена Аната. (Больше ничего не известно.)

Седьмым ребёнком был Медел (1892 – 1941) с женой Сорой, проживал в гор. Мстиславле. У него было четверо детей, три сына Аврам, Шмерл, Яков, и дочка Фаня.

Мендл работал в магазине недалеко от нашего дома. Во время польской войны, когда было голодное время, меня мама будила в четыре часа утра, и я шел занимать очередь за хлебом. Приезжала будка в семь часов утра с горячим пахучим хлебом. Хлеб перегружали в магазин, и в восемь часов начинали продавать. К этому времени собиралась огромная очередь, и хлеба всем не хватало, даже тем, кто занимал очередь в три-четыре утра. Образовывалась другая очередь, из таких малолеток, как я и женщин с грудными детьми, и нас пропускали через десять человек.

Когда подходила моя очередь, Мендл делал вид, что он меня не знает, хотя все кругом знали, что я его родственник, и все же он мне давал хорошую выпеченную буханку хлеба. Пока я нес хлеб домой, обкусывал поджаренную корочку, за что дома получал взбучку.

Авраам, двоюродный брат отца. Проживал в Воронеже. Старший сын Мендела

От всей большой семьи после войны остался в живых один.

Бежать от немцев он не хотел, он не верил рассказам, и отговаривал ехать других, всю жизнь работал продавцом, и думал при немцах открыть свой магазин. После войны, когда мы вернулись в Мстиславль, мы узнали, что от всей семьи Мендела остался жив старший сын Аврам, он заезжал к нам, был кадровый военный, у нас жил неделю, и уехал. Когда демобилизовался, остался жить в Воронеже. Шмерл и Яков погибли на фронте.

Дочка Мендела Фаня была очень красивая и способная, работала в русской школе учителем по математике, и вышла замуж за поляка, учителя по черчению Орловского Станислава. У них был один сын Володя мой сверстник, он, как и я окончил два класса, был круглый отличник, спокойный и доброжелательный. Жили они недалеко от реки, в каменном доме, и был у них большой фруктовый сад. Иногда они к нам, или мы к ним ходили в гости, и пока наши родители пили чай и разговаривали, я с Володей бегал по улице, или играли в саду.

Когда стало ясно, что немцы будут убивать евреев, Фаня повела Володю в церковь, чтобы перекрестить, она доказывала, что отец его не еврей, Орловский был на фронте. В церковь их не пустили, и бабы их прогнали и забросали камнями. Одна из версий, когда евреев повели на расстрел, Фаня спрятала Володю в саду в шалаше, где он прятался несколько дней. Сосед полицай, выследил его, пришел, вытащил Володю из шалаша и убил. Два дня он убитый валялся в саду, пришли соседи выкопали яму, и в саду Володю закопали. Вторая версия, во время расстрела, Володю подняли на штыки и бросили в яму с трупами.

Когда Орловский после войны вернулся, он очень переживал, часто заходил к нам, беседовал с мамой, долго не женился. Потом женился на учительнице, в той школе, где он работал, и перестал к нам заходить.

Восьмым ребёнком была тётя Груня (1896-1966). Она вышла замуж за Алтера Зеликова. У них было трое детей Шмерл, Мейшке и Хоше. Хоше погиб на фронте. До войны и после войны они жили в Смоленске. В 1945 году Алтер умер, тётя Груня переехала жить в Ленинград к сыну Мейшке.

Старший сын Зеликов Шмерл, был кадровый военный, до войны служил на Дальнем Востоке, участвовал в боях на озере Ханка, Халхин-Голе. Шмерл с детства был самым близким другом моего отца. Приезжая, в отпуск с Дальнего Востока, он обязательно заезжал к нам, к другу, любил со мной играться, и привозил подарки.

Мейшка жил в Ленинграде, не женился, был директором крупного овощеводческого совхоза.

Моя бабушка Бася-Фрейда (1876-1941) родилась в местечке Петровичи Смоленской губернии, в религиозной семье. у ее отца Исроела дер Мелеха (1838-1898) знаменитого раввина, и ее матери Фрейды (1844-1899) было трое детей, один сын и две дочери.

Когда раввин умер, то на его похороны собрался народ со всей округи, в это время началась сильная гроза с громом и молниями, и все вокруг стали говорить, что это знак Всевышнего, что умер великий человек.

Баба, Бася, старалась выполнять все 613 заповедей и все еврейские традиции, когда в 1938 году закрыли все синагоги в городе, баба. Бася в субботу при заходе солнца, зажигала свечи, брала молитвенник и долго молилась над свечами, и как бы ладонями гладила пламя свечей. Она три раза выходила замуж. Когда умерла ее старшая сестра Сора, она выла замуж второй раз за мужа сестры конфетчика Ноту Фейгина.

Американцы

У Ноты и Соры было шестеро детей, четыре сына и две дочки. Эта была четвертым ребенком. До революции она уехала в Америку. Там она вышла замуж, за парня активного революционера 1905, который сбежал из России, когда начались гонения на революционеров. В 1937 году они вернулись из Америки, с тремя детьми – Маером, Германом и дочкой Сильвой, продав в Чикаго большой галантерейный магазин, и двухэтажный дом в центре города.

Когда приехала дочка Эта с зятем и внуками с Америки, Нота устроил грандиозный стол, были приглашены близкие и дальние родственники, мои родители были приглашены, так как отец был родным сыном бабы Баси. Присутствовал и я там.

Зять налил рюмку встал и взял слово, (он говорил только на идиш и английском) и говорил очень долго. Он говорил, что мы самый счастливый и свободный народ на земле, потому что у нас произошла революция. Что все народы во всем мире завидуют нам, по тому, что у нас нет капиталистов, буржуев, и помещиков, народ хозяин страны. Раскрасневшись, от выпитого вина, он еще говорил, говорил, что раньше мы ели варенье пальцами, а теперь он видит серебряные ложечки. Гости сидели угрюмые и смотрели на его выхоленное, счастливое, лицо.

Через несколько дней, его арестовали. В тюрьме он пробыл три месяца, и его выпустили. Мама взяла меня, и мы пошли навестить зятя деда Ноты. Он лежал на кровати маленькой спальни и очень часто и тяжело дышал, от прежнего выхоленного цветущего мужчины ничего не осталось, лежал желтый, кожа да кости болезненный человек, от частого дыхания ему трудно было говорить, он только шептал: «Вос их фар анар» (какой я дурак). По дороге домой мама сказала, что ему там отбили печенку и лёгкие, вскоре он умер. Эта, бывшая американка, теперь с утра в магазине отпускала по очереди хлеб, и день стояла за прилавком. Маер пошел работать шофером в МТС, Герман хорошо играл на мандолине, и руководил струнным оркестром, Сильва пошла, учиться в пед. техникум.

После войны Маер и Герман приезжали в Мстиславль они оба были летчиками, вся грудь у них была в орденах. Мама устроила для них обед, они рассказывали, как воевали. После войны жить стали в Куйбышеве, Эта работала в магазине, Сильва преподавателем английского языка.

Мой друг Мотик

Из всей большой семьи Ноты, после войны в Мстиславле остался жить папин двоюродный брат Мейшка Фейгин. Он работал директором ресторана и постоянно изменял своей жене тете Фире, которая была родом из фабрикантов (у родителей до революции была конфетная фабрика).

У них было трое детей Соня, Гриша и Мотик. С Мотиком мы были одногодки, дружили с самого раннего детства, в школу пошли в один год и один класс. Фейгины жили на съемной квартире недалеко от школы, и когда мы шли домой после уроков, я иногда заходил к ним, попав к ним, тетя Фира не выпускала, пока у них не пообедаешь. В доме чувствовалась предобеденная напряженность. Все сидели и чем-нибудь занимались, кто читал, кто делал уроки. Я и Мотик играли, все ждали отца, Мейшка был директор ресторана, многие официантки и поварихи были его любовницами, обедать он приходил домой, ровно в час дня. Обеспечение всей семьи всем необходимым лежало на его плечах.

Тетя Фира, до революции окончила школу благородных девиц, (у них в столовой стоял огромный буфет, заставленный старинными французскими сервизами), никогда в жизни не работала, ее обеды, сервировка стола и ведение домашнего хозяйства было на самом высоком уровне.

Как только Мейшка появлялся в дверях, тетя Фира накрывала на большой обеденный стол белоснежную скатерть. Все кто находился в доме, должны были садиться за стол. Каждому подавалось две тарелки глубокая и мелкая, серебряная ложка вилка и ножик. Тетя Фира ставила на середину стола супницу, и серебряным половником разливала суп, обед обязательно состоял из трех блюд, и на десерт компот с пирожным или тортом, которые она пекла ежедневно. Вся жизнь тети Фиры прошла на кухне, уборке и стирке.

Вернувшись в Мстиславль после войны, (во время войны я потерял два года, пошел в пятый класс) я снова встретился с Мотиком. Мы вместе сидели на одной парте, он учился лучше меня, нас вместе выгоняла из класса учительница немецкого языка, она ненавидела евреев, так как ее родной брат был полицаем, и то ли его расстреляли, то ли он сидел в трюме.

Когда она вызывала нас читать текст, и чтобы нас опозорить кричала на весь класс:

– Что вы мне тут читаете по-еврейски.

Мы в долгу не оставались, устраивая всевозможные козни. Стараясь сорвать ей урок, и на ее уроках частенько гуляли в коридоре.

Я по-прежнему приходил к Мотику, теперь они жили на другой съемной квартире, довоенная сгорела. Мейшка по-прежнему был директором ресторана, но теперь всех за стол не сажали, не ставили по две тарелки из сервиза, не было серебряного набора. Кушали с простых тарелок, и ложками из алюминия. Мейшка теперь не жил дома неделями и месяцами, но жизнь семьи обеспечивал полностью. Он лазил по бабам, так как свободных женщин после войны было превеликое множество. Тетя Фира иногда просила меня пойти его поискать, она говорила, что он мне не нужен, главное я хочу, знать живой он или нет. Мейшка, бегал по бабам до тех пор, пока не стал старым больным, тогда он вернулся к тете Фире, которая приняла его и ухаживала за ним.

С Мотиком я разругался после шестого класса на всю жизнь. Когда отец демобилизовался, он привез новенький немецкий велосипед, это было для меня такой большой радостью, что первое время, когда ложился спать, то ставил, велик около кровати. Велосипед был у нас общим транспортным средством, на нем ездил отец по своим делам, на нем ездила Маня кататься, даже возил я маму на раме на луг доить корову. Среди моих друзей велосипед был только у меня и ещё у одного из нашей компании. Как только я выезжал, пацаны просили прокатиться.

Утром отец предупредил меня, что после работы, поедет договариваться насчет сена. Днем я поехал в парк (бульвар), где собиралась вся наша компания, Мотик был у нас лидером, он каким-то своим даром влиял на всех нас. Он попросил прокатиться, я предупредил его, чтоб не долго. Я прождал его несколько часов, пришел домой без велосипеда, отец пришел с работы, велосипеда нет, устроил мне хорошую взбучку, а Мотика все не было. Часов в десять вечера он притащил велосипед со спущенным колесом и восьмеркой, я забрал его и сказал:

– Больше велосипед не получишь.

 Велосипед я отремонтировал. На следующий день, я только приехал домой, и следом пришли ко мне в гости Мотик и Юзик, немного посидели и ушли. Когда я вышел в коридор, у велосипеда были спущены оба колеса. Я тут же снял колеса, заклеил камеры, накачал и поехал к Юзику, остановился под окнами его дома и позвал Юзика. Юзик вышел и первым делом подошел к велосипеду и стал щупать колеса, он был удивлен, что колёса накачены. Тут я его заставил признаться. Он рассказал, что с Мотиком приходили специально, и Мотик шилом проколол оба колеса. После этого я перестал с ним разговаривать, я считал его лучшим своим другом, и не ожидал от него такой подлости.

Я здорово переживал, что дружба наша порвалась, он не считал себя виноватым, а наоборот настраивал против меня ребят. Иногда ещё долгое время ночью снилось, что я помирился с Мотиком, я очень скучал без его дружбы, у меня была глубокая обида на троюродного брата и друга, но первым на примирение не шёл. Мотик окончил летно-техническое училище, приезжал лейтенантом, больше я с ним не встречался.

Еще у Ноты был сын Арон, жил в Ленинграде, и был также директором большого ресторана. Его старший сын, которому было лет семнадцать, связался с ленинградской шпаной, обворовал своего отца, и вынес всё из дома.

Милиция его поймала, позвонили Арону, он забрал сыночка. Дома его просили, уговаривали, давали деньги на развлечения, а он взял, и обворовал своего отца вторично. Его и на этот раз забрали из милиции. Когда он обворовал в третий раз, Арон отказался от сына, был суд, он получил десять лет, и его отправили на Колыму.

В 1950 году сыночек Арона вернулся с Колымы с документами на сто первый километр. Арон по-прежнему был директором ресторана в Ленинграде. Приехал с сыном в Мстиславль в гости к своему брату Мейшке и просил его достать нужный паспорт. Мейшка побоялся в те сталинские времена заниматься этим рискованным делом. Они побывали у нас в гостях, рассказали свою печальную историю, отец взялся помочь.

Отец по гороскопу был рыба, он искренне сочувствовал и всегда бескорыстно, помогал, не задумываясь о последствиях. У него был постоянным клиентом сапожник Денисенко, до войны он устроился милиционером, и подрабатывал сапожным делом, после войны ему прилепили две звездочки, и он стал начальником паспортного стола. Став, начальником, Денисенко продолжал сапожничать, и иногда поздно вечером приходил к нам и приносил заготовить пару сапог. За хорошую выпивку он передал через отца новенький паспорт со всеми печатями и штампами. Арон за эту услугу обещал золотые горы. Но всё закончилось тем, что передал из Ленинграда отцу трубу, на которой он впоследствии играл в духовом оркестре.

Двоюродный брат Лазарь

Брат отца, старший сын Велвела и Баси-Фрейды Ишие (1899-1941) с женой Ехной и двумя детьми проживали в местечке Дубровна под Оршой. Ишие своевременно купил лошадь и телегу, и решено было уходить. Когда стало известно, что немцы заняли Минск, они вечером загрузились и рано утром поехали в сторону Смоленска.

Целую неделю они были в дороге. Заехали за Смоленск, и вдруг Ишие стало жалко дом хозяйство, нажитое с таким трудом.

– Вообще, куда мы едем, и где мы будем жить на чужбине. Да что нам пожилым людям могут сделать немцы, ведь мы простые люди, не коммунисты.

Рассуждал Ишие, принял решение и вернулся в Дубровно.

Вернувшись после войны в Мстиславль, отец сделал запрос, и нам ответили, что все члены семьи Минькиных проживавших, в местечке Дубровно – расстреляны немцами.

В середине шестидесятых годов, Тетя Циля, в Ленинграде пошла в райисполком на прием. Там обратилась к секретарше, и представилась, что она Минькина. Секретарша попросила тетю Цилю подождать в приемной. Рядом сидела женщина, которая спросила:

– Вы Минькина?

Тетя Циля кивнула. Молодая женщина рассказала, что после войны в 1945 году, она познакомилась с одним летчиком, который учился в академии в Ленинграде, и они дружили, звали его Лазарь Минькин.

После окончания академии пути их разошлись, но у нее осталась его фотография, и возможно это ваш родственник. Тетю Цилю заинтересовал этот разговор, она съездила к женщине, взяла фотографию, но лицо ей показалось не знакомым, и она решила, что это однофамилец.

Двоюродный брат Лазрь. Камчатка 1965 год. Из всей семьи после войны один остался жив

В семидесятых годах отец поехал в Ленинград в гости к сестрам. Там тетя Циля показала ему фотографию, и отец сразу узнал старшего сына, своего родного брата Ишие, которого считали погибшим, и считали, что от колена Ишие никого не осталось в живых. На фотографии была дата 1945 год, значит во время войны он не погиб.

Приехав, домой мы с отцом написали письмо в отдел кадров министерства обороны, и через некоторое время пришёл ответ, что Минькин Лазарь Ильич проживает в городе Александрия Кировоградской области на Украине. Завязалась переписка.

Будучи в командировке в Кременчуге, я заезжал к Лазеру в Александрию. Они жил вдвоем с женой, в старом доме в большой двухкомнатной квартире на втором этаже. Единственная дочка Ирина, красавица и отличница, интересная девушка, сионистки настроенная, с которой мне повезло встретиться, в Харькове, в командировке, где она училась в технологическом институте.

Лазерь рассказал мне, что до войны он окончил летное техническое училище. Всю войну служил на аэродроме, обслуживая боевые самолеты. После войны окончил Ленинградскую академию, с красным дипломом, служил на Камчатке, на Сахалине заместителем командира полка по технической части. И хотя занимал все время должность подполковника, и вся материальная часть была на его плечах, выше майора звание ему не присваивали.

Во время службы на Дальнем Востоке, его полк участвовал в Корейской и Вьетнамской кампаниях. Лазеря за границу ни разу не выпускали. Возвращавшиеся из командировки офицеры, прибывали не с пустыми руками, а с хорошими бабками. Когда он спросил у командира полка, почему меня не выпускают, и не повышают? Командир его ответил, что от него это не зависит, и добавил:

– Вы же знаете, кто ВЫ такой.

Лазеру стало обидно, пройдя всю войну с первого до последнего дня, окончив с отличием Ленинградскую академию, имея бесконечное множество наград и благодарностей, ему говорят, что он должен знать: «КТО ОН ТАКОЙ».

Лазерь понял, что в армии ему ловить больше нечего, армейского стажа у него было достаточно, война засчитывалась год за три, а служба на Дальнем Востоке год за полтора, он подал рапорт и ушел в отставку.

Он поселился в Александрии, небольшом Украинском городке, получает военную пенсию, и преподает сопромат в техникуме. Лазерь удивился, когда получил от отца письмо, он считал, что все родственники погибли, и никого не искал.

Вторым ребенком Велвела и Баси, был Шмерл, (1901-1912) он был болезненным мальчиком, когда ему исполнилось одиннадцать лет, он простудился и умер.

Отец

Третьим ребенком был мой отец Израиль (1903-1991). Имя ему дали по его деду Исроел дер Мелех, отцу бабушки Баси. Дед Велвел, и бабушка Бася хотели, чтобы отец был раввином. Отец учиться не хотел, родители наняли отцу меламеда (учителя), чтобы подготовить его в ешиву (религиозная школа). Отец не хотел быть раввином. Когда приходил домой учитель, отец хватал вёдра, и убегал в кадочки за водой. Поднявшись на гору с водой, он прятался и следил, пока учитель, не дождавшись его, уходил.

Редкое фото. Отец Израиль Минькин 1925 год

В семнадцать лет отец поехал в Смоленск к Тёте Груне, у её мужа Алтера Зеликова стал учиться на заготовщика. Три года проработав в Смоленске, отец вернулся в Мстиславль,

Купил большую швейную машину «Зингер» и стал работать самостоятельно. Он участвовал в молодёжном движении, и был одним из инициаторов создания сапожной артели. В 1927 году мама приехала погостить к своей дальней родственнице Хайке. Муж её Алтер был сапожником, и постоянным клиентом отца. Алтер познакомил маму с отцом.

Мама любила своего троюродного брата Мору Дымнта. Они были с одного местечка, вместе росли, вместе гуляли, и любили друг друга. Мора был тихий, добрый, послушный, способный парень. Но его родители не хотели, чтобы он женился на маме из бедной семьи. Они нашли ему богатую невесту, и женили его на ней. Для мамы это была огромная травма. В дальнейшем у неё было много предложений, но она не хотела думать о замужестве. На всю жизнь, у неё остались светлые воспоминания, тех днях её юности.

Теперь ей уже было двадцать шесть лет, подруги, и многие знакомые парни поженились и вышли замуж. Друзья и знакомые советовали, не тянуть с замужеством, и сама она понимала, что время уходит. Отец маме понравился, немногословный, крепко сложенный, невысокого роста, открытое лицо. Хая и Алтер, говорили, что отец, трудолюбивый парень, честный и из хорошей семьи. Мама отцу то же понравилась, худенькая, стройная, скромная, послушная. Несколько дней повстречавшись, они решили пожениться.

После свадьбы мама переехала жить в Мстиславль. Отец снял флигель у одного богатого еврея скототорговца. Детство у отца и юность прошла в Мстиславле, у него в городе было много друзей и знакомых. Он всегда уважительно ко всем относился, всегда старался уйти в сторону от конфликтных ситуаций, старался ни с кем не ссориться, и не обижать. Над ним подшучивали, у него была кличка «Исроел дер Бульбе». Одновременно его уважали и любили. На острые шутки сапожников в артели, граничившие с оскорблением, он только улыбался и не подавал вида, что они его задевают. По гороскопу он был «Рыба», чужую боль он воспринимал как свою, бескорыстно всегда помогал людям, даже рискуя своим положением. Отец был человеком слова, безотказным, трудолюбивым, уступчивым, любил свою работу, и не любил болтать попусту. Мама сразу оценила все его достоинства, она увидела в нём хорошего семьянина, с добрым характером, и на всю жизнь полюбила его.

Сын скототорговца Абрам, который жил в основном доме, и то же занимался торговлей скота, часто бывал в Смоленске. В то самое время, когда мои родители жили у него во флигеле, Абрам привёз себе жену Женю из Смоленска. Женя была девушка редкой, красоты. Ей было за двадцать, большие лучистые глаза, обворожительная улыбка, фигура, как выточенная скульптором.

Абрам привёз её из дома терпимости, и многие Мстиславльские парни, бывали в этом заведении. Весь город бушевал. В городе только и были разговоры об этом происшествии. Одни удивлялись, другие возмущались, как мог такой красивый, интересный парень, из такой богатой, и уважаемой в городе семьи, так поступить. Ведь он мог бы взять в жёны любую красавицу из богатой семьи. Родители Абрама были взбешены, как это он мог в дом привезти проститутку, они проклинали Женю, на чём свет стоит, и заявили, что он им не сын, и не появлялись в доме Абрама. Многие мудрецы говорили:

– Ды бесте эпл эст уф дер хазер (самое лучшее яблоко съедает свинья).

Женя была из бедной еврейской семьи, круглая сирота, в шестнадцать лет, обманным путём попала в этот дом, а потом ей деваться было некуда. Абрам, бывая в Смоленске, бывал у Жени.

Женя ему нравилась, ему была не безразлично её судьба, и он решил вытащить её оттуда. Он предложил ей выйти за него замуж, сказав:

– Я ничего не знаю, и знать не хочу о твоей прежней жизни. Хочешь, начнём жить с чистого листа.

Жене Абрам нравился, высокий, красивый, за этот благородный поступок, она дала слово быть верной его рабыней на всю жизнь. Жизнь её научила, девушка она была сообразительная и понимала, что не каждый может сделать такой шаг, что если бы не Абрам, она бы никогда не могло изменить свою жизнь и вырваться из того дома.

Но с чистого листа не получалось. Многие шустрые хлопцы, которые бывали в Смоленске, заходили в этот дом и знали Женю, потирали руки, злословили, говорили, что теперь, можно будет и здесь развлекаться, и заходить к Жене в гости.

Однажды на базаре к Жене подошёл один из шустрых, вежливо поздоровался и ехидной улыбкой стал спрашивать, можно ли ему по старой памяти придти к ней в гости, когда мужа не будет дома. И что он хорошо заплатит. Женя тут же при всех залепила ему громкую оплеуху, повернулась и ушла домой. После этого случая она реже стала появляться на людях.

Но нашелся ещё более шустрый, зная, что Абрам уехал на несколько дней в Смоленск, набрался наглости и пришёл к Жене в дом. Он, только улыбаясь, успел произнести:

– Женечка, Ты, помнишь меня в Смоленске, я...

Женя, как разделывала мясо и овощи, взяла со стола разделочную доску, в одну руку и с ножом в другой руке, медленно подошла к молодому человеку и расквасила ему всю физиономию. Он пулей вылетел из дома.

В городе только об этом и говорили, что Абрам привёз из Смоленска не только проститутку, но и сумасшедшую. Эти события переворачивали с ног на голову, и говорили, что она кидается на людей, с ножом, и может зарезать. И её надо держать в сумасшедшем доме.

Мама тоже вначале недоверчиво относилась к Жене. Но так как они жили в одном дворе, то им иногда приходилось общаться. Мама увидела, что Женя порядочная скромная женщина, не глупая, добрая и уважительная, и они подружились. Женя жаловалась маме, что она не может жить в этом местечковом городе, что она не может выйти на улицу. Что она, хотя не видит, но знает, что все на неё показывают пальцем. И что она очень переживает, что из-за неё, у Абрама наверно имеются проблемы и неприятности.

Вскоре они стали дружить семьями. Тогда отцу, который всегда был занят своей работой, не любил сплетничать, и совать нос в чужие дела, стало искренне, жаль молодую пару. В то время, когда Женю обливали грязью, и болтали про неё, чёрт знает что, а также приставали к отцу в сапожной артели (можно представить, что говорили сапожники), с всевозможными, мерзкими вопросами. Он сказал Абраму:

– Ты, знаешь, какие разговоры ходят про Женю в городе? Жить вам здесь нормально не дадут. Ты, сделал благородное доброе дело, мне с женой нравится Женя, и мы на твоей стороне. Вам нужно уехать.

Женя то же самое говорила Абраму, но не хотела настаивать, и готова была терпеть сколько угодно. Она считала, что эту проблему он должен решить сам Абрам. Абраму очень не хотелось покидать родной город. Он понимал, что у него конфликт не только с родителями, но и со всем городом, и согласился. Мама сказала, что по её мнению, только время может потушить этот пожар, вдали от родных мест. Отец и мама стали активно помогать готовиться в дорогу. Отец проводил их на станцию Ходосы, помог сесть в поезд. Абрам вынужден был покинуть навсегда свой, родной город. Никто не знал, куда они уехали, и о них больше ничего не было слышно.

Довоенный период

В 1930 году, умер дед Велвл, дети разъехались, отец вернулся жить в родительский дом. Отец всегда очень много работал. Мане в то время было полтора года. Отец вставал в четыре утра и садился строчить заготовки. В шесть часов он хватал три ведра и коромысло, и бежал на вин. завод за брагой для коровы, который находился около двух километров от нашего дома.

Принеся, брагу, он хватал вёдра для воды, и бежал в кадочки за водой. За водой нужно было сбегать, как минимум два раза, так как кроме коровы держали поросёнка, курей. С девяти до шести, работал в артели. После работы бегал по нужным людям, чтобы достать товар, кожи, подошвы, стельки. Собирать долги у сапожников. Затем до двенадцати ночи снова садился строчить заготовки. Кроме этого подрабатывал в духовом оркестре.

Мои родители никогда не были богатыми, никогда не получали никакой помощи, но всегда сами себя обеспечивали всем необходимым, благодаря ежедневному, тяжёлому, местечковому труду. Кроме работы на производстве, мои родители держали скот, огороды, подрабатывали дома. Всегда на зиму были заготовлены дрова, картошка, для себя и скота, квашеная капуста, крупы и мука, на случай, если не будет хлеба в магазине. Отец всегда заготавливал на зиму корове сено, мякину, отруби, мы круглый год были обеспечены своими молочными продуктами. Отец и мама разбирались в коровах и всегда покупали высокопродуктивных коров. Летом, когда молока было много, то к нам приходили соседи покупать молоко.

Мои родители держали поросят. Ранней весной покупали двух молочных поросят, откармливали до глубокой осени. Приглашали человека, который приходил, колол и разделывал свиней, одного для себя другого на продажу. Дни, когда кололи свиней, мы дети и мама переживали. Мы привыкали к животным, кормили их, всё лето мама и мы таскали им зелёную траву с огорода.

Мы знали их повадки, когда заходили в сарай, они начинали хрюкать и набрасывались на еду, они любили, чтобы им почесали за ухом, и ласкались к нам.

Когда приходил мужик колоть свиней, мы прятались под кровать, чтобы не слышать их визга, или нас уводили из дома к бабушке, или тете Сорке. Зато у нас в кладовке всегда стояла небольшая, деревянная бочка с солёным салом, своя домашняя колбаса, и два окорка, которые отец коптил в лесу в коптильне. Второго заколотого поросенка отец умудрялся продать оптом в ресторан, а вырученные деньги увеличивали наш скромный бюджет. В то время нельзя было смолить свиней. Обязательно нужно было снять шкуру, и сдать. Если попался, что осмолил поросёнка, то могли арестовать. Отцу иногда приходилось делать заготовки из свиной кожи. То такие сапоги или ботинки пропускали воду, и не имели товарного вида.

Во дворе у нас всегда бегали куры, каждое лето у нас было двадцать – двадцать пять курей, и в кладовке у нас постоянно стояла корзина с яйцами. Весной родители покупали цыплят на базаре, а иногда мама выводила своих. На зиму оставляли тех курей, которые хорошо неслись.

Когда я подрос, на еврейские праздники, я с мамой ловил одну из куриц, мама ей связывала ноги, сжала в корзинку, и посылала к резнику. Резник брал курицу, заворачивал ей голову, из горла выдёргивал несколько пёрышек, читал молитву, брал бритву, и в этом месте резал по горлу. За связанные ноги вешал на крюк, курица трепыхалась, пока не стечёт кровь. За тем снимал курицу, клал мне в корзину, я ему за эту работу давал рубль и шёл домой. Эту процедуру я видеть не мог, и старался отдать резнику корзину с живой курицей, а он возвращал мне её зарезанной.

Кушать у нас было что. Не было хорошей одежды, не было приличной мебели, Дом был старый, без фундамента, вросший в землю. Во время голода 1933 года, люди пухли и умирали от голода. Отец успел заготовить сено и корма корове, картошку и овощи. Он осенью съездил в Ленинград, побывал в гостях у своих сестёр, и обменял там, в торгсине две золотые монеты, которые сохранились с дореволюционных времен. Отец привез мешок муки крупы и кое-что ещё.

Менять в своём городе он побоялся. Того, кто менял золото на продукты, потом забирали в милицию, чтобы добровольно сдавали золото государству. Просидев, там неделю-две, человек отдавал всё, что у него есть. Мама смешивала муку с отрубями и картошкой, пекла хлеб, и таким образом наша семья пережила это трудное время.

Когда мне было три года, а Мане шесть, отец и мама ушли на базар, Маня закрыла за ними дверь на крючок. Мы играли, кто-то постучал в дверь. Маня вышла в коридор спросила:

– Кто там?

Мужской голос за дверью ответил:

– Дети откройте, ваш папа прислал меня с базара взять кое-что.

В нашем доме постоянно были люди, знакомые и не знакомые, клиенты отца. Маня откинула крючок и впустила незнакомого мужика.

Он сразу направился к шкафу, открыл дверцы, и стал забирать вещи. Мы стояли сзади и смотрели, как он забрал мамино и папино зимнее пальто, костюмы, рубашки и платья. Он набрал огромный ворох одежды, и сказал:

– Какие хорошие дети, теперь закройте за мной дверь.

Вернувшимся с базара отцу и маме Маня рассказала, что приходил незнакомый мужик, и когда родители поняли, что нас обворовали, мама воскликнула:

– Слава богу, что он не убил детей.

На следующий день отец пошёл в милицию, где ему сказали:

– Скажите, кто обворовал, мы заберём ваши вещи.

Соседи узнали, что нас обворовали, пришёл сосед Рухамин, который жил напротив, и был клиентом отца. Он рассказал, что видел воскресенье утром, около нашего дома вертелся мужик, и что если не изменяет ему память, это был Федор, который когда-то ему рубил сарай, и живет он где-то в деревне километров пятнадцать от города.

Другой клиент отца Зельдин, придя заготовить пару, оказалось, что знал Фёдора, что, по его мнению, этот мужик не чист на руку, и сказал, приблизительно с какой он деревни. На следующий день, отпросившись на работе, отец тайно от мамы один отправился в деревню.

В деревне, узнав, где дом Федора, зашёл в дом, и тут же около дверей на полатях увидел свои вещи. Отец сказал, что прибыл из милиции, уточнить здесь ли его вещи. Или по-хорошему возвращает вещи, то милиция приедет и заберёт. Федор удивился и испугался, каким образом его так быстро вычислили. Он побежал, достал лошадь, и к вечеру привезли все вещи. Мама ругала отца, на чем свет стоит, как он только мог из-за этих тряпок, так рисковать жизнью.

– Это чудо, что, Ты, остался живым, пойти одному в бандитскую деревню забирать краденое. Ругала отца мама.

В 1935 году отец начал строить новый дом. Он вечерами бегал по всему городу, поймать его было невозможно. За вечер его можно было увидеть в нескольких местах города. Сам он кроме своей работы не мог забить гвоздя, на каждую мелочь нужно было нанимать людей, нужны были доски, рамы двери, гвозди, плотники, столяры. Он сдружился с лесничим Даниленко, шил ему обувь для всей его многодетной семьи, а он привозил брёвна. Даниленко жил у подножья Замковой горы, у него был огромный фруктовый сад, и он по старой дружбе, ещё много лет, когда созревали фрукты, приглашал нас в гости. В саду была огромная старая груша, на которой каждый год созревали крупные груши, сладкие как мёд.

В 1939 году мы переехали жить в новый дом. Новый дом, на кирпичном фундаменте, пятистенка, стоял высоко, с большими окнами. В столовой было большое итальянское окно, как мечтала мама.

Это было не то, что старый дом, с маленькими окнами, покрашенными в синий цвет, вросший в землю (Во время войны новый дом сожгли немцы, а старый остался).

Во время строительства всё и сбережения и зарплата вкладывалось в стройку, родители влезли в долги. У родителей нельзя было выпросить ни на конфеты, ни на мороженное. В то время как сверстники, бегали в киоск, и покупали мороженное и всевозможные сладости. В этом году у нас появилась сестричка Верочка. Родители экономили, на чём только могли. Иногда мама посылала в магазин купить сто грамм печенья для Верочки, если по дороге одно съедал, то дома получал выговор. Мама говорила:

– Сыночек, ведь ты уже у нас большой, у нас дома есть что кушать, а на деликатесы денег у нас нет. Верочка не будет есть хлеб с маслом. Вот рассчитаемся с долгами, тогда будем покупать печенье и конфеты.

Осенью 1939 года началась Польская война. Отца призвали в армию. Мама осталась с нами, тремя малышами. Отец, как предчувствовал, и заготовил дрова, сено корове, картошку. Перед самым призывом закололи поросёнка. В этом году были сильные морозы, в садах вымерзли многие неустойчивые к морозам фруктовые деревья. Дом был ещё не обжитый, и тепло быстро выветривалось. В передней части дома в бочке замерзала вода, приходилось топором прорубать прорубь. Чтобы приготовить корм скоту и еду, мама топила русскую печь в шубе и валенках.

Два раза в день приходилось топить галанку. Из-за сильных морозов в школе отменили занятия (в этом году я пошёл в первый класс), мама занималась хозяйством, а мы весь день сидели, прижавшись спиной к печке, нянчились с Верочкой. Вечерами сидели у раскрытой дверцы галанки, смотрели, как горят с потрескиванием дрова, на раскалённые угли, от которых шёл жар, и вспоминали, а где же наш папка. Или мама нам читала сказки, или рассказывала про своё детство, и разные, истории. Спать ложились в холодную кровать, а утром не хотелось вылезать из-под тёплого одеяла.

На новый год мама принесла ёлку, нашли сохранившийся крест, и елку установили. Наделали бумажных игрушек, раскрасили, у нас было несколько стеклянных шариков и звезда. На ветки набросали ватки, прикрепили маленькие свечи, а под ёлкой поставили деда мороза из ваты и много ваты, в виде снега. Мамы дома не было, пришли Манины подруги, зажгли свечи на ёлке.

Одна снежинка, кусочек ватки упала на свечу, загорелась, упала на вату, под ёлкой, вата загорелась, загорелись бумажные игрушки, вся ёлка вспыхнула. Мане было лет одиннадцать, она с подругами стали бегать в переднюю, часть дома, и кто чем мог, чугунками, горшками, набирать в бочке воду, заливали ёлку. Когда вернулась мама, ёлка валялась обгорелая, а весь пол был залит водой. Мама посмотрела и сказала:

– Слава богу, что не сожгли дом.

Отец служил в Польше, в городе Картуз-Берёза, играл в духовом оркестре. Писал часто письма, иногда присылал небольшие посылки с пачками махорки, которую мама обменивала на продукты.

Без отца справляться с хозяйством было трудно, мне было восемь лет, я у мамы был главным помощником. После школы я с мамой отправлялся за водой к колодцу. На деревянные санки ставили выварку, из оцинкованного железа, Колодец был с полкилометра от нашего дома. В выварку входило четыре ведра воды. Мама тащила санки, а я сзади шёл и держал выварку, чтобы она не опрокинулась. Выварка накрывалась крышкой, пока доезжали до дома, больше полведра выплёскивалось. Как минимум за водой нужно было ходить два раза. Перчатки мои намокали, и замерзали, делаясь, как деревянные.

Дома выварку по крыльцу нужно было затащить в дом, и там опрокинуть в бочку. Мне худющему не хватало сил поднимать выварку, и я старался со всех сил помочь маме. Мама говорила:

– Сыночек, когда, Ты, уже станешь большим, и будешь сильным и хорошим помощником? Каждый раз, как идти за водой приходилось брать папин сапожный молоток, и отбивать лёд и сосульки от санок.

Проблему воды в это время пробовали решать, затаскивая в дом, и забивать снегом все вёдра и чугуны. Из ведра снега получалось четверть ведра воды. Снег всю ночь стоял в доме, а утром мама оттаявший снег ставила в печку. В то время как мы занимались хозяйством, Маня нянчилась с Верочкой и делала уроки.

Обычно ежедневное снабжение дома водой всегда лежало на плечах отца. Если он шёл за водой утром, то шёл один, чтобы не будить меня. Он брал длинную верёвку, на конце которой была цепь метра два с собачкой, и три ведра. У колодца, который был метров двадцать глубины, каждый цеплял свою верёвку. Натаскав воду, отец на коромысло вешал верёвку и цеплял два ведра воды, третье ведро нёс в руке. По дороге он несколько раз останавливался, ведро ставил на землю, разворачивал коромысло на другое плечо, брал ведро в другую руку и шёл дальше. Чтобы бочку заполнить, нужно было сбегать за водой три раза.

Если отец брал меня с собой, то я нес верёвку, у колодца стоял с верёвкой ждал, пока отец придёт с пустыми вёдрами. Особенно большая очередь скапливалась у колодца летом, когда нужно было поливать огороды, и не было дождей. Мы приносили сразу шесть ведер, когда подходила наша очередь, отец сразу наливал все вёдра, и начинал относить по три ведра. Я оставался с верёвкой, караулил вёдра и новую очередь. Я смотрел, как люди крутили барабан, в то время как ведро полное с водой поднималось вверх, пустое опускалось вниз. Железные ручки барабана, руками людей были отполированы так, что блестели как зеркало. Когда отец делал последний заход, я тащился вслед за ним с верёвкой на плече.

Во дворе под крышей стояли две большие бочки, куда скапливалась дождевая вода, Это частично решало проблему полива, и когда мама затевала стирку. Она целый день стояла у корыта и тёрла каждую вещь о стиральную доску. Когда начинала полоскать бельё, и не хватало воды, она кричала отцу:

– Исроел лэйф нох васер (Израиль беги за водой).

Отцу приходилось бросать работу в самый ответственный момент, когда втачивал перед в голенище, и бежать за водой.

В то время, когда отец был на Польской войне, все эти проблемы с водой приходилось решать мне с мамой. Мама говорила, что если бы не я, её главный помощник, она бы не смогла перезимовать эту зиму. В столовой был погреб, каждый день я доставал два ведра картошки. Мама в большом чугуне, утром, в русской печи варила картошку, толкла, добавляла несколько горстей мякины и отрубей, поросёнку готовила корм, и пойло корове.

Два раза в день выносили корм в сарай. Поросёнок, услышав стук засова, начинал хрюкать и метаться в своём закутке. Он не давал вывалить картошку в деревянный желоб, у него не было терпения, хрюкал, тыкался мордой, и сразу набрасывался на еду. Корова была выдержана. Она спокойно стояла и смотрела, как открывали дверцы её загородки, как выливали ей в деревянную кадку пойло, и когда выходили, и закрывали дверцы, только тогда корова подходила к кадке.

Зимой появились беженцы из Польши. Все они в нашем городе были проездом, и местные евреи приглашали пожить у них несколько дней. Мама тоже взяла на несколько дней пожить у нас двух молодых парней, ешиве бохрим (учеников религиозной школы). Они бежали из Варшавы, занятой немцами, рассказывали, что евреев во всём ограничивают, выгоняют с работы, заставляют нашивать на одежду жёлтые звёзды, бьют витрины и грабят еврейские магазины, открыто избивают на улице, особенно учеников ешивы, срезают им пейсы. Могут даже убить, полиция не препятствует этим ужасным бандитским действиям.

Они говорили только на идиш, и мама подробно расспрашивала их, и только ахала, и качала головой. На следующий день мама отварила картошку, нажарила большую сковороду сала с луком, отрезала по куску хлеба, и поставила им на завтрак. Ешиботники стали подозрительно смотреть на сковороду, и спросили у мамы:

– Вос из дос? Дос из хазир? (Что это такое? Это поросёнок?).

Мама ответила, что да.

– Мир дос эсен ныт (мы это не едим).

Тогда мама налила им по кружке молока, и они позавтракали. На следующий день мама, как обычно сварила картошку, нажарила сало с луком, сделала пюре, вывернула в чугунок сковороду, и вспомнила, что гости не едят свинину. Что делать, начать снова варить картошку? Времени у неё не было. Она выбрала все шкварки из чугунка, и поставила перед ними по тарелке пюре. Ешиботники позавтракали и спросили у мамы:

– Вос из дос фар оза гишмаке бульбе? Вос фара шмалц? Мистаме гендисе? (Очень вкусная картошка, что это за жир? Наверно гусиный?).

– Гендисе, гендисе (гусиный, гусиный).

Ответила мама.

К концу зимы демобилизовался отец, он сразу впрягся в работу. Меня освободили от работ по дому, а мама стала заставлять больше внимания уделять учёбе. Вспоминая довоенное время, мне кажется, что это был самый счастливый период моей жизни. Я утром просыпался, когда мама и папа были дома, утреннее солнце светило в окно спальни. На душе было радостно, была какая-то надежда, что сегодня должно произойти что-то необыкновенное. Я радовался праздникам советским и еврейским, радовался гостям или тому, что пойдём с родителями в гости. Радовался всем событиям в нашей семье. А особенно, что вся наша семья вместе, родители и близкие, которых я очень любил.

Послевоенный период

Летом 1945 года мы вернулись жить в город Мстиславль. Отец рвался в родной город, где дом наш сожгли немцы. В Мстиславле прошло его детство, где было много у него друзей и знакомых, где были похоронены его родители и близкие, и он слышать не хотел, чтобы жить где-то в другом городе. Перед демобилизацией его начальник, друг, однофамилец майор Минькин предлагал поехать жить в Харьков, помочь устроиться, первое время пожить у него, всё равно всю семью его расстреляли немцы, а квартира сохранилась. Но отец не согласился.

В Мстиславле, небольшом районном городишке, где кроме кирпичного заводика, льняной фабрики, МТС и спирт завода, не было ни какой промышленности. Новый дом сгорел, и полгорода было сожжено, всех близких и родственников расстреляли. Сразу после войны можно было поселиться жить в любом другом городе, в Киеве, Одессе, все ровно в Мстиславле у нас ничего не было. Но, отец хотел жить только в родном городе. Это было недальновидное решение, после окончания школы вся молодёжь уезжала из города учиться дальше, и работать.

Мы сняли квартиру у одной одинокой женщины, которая пережила оккупацию, и рассказывала истории, как расстреливали евреев, которые жили по соседству. Как на её глазах полицай, следивший за работой военнопленных, выхватил у одного из них лопату, и раскроил ему голову.

Отец устроился работать снова в сапожную артель, ему, как участнику ВОВ, имевшему много наград, и как старейшему работнику артели, предложили стать председателем. В армии он был заведующим сапожной и портняжной мастерской, но не имел никаких дел с финансами, там все были солдатами. Он никогда не имел дело с бухгалтерией.

Став председателем, ему положили оклад. Он должен был принимать заказы, принимать деньги согласно прейскуранту, выписывать квитанции, выдавать заказы. Заготовщика в артели не было, отец заготавливал сам, за отдельную плату, которую брал себе и выписывал квитанции. В это время был в стране экономический подъём, дела шли отлично, был огромный спрос на обувь. Товар, который отец прислал в посылках и привёз с собой из Германии, ушёл по высокой цене. Отец умудрялся доставать левый товар, сапожники шили обувь, и шла бойкая торговля обувью.

Из Ленинграда приехал Нохем, потерявший ногу на войне, сын маминой троюродной сестры, расстрелянной немцами. Он сдал нам в аренду добротный дом матери, с двумя большими сараями, фруктовым садом, и пятнадцатью сотками огорода. Родители купили корову, завели поросёнка, посадили огород. Родители копили деньги, чтобы купить свой дом. Они не привыкли жить на съёмной квартире и платить арендную плату.

Отец приблизительно год проработал председателем артели. Из райкома прислали нового председателя, коммуниста, который не имел никакого отношение к сапожным делам, райкому партии нужно было найти место и устроить своего человека. Новый председатель, как только стал принимать дела, сразу обнаружил огромную недостачу. Квитанции были выписаны, а денег не было. Никаких объяснений слушать не хотел. Он пригрозил отцу, что если он немедленно не покроет недостачу, то он дело передаёт в прокуратуру. Деваться было некуда, родители из накопленных денег на покупку дома, покрыли недостачу.

Но новый председатель этим не удовлетворился, и сказал отцу, что он брал общественные деньги, и за это должен понести наказание, и грозился все квитанции передать в прокуратуру.

Над нашей семьёй повис топор. Мама предложила в воскресенье пригласить его с женой на обед, рассчитывая, что сможет его разжалобить. Председатель охотно принял приглашение. Мама подготовила шикарный обед, председатель пришел с женой, во время обеда выпил бутылку водки, хорошо пообедал, и когда мама стала просить его замять это дело, он выпивший с угрозой сказал, что это очень серьёзное дело, и он должен подумать, как поступить.

На следующее воскресенье снова устроили обед, председатель хорошо выпил и пообедал. Мама решила поговорить с его женой, думая, что женщина женщину поймёт лучше. Но его жена резко оборвала маму и сказала, что она в дела мужа не вмешивается. Теперь каждое воскресенье у нас устраивались обеды, заведующий приходил с женой, напивался, а чтобы закрыть дело, говорил, что он еще не решил, как поступить.

На последнем обеде мама стала просить заведующего закрыть дело, не выдержала и расплакалась. Плача она его умоляла:

– Ну, зачем, Вам, нужно сажать моего мужа в тюрьму, деньги недостачу мы уже внесли. Мы простые честные люди. Вы же понимаете, что он по своему непониманию писал эти бумажки за свою работу. И зачем ему нужно было соглашаться быть председателем, сидел бы и строчил на машине свои заготовки.

Председатель сжалился над мамой, открыл кожаный планшет, какие выдавали офицерам на фронте, достал квитанции, порвал их и отдал маме, и ушёл со своей женой. Мама ещё долго сидела и плакала, и никак не могла успокоиться, держа в руке порванные квитанции.

Летом 1947 года, мои родители накопили 25 тысяч рублей и купили старенький дом, и сразу появилось множество проблем. При первом дожде мы бегали по дому с вёдрами, тазиками и чугунками, крыша протекала, как решето. Нужно было перекрывать крышу, строить сарай, заборы и проч. Но зато у нас был свой дом, с огородом четырнадцать соток, и несколько фруктовых деревьев. Постепенно за несколько лет, отец обшил снаружи дом тёсом, отремонтировал крыльцо, покрасил, и наш дом стал выглядеть не хуже других.

Дом мы купили своевременно, через три месяца была денежная реформа. Деньги меняли 1:10.

От наших 25 000 рублей осталось бы 2 500 рублей, и мои родители уже никогда не смогли бы купить свой дом. У людей благодаря денежной реформе, пропало огромное количество денег.

У нас же по счастливой случайности, не пропало ничего. В предпоследний день за последние пятьдесят рублей мы с Маней пошли и сфотографировались. До последнего дня люди не знали, в какой пропорции будет реформа.

Дом, который купили, располагался в престижном районе, на одной из центральных улиц, но была проблема с водой. Ближайший колодец был с полкилометра. Отец и ряд соседей обратились в горсовет. Целый год отец пробивал эту идею, и против нашего дома вырыли глубокий колодец глубиной 25 метров. Но воды там оказалось мало, и отец вставал пораньше, чтобы натаскать бочку воды.

Отец в артели в нашем захолустном городке стал зарабатывать мало, в городе появился другой заготовщик, мало стало работы дома. Надо было учить нас, я и Маня уехали учиться в Могилёв. Родители всегда были удовлетворены той жизнью. Вставали около пяти утра, прежде чем зажечь керосиновую лампу, нужно было протереть стекло, пойти в сарай принести дров, растопить русскую печь, поставить пару ведёрных чугунов в печь, приготовить корм и накормить скот, сварить еду на весь день. Два раза в день подоить корову, распределить молоко, чтобы не пропало ни одной капли. У нас были все молочные продукты свои, творог, сливочное масло. Своё было сало, колбаса, окорки. Холодильников не было. Не было электричества, газа, крана с водой, стиральной машины холодильника, деревянный туалет за сараем.

Ежедневно было столько работы, что некогда было присесть. Особенно, когда затеивалась стирка, мама целый день не отходила от корыта, а отец не успевал таскать воду. Кроме этого мама обшивала всех нас, и ещё выполняла заказы. Начиная с ранней весны до поздней осени огороды. Со всеми этими работами справлялись сами. Жизнь моих родителей в то время никак нельзя сравнить с нашей теперешней, но несмотря на тяжелый труд и безденежье, мама всегда говорила:

– Мы живём хорошо, дай бог так на следующий год.

Отец доверял маме решать основные житейские проблемы, он соглашался с ней, и не ставил свои принципы, не навязывал своего мнения. И хотя все знали, что основные вопросы решает мама, она всем говорила:

– Это должен решить мой муж.

Отец всегда был увлечён своей работой. За его покорность и уступчивость, за его качества характера не отказать в помощи, за доверчивость и простоту, у него не было врагов. Над ним подшучивали и подсмеивались, а он не злился и не обижался, посмеивался вместе с ними, за что его любили.

За неудачи и промахи он особенно не переживал, любил себя, как шло, так шло. Для мамы он был главным человеком в ее жизни, хотя они были абсолютно разные люди. Она его любила за то, что был трудолюбивый, послушный, всё тащил в дом, не обманывал её. Часто ругала отца за то, что вечерами не было его дома, уходил играть с оркестром, или бегал, искал товар, или бегал, собирал долги. Отец любил ходить в гости, и принимать гостей, вкусно покушать, красиво одеваться, посидеть в парикмахерской, чтобы его постригли, побрили, и одеколонили.

1957 год

Октябрь 1957 года, мне оставалось неделя, или две до демобилизации, Мыслями я уже был дома, и знал, что мама ждёт и не может меня дождаться. За три года казарма, аэродром и вся солдатская жизнь – осточертела, домой, домой, домой. Вдруг 15 октября получаю телеграмму: «Выезжай немедленно, мама при смерти». Оформление демобилизации, заняло четыре дня, нужно было съездить в Усть-Каменогорск, там находился штаб нашего полка. Вернуться в роту в Новосибирск, сдать оружие и пр.

Ещё четыре дня я трясся в жёстком вагоне на верхней полке. Вечером поезд прибыл в Москву, я сразу побежал к Паше (моей двоюродной сестре). Паши дома не было, она работала вторую смену. Лена её дочь сообщила, что несколько дней тому назад звонили из Мстиславля, что там умерла тётя. Я побежал на Белорусский вокзал, выехал первым поездом, всю ночь просидел, не хотелось ложиться, душу раздирала боль и отчаяние.

Зайдя в дом, я увидел Маню с младенцем на руках, неделя как выписалась из роддома. Дома также были отец и тётя Пая. Увидев меня, не говоря ни слова, все стали плакать, я тоже никак не мог сдержать слёзы. Наревевшись вволю, мне стали рассказывать все подробности смерти мамы. Я только теперь обратил внимание, отец осунувшийся, похудевший стоял в изорванной рубашке, все зеркала в доме были завешены простынями. Увидев, эту трагическую картину и всех моих близких в какой-то растерянности, ожидавших, моего приезда, я понял, что хватит болтаться по свету, надо решать проблемы нашей семьи, отца теперь одного не оставлю.

Проблема была и с Маней, сидевшая дома с двухнедельной Любой на руках. Её муж Миша, окончивший в этом году техникум в Минске, был направлен на работу куда-то в поселок на торфоразработки среди Полесских болот. Надо была думать, как Мане жить дальше, то ли ехать с Любой в посёлок Гончу к Мише, от которого не было ни духу, ни слуху, то ли оставаться дома с отцом.

Надо было решать, что делать отцу, наступили времена, что работы заготовщика совсем не было, а больше делать он ничего не умел. Мне тоже в Мстиславле делать было нечего. То были такие времена, что простую работу невозможно было найти, особенно здесь в районном городишке, где не было никакой промышленности, и даже железной дороги. По всем раскладам нам нужно было продавать дом и уезжать отсюда.

Мои родители сумели накопить небольшие деньги 6 000 рублей (приблизительно средняя зарплата составляла в то время 700-800 рублей в месяц). Отец снял деньги с книжки, разделили их на три части, и я со своей частью после Октябрьских праздников поехал искать Мишу.

Мишу я знал по маминым письмам. Маленький автобус по снежной дороге долго ехал среди бесконечных лесов. Добравшись до посёлка, разыскал Мишу. Ему, как молодому, специалисту и семейному человеку, предоставили комнату метров шестнадцать в бараке. В комнате было хорошо натоплено, я же страшно замёрз в холодном автобусе, так как поехал в туфлях и осеннем пальто.

Миша вёл холостяцкую жизнь, в поселке было много молодёжи, Миша по вечерам ходил на танцы и кино, и с моим приездом пришлось начать думать, что делать. Миша мне рассказал, что давно думал, что надо как-то забрать Маню с ребёнком сюда в Гончу, и здесь она, возможно, сможет устроиться в школе учительницей. На следующий день я ознакомился с рабочим посёлком, небольшой посёлок среди лесов и болот, и что Миша с Маней жить здесь в этой глухомани долго не будут, и придёт время, им придётся решать проблему, где жить.

Миша, пошёл на приём к директору предприятия, и тот дал новенький ЗИЛ, перевезти семью.

Кроме торфа предприятие занималось заготовкой дров. Чтобы не гнать пустую машину в Мстиславль, Миша выписал машину дров (в Мстиславле с дровами была напряжёнка).

Два дня побегав по посёлку, решив все проблемы, на загруженной дровами машине где-то после четырёх, когда начало смеркаться выехали из Гончи. На новенькой машине, втроём в кабине, где было тепло и уютно, мы выскочили на варшавское шоссе, и покатили в сторону Кричева.

Настроение у меня немного улучшилось, все складывалось, слава богу, ничего, Миша заберёт Маню, а мне нужно решить в какой город с отцом переехать жить. Когда ехал в Гончу, я два дня гостил у двоюродной сестры Мани Хазановой в Бобруйске. Она жила на съёмной квартире, и предлагала мне переехать в Бобруйск, но предупредила, что устроиться на работу тяжело. На рынке в Бобруйске я услышал, как местные евреи громко без стеснения разговаривают на идиш, а две женщины даже стояли, одна на одной стороне улицы, другая на другой, и громко орали на идиш на всю улицу. Тогда мне почему-то было стыдно за них, почему они не стесняются говорить на идиш.

Последние месяцы перед демобилизацией, я сдружился с солдатом одесситом, который меня уговаривал поехать жить в Одессу. Первое время, говорил он, поживёшь у меня, устроишься на работу, что у него там есть много интересных еврейских девчонок:

– Женим мы тебя там, и будешь, Ты, у нас одесситом.

Теперь этот вариант отпадал, ехать вместе с отцом в Одессу. Самый близкий город к нам, Могилёв или Минск, поеду туда один, устроюсь, заберу отца. Можно поехать в Ленинград, там две тётки, сестры отца, дядька – мамин брат, там тяжело с пропиской, пока я там устроюсь, сидеть у них на шее не хочется, надолго затянется переезд отца.

Началась метель, ветер усиливался, фары освещали асфальт, по которому ветром разметало снег. К утру приехали в Кричев. Дорогу на Мстиславль замело, оставшиеся, 36 километров ехать было невозможно. Шофёр отказывается ждать, пока очистят дорогу. Мы решаем, пусть шофёр продаёт дрова, а мы поездом едем до станции Ходосы, где живет Мишина мать, Вера Львовна, и тут же утренним поедом выехали.

Мы зашли в дом, в передней части дома Львовна стояла у русской печи, сразу бросилось в глаза ужасный беспорядок. В Доме стояли ведра с картошкой, кадки бочки, все набросано и накидано. На столе стояли тарелки с недоеденной пищей, чугунки, куски хлеба. Львовна и Блюма ходили в рваных валенках, и грязных замасленных фуфайках. Пол был грязный не крашенный давно не мытый. В другой комнате ходил Лёвка, в кирзовых сапогах, что-то бурчал, грозил и показывал кулаки.

Миша, зайдя в дом, не поздоровавшись, с порога стал кричать на Львовну и на Блюму, что в доме грязь и беспорядок. Он стал пинать ногами вёдра, кадки, стукнул ногой печку так, что обвалилась штукатурка. Миша ходил по дому, и устраивал разгон, я стоял у порога и переживал, у меня было столько тяжёлых нерешённых проблем, а скандал, что Миша затеял, был неуместен. Я подумал: «Миша сгоняет злость за то, что я его вытащил из Гончи, и у него нет никакого желания ехать забирать Маню».

Наблюдать дальше за скандалом я больше не мог, я вышел из дома, и отправился пешком в Мстиславль. Я слышал, как выскочила из дома Львовна и Миша, кричали мне вслед, чтобы вернулся, но я, никого не хотел видеть и слышать. Обида и боль за сложившуюся ситуацию, заставляла меня думать, как жить дальше. Идя по наметённым сугробам (двадцать км от Ходос до Мстиславля) в туфлях и осеннем пальто, кутаясь от порывов ветра, я решил, теперь будем жить вместе отец, Маня и Люба. Буду работать, буду Любу воспитывать, никто нам не нужен, проживём.

На следующий день расчистили дорогу. Приехал Миша. Как потом выяснилось, Мише было неудобно передо мной за беспорядок, который был у них в доме. Стали готовить Маню к отъезду. Я переживал, как они доберутся до Гончи зимой, с двухмесячной Любой. Решили, поедут поездом до Бобруйска, А там созвонятся и за ними пришлют машину.

Теперь нужно было думать, куда уезжать жить. Отец особенно не рвался ехать, он прожил всю жизнь в Мстиславле, это были с детства его родные места, здесь он всех знал, и его все знали, да и побаивался, как сложится у него жизнь, в этом возрасте, в другом месте. Я же ни в коем случае не хотел оставаться в Мстиславле и оставлять отца одного.

Бежица

За год до смерти мама побывала в Бежице, где жила её давняя подруга и землячка Геня Дымент. Бежица маме понравилась, В Бежице ещё проживало несколько земляков из Татарска, местечка, где родилась мама. В Бежице она встретила Исаия, в молодости они были в одной компании. Исай в то время работал на БМЗ. начальником копрового цеха. Мама рассказала Исаию, что есть сын, который окончил машиностроительный техникум, и после демобилизации хотели бы переехать жить в Бежицу. Исайя поддержал её инициативу, и пообещал помочь устроить на работу.

Мама мне писала письма, где было много надежды и желания переехать жить в Бежицу. Она писала, что Бежица тихий, уютный городок, много заводов, есть институт, где можно продолжить учёбу. Она хотела бы жить в этом городе, и есть люди, которые помогут устроиться на работу. Теперь, желание мамы стало для меня напутствием, она так долго ждала меня, хотела и надеялась, чтобы жить рядом, я не мог не считаться с её желанием, Я решил обязательно съездить, посмотреть, что это за Бежица.

Отец нашёл квартирантов, молодая еврейская пара, он юрист направлен на работу в Мстиславль родом из Костюкович, она учительница из Бобруйска. Жена юриста, худенькая брюнетка, симпатичная, очень энергичная. Сразу, как меня увидела, заявила, что должна меня познакомить с сестрой мужа, Худенькая блондинка, красавица, только окончила десять классов, хозяйка рукодельница и пр. она побежала на почту вызывать, чтобы она немедленно приехала.

Отец привёл мужика с пилой «Дружба», распилил все дрова, и двор был завален колодками.

Я рубил и складывал дрова в сарай, чтобы нашим квартирантам было чем зимой топить печи, а учительница бегала каждый день на почту, вызывала золовку. Видя, как я колю дрова, она всё больше и больше горела желанием познакомить меня. С дровами разделался, и собирался ехать, учительница уговаривала подождать приезда золовки. Я установил: до Нового года не приедет, уезжаю. Золовка не приехала, я уехал в Бежицу. Когда через год, приезжал с отцом в Мстиславль продавать дом, учительница очень сожалела, золовка приезжала, жила у них два месяца, но было уже поздно.

Я остановился у Дыментов, эту семью я хорошо знал, младший сын Лева, был моим приятелем и сверстником. Жили Дыменты в стесненных условиях, занимали полдома, Давид и Геня ютились в маленькой комнатке, а ещё в двух комнатах жил сын Захар с семьёй. Приняли меня хорошо, самое трудное, негде было меня положить спать. Стелили на полу в комнатке, утром заставляли завтракать, и требовали, чтобы обязательно приходил обедать. Я бегал по отделам кадров заводов, везде были огромные очереди. Невозможно было найти работу на рабочей сетке. Об инженерно-технической работе и думать было нечего.

Несколько дней прожил у Дыментов, стало ясно, что без блата устроиться на работу не смогу. И однажды вечером, вместе с Геней отправились в гости к Исаю. Исай жил на втором этаже, в шикарной трехкомнатной квартире (по понятиям того времени), в новом доме. Приняли меня очень приветливо. У Исайи было два сына, старший был студент БИТМ, младший – ученик восьмого класса. У второй жены Исайи была дочь Ада, лет двадцати четырёх, которая окончила БИТМ, и работала инженером-конструктором на БМЗ.

Мы пили чай с тортом, Ада мне рассказывала, как она работает инженером-конструктором, что участвует в разработке нового проекта. Ада, светленькая, нормальная девчонка была в этот вечер оживлённая, много рассказывала, вела себя достойно. Когда пошёл разговор, где остановился, и выяснилось, что сплю на полу, Адина мама предложила пожить у них. Пока студент на каникулах, и уехал в гости к тётке под Москву. Ада пошла вместе со мной, проводить Геню домой, и потам мы отправились в кино. Вернулись поздно, и эту ночь я нормально спал на кровати.

Исайя взялся помочь найти работу, звонил знакомым, я продолжал бегать по заводам. Больше всего времени торчал в отделе кадров БМЗ. Начальник отдела, которому я, по-видимому, надоел, предложил обрубщиком в литейный цех, я согласился. Когда вечером, рассказал Исайе, что меня берут обрубщиком, он засмеялся, и сказал, что ни в коем случае. Каждый вечер я общался с Адой, она покупала билеты в кино и на концерты, а её мамаша меня подкармливала. Какое-то чувство мне подсказывало, и по её поведению было видно, что ни с кем она ещё не дружила, и что в жизни она кислая и вялая.

Тем временем Исайя, никак не мог устроить меня на БМЗ. Он договорился, со своим давним приятелем, главным инженером завода Строммашина, и меня приняли инженером-конструктором в отдел главного конструктора с окладом 880 рублей в месяц. Я не ожидал такого поворота с устройством на работу, две недели проболтался и уже подумывал возвращаться домой.

Приехал старший сын, Исайи, и я перешёл жить на квартиру к Лембрикову в конце Орловской улице. В тёмной спальне стояло две койки, на одной спал студент второго курса БИТМа, другая койка была моя. Я всю ночь не мог спать. Старик Лембриков, всю ночь напролет стонал на идиш: – Ой я умираю, мне очень плохо, спасите меня, это мой последний день, помогите мне, позовите врача, где это скорая помощь.

Я прислушивался к этим стонам, и душа у меня замирала. Пробовал вставать, чтобы сбегать вызвать скорую помощь, но мне говорили ничего не надо, иди, ложись. Студент спал, как убитый, он не понимал идиш, и только похрапывал.

Как только я устроился на работу, тут же позвонил отцу, чтобы приезжал. Отец приехал сразу и быстро окунулся в еврейскую среду Бежицы. Проблемы с работой у него не было. Его сразу взяли заготовщиком в Капремонт к Хайкину. Я попросил отца подыскать другую квартиру, жить я здесь не мог. Отец пожил со мной несколько дней, успел познакомиться с Раисой Яковлевной, невесткой Лембрикова, и мы перебрались на квартиру к Гадасиным, которую нашёл отец, где спали в столовой на двуспальной кровати.

Отец лучше меня понимал, что такая жизнь на квартире не устраивает ни меня, ни его. Я за десять лет, как уехал из дома, привык болтаться по общежитиям и квартирам, и особенно не задумывался о своей судьбе. Отца такая жизнь абсолютно не устраивала, он не был к такой жизни приспособлен. Ему нужна была женщина, которая за ним следила, а он занимался бы своим любимым делом заготовками. Если мы переехали сюда жить, нужно устраивать свою жизнь, а как? Денег у нас не было, за наши скудные зарплаты дом не купишь. Манина жизнь так же не устроена, и мы понимали, в перспективе нам придётся думать, как ей помочь.

Отца сразу стали атаковать, знакомить с женщинами, вдовами, оставшимися после войны без мужей. У каждого знакомого была родственница, знакомая соседка, с которой хотели познакомить отца. В свои пятьдесят четыре года, он молодо выглядел, был крепким, как мужчина. Когда он шёл знакомиться, он старался взять с собой меня:

– Пойдём со мной, меня настойчиво просили зайти тут к одной дамочке.

Мне всегда было неприятно, когда он ходил знакомиться, но я понимал, что ему нужно найти человека, с которым он смог бы прожить остаток своей жизни.

Каждый раз, когда уходили из гостей, отец спрашивал меня:

– Ну, вос гифелн дыр ды вайбеле (ну как понравилась тебе эта женщина).

Мне никто не нравился, и я говорил, что не знаю, решай сам.

– Я вижу, что она тебе не понравилась.

Говорил он мне. Иногда после работы говорил:

– Кум акуктон, додерт фран агуте мейделе (пойдём, посмотрим, тут есть хорошая девочка).

Мы ходили, куда нас приглашали познакомиться с еврейскими девушками, но у меня никакого не было желания жениться, так просто, походить, на танцы, в кино, подружить, побаловаться, но не более.

Мила

Я продолжал встречаться с Адой, и мы договорились, что в субботу пойдём на танцы во дворец культуры БМЗ, Ада сказала, возьмёт билеты. Ента, тёща Сёмы Рабиновича была мамина землячка из Татарска, специально приходила со мной познакомиться, и просила зайти к ним в гости. Как раз выдался свободный вечер, и я отправился к Рабиновичам. Попив чай, Сёма мне сказал:

– Хочешь, я познакомлю тебя с красивой девочкой, живёт она здесь по соседству.

Жена стала спрашивать, куда он хочет меня вести. Узнав, что к Серпикам, она сказала, что бесполезно, у Милы есть жених, и она вот-вот должна выйти замуж.

Я понял, что шансы мои невелики, однако Сёма настаивал сходить. Мы отправились. Милы дома не было. Мы посидели, поговорили, и я увидел на пианино фотографию, на которой Мила выглядела очень эффектно, и мне очень понравилась. На следующий день вечером, я снова побежал к Рабиновичу, чтобы он снова повел меня к Серпикам. Мила, как раз была дома вместе со своей подругой Бертой. Рабинович меня оставил и ушёл, вскоре ушла Берта, а я с Милой пошли в кино. После кино сидели у неё на крыльце, и в этот же вечер начали целоваться.

В следующий вечер отправились на танцы во дворец БМЗ. Естественно я от Милы не отходил ни на шаг, и вдруг появилась Ада вместе со студентом, сыном Исайи. Я видел, как поблескивали глаза Ады, когда она увидела меня с Милой. Ситуация для меня была неприятная, и я стал просить Милу в самый разгар танцев уйти. Мила к моему удивлению сразу согласилась, и мы отправились к ней на крыльцо.

Мила мне здорово нравилась, симпатичная, немногословная, спокойная, не строила из себя недотрогу. Мне понравилось её отношение ко мне. Каждый вечер мы теперь были вместе. Мы пошли с ней на танцы в общежитие института. Она там сразу окунулась в студенческую среду, она была нарасхват, а я сидел и смотрел, как она танец за танцем танцует со студентами. Мне стало казаться, что она совсем про меня забыла. Я вышел на лестничную клетку покурить. Снова зашёл, Мила продолжала танцевать, не замечая меня. Я вышел, снова закурил, и решил уйти домой, злясь на самого себя, что такой с комплексами. Что вот понравилась девчонка, а я всё что-то делаю не так, и наверно я ей не нравлюсь.

Среди студентов были интересные ребята, высокие, модно одетые, с учёным видом, уверенные в себе, держались солидно. А кто я такой? Только вчера сбросил солдатскую форму, ни кола, ни двора. Неожиданно вышла Мила и спросила:

– Почему, Ты, не танцуешь, почему не приглашаешь? Ведь, Ты, мужчина смотри сколько девчонок? С появлением Милы, я тут же вся злость у меня пропала, и сказал:

– Мне никто не нужен, и танцевать хочу только с тобой.

Она взяла меня, как маленького ребенка, за руку и завела в зал. По-видимому, она поняла мой обидчивый характер, и до конца вечера мы не расставались друг с другом.

Второй случай, который меня удивил и обрадовал, произошел так. Вернулся с работы в не настроении, мне очень хотелось бежать к Миле, но у меня появилось какое-то сомнение, я стал думать, хожу каждый день, надоедаю людям. Не зря существует поговорка:

– Там, где тебя любят, ходи редко, там где не любят, вообще не появляйся.

Я решил, сделаю перерыв, нельзя быть таким назойливым. Я знал, что выбор остаётся за женщиной, и если постоянно надоедать, то может сработать обратный эффект. Должна созреть ситуация.

Я решил лечь поспать. Вдруг к моему большому удивлению, к нам в дом пришла Мила, вся запорошенная снегом, и спросила:

– Почему, ты, не пришёл. Я ведь ждала, ждала, и подумала, не случилось ли что с тобой? Я быстро оделся, и мы пошли бродить к центру, а оттуда к Миле на крыльцо, где каждый вечер сидели, пока не коченели от холода.

Моя хозяйка Гадасина, узнав, что я встречаюсь с Милой, стала меня отговаривать, она что-то, загадочное буркнула про Соню, Милину маму, и что она не советовала бы жить с ней. Что Мила несерьёзная, и в голове одни только танцульки. И как она может так, когда у неё же есть жених, встречаться с другим. Дружила, дружила, со студентом он кончил институт и сбежал от неё. Она стала говорить, что вот у неё есть знакомая девочка, красавица, врач, с высшим образованием, хорошо устроена, работает в поликлинике, серьёзная, а характер чистое золото, имеет комнату.

В дальнейшем, когда она увидела, что у нас с Милой серьёзно, и мы собираемся пожениться, моя хозяйка изменилась. Прежде всего, она сказала:

– Мазл тов (будьте счастливы).

Стала говорить, что Мила очень милая и хорошая девчонка, что она выросла у неё на глазах, и она всегда ей очень нравилась.

С неделю, каждый вечер, проводя вместе, возвращаясь из кино, Мила стала говорить, что вот в этом году, она кончает институт, и её могут направить на работу, чёрт знает куда, и до распределения ей нужно решить проблему, чтобы остаться здесь. Я со свойственной мне привычкой экспромтом, не задумываясь решать свои важные жизненные вопросы, и откликаться на просьбы других. В этот момент я был страстно увлечён Милой, она мне здорово нравилась, чувствовал себя счастливым человеком, что дружу с ней, и сказал:

– В чём проблема, выходи за меня замуж.

С этого дня отношение ко мне в доме Серпиков изменилось. Когда я приходил, меня заставляли садиться покушать, а Яков Анатольевич стал рассказывать майсы (несбываемые басни), что он может купить все, что захочет, и телевизор, и холодильник, и пр. По мнению знакомых, и у меня самого складывалось мнение, что Яков Анатольевич очень богатый человек. Размечтавшись, я считал, что мне крупно повезло, что встретил Милу. Когда много лет спустя, я спросил у Милы:

– Почему, Ты, променяла Алика Сосина на меня?

Она ответила:

– Потому, что он не был таким нахальным, как, ты, и не лез целоваться с первого вечера. Он доставал билеты, мы ходили в кино, на концерты, там покупал и угощал меня конфетами и пирожными. Не то, что, некоторые.

Я всегда был человеком слова и дела, всегда первым делом выполнял свои обещания. Но не в этом главное, главное, что Мила мне очень нравилась, и я в то время был от нее без ума. 15 февраля 1958 года, в день рождения Милы, после обеда, мы отправились вдвоём в ЗАГС. Там, мы подали заявление, нас сразу расписали, выдали свидетельство о браке. Домой мы вернулись мужем и женой. Сразу стали в доме передвигать мебель. Яков Анатольевич и Соня отдали нам свою спальню, куда мы задвинули Милину кровать. В зале двумя шкафами отгородили закуток, куда задвинули двух спальную кровать Милиных родителей. С этого дня я стал жить у тёщи, где прожил пятнадцать лет.

Единственное фото в тот день, когда мы расписались

По поводу моего выбора, отец не высказал никакого мнения, он только сказал:

– Ашейне мейделе. Зи дыр гифелен, гифелен зи и мир (Красивая девчонка. Если она тебе нравится, то нравится она и мне).

Но я видел по нём, что он рад за меня, что я определился в дальнейшей моей жизни. И ещё отец мне сказал:

– Как я хочу, чтобы, ты, был счастлив. Вот если бы жива была твоя мама, сколько было бы, у неё радости, потому, что ты женился на еврейской девочке. Она всегда мечтала увидеть тебя, именно с хорошей еврейской девчонкой.

Официально свадьбы у нас не было. Я категорически был против свадьбы. С моей стороны свадьбу нечем было справлять. А за чужой счет, это было не в моих правилах. Яков Анатольевич выдавая свою первую дочку, собирался устроить грандиозную свадьбу. К нам каждый вечер стали приходить знакомиться многочисленная родня Милы, и каждый вечер была микро свадьба. В то время как гости пили, ели, разговаривали, я с Милой забирался в пустую комнату, где страстно целовались.

К намеченному дню свадьбы Яков Анатольевич заболел, и свадьба не состоялась. И получилось, что свадьба длилась больше недели. Мои гости из Ходос, приехали несколько дней погостили и уехали.

Отец остался один жить у Гадасиных, у меня теперь не было времени к нему часто заходить.

Забрать его к себе я не мог, сам жил в примаках. Он приходил ко мне вечером, пили чай, и он уходил. Я знал, что отцу нужно жениться, вернее найти женщину, которая могла за ним ухаживать, одному ему жить трудно, но я ничего не мог сделать, и ничего не мог сказать, ведь так мало времени прошло, как умерла мама.

Однажды отец пришёл и сказал:

– Выйдем нужно поговорить.

Мы вышли на крыльцо. Он спросил меня, не буду ли я возражать, если он женится на Раисе Яковлевне, эта женщина мне подходит. Мне Раиса Яковлевна не очень нравилась, я в ней угадывал властную и напористую женщину, мне казалось, что он знакомился с более интересными женщинами. Я не стал его отговаривать, я знал, что он сам должен решить свою судьбу. Я всегда знал, что в такой ситуации, дети не должны вмешиваться. Они должны родителей поддерживать и любить. Даже если они преступники. Дети для родителей дороже всего на свете, но они ответственны, за их воспитание, кем они вырастут.

Отец меня застал врасплох. С одной стороны я не хотел, чтобы он женился, с другой стороны, у него было безвыходное положение. Я сказал отцу:

– Поступай, как знаешь, я тебе не судья, для меня главное, чтобы тебе было с ней хорошо. В конце марта у отца и Раисы Яковлевной была свадьба, он перешел к ней жить. Многие осуждали отца, что, мол, только умерла жена, поспешил жениться. Я так не думал, хотя маму очень любил, но оттуда её не вернёшь. Отца я тоже любил, я знал, что отец абсолютно не приспособлен к холостяцкой жизни, а главное было для меня, чтобы он устроил свою жизнь, и был рядом со мной. Я ему помочь ничем не мог, а другого пути, как жениться ни у него, ни у меня не было.

Раиса Яковлевна осталась с двумя маленькими детьми. Мужа призвали в армию с первых дней войны, где он погиб. Ей было двадцать семь лет, когда началась война, и все эти готы одна тянула свою семейную жизнь. Она прошла суровую жизненную школу. В то время она работала в Капремонте кладовщицей, где проворачивала гешефты (дела). Во время дела Хайкина, после ревизии, была отстранена от работы, была под следствием, внесла определённую сумму, и дело закрыли.

Отец и Раиса Яковлевна 1960 год

Встретив отца, она поняла, что это её шанс, что это человек уступчивый, нетребовательный, добрый, хороший семьянин, именно то, что ей нужно. Она будет полновластная хозяйка, сможет делать с отцом, что она захочет, что соответствует её характеру, и сумела его заинтересовать.

Раиса Яковлевна, с её мощной энергией, окружила отца исключительным вниманием, заботой и любовью. Ни я, ни Маня, никогда бы, не смогли создать отцу такие условия. Когда её младший сын Володя, окончил десять классов, и у него начались трения с отцом, Раиса тут же отправила его в Севастополь к старшему брату. Она выполняла все желания отца, таскала его в кино и театр, где он мог спокойно вздремнуть.

После Капремонта Раиса Яковлевна устроилась диспетчером в транспортный цех БМЗ, где пользовалась большой популярностью у шоферов (будучи пенсионеркой, она продолжала работать ещё двадцать лет). Она снабжала себя и Маню дровами и углём, строительными материалами, и проч. Она устраивала еврейские праздники, где готовила еврейские, традиционные блюда, для отца и нас, чтобы не забывали еврейские традиции.

Меня она никогда ни о чём не просила ничего не говорила, а действовала через отца. Он меня просил, а я перекрывал крыши рубероидом, ремонтировал сараи, заборы. Когда Раиса Яковлевна, переклеивала обои, Маня всегда ей помогала. Во время работы она говорила Мане, что она одинаково относится к своим детям и к нам. Но когда приезжали в отпуск её дети, она преображалась, и вся светилась от радости. Всякий раз, когда приезжали в отпуск её дети, они обязательно привозили отцу хороший подарок. Я думаю, что это по её наставлению.

Отец, показывая мне тот или иной привезённый подарок, говорил мне потихоньку:

– Хотя вы мне подарков не делаете, но люблю я больше тебя и Маню.

Иногда он мне совал трояк или пятёрку. Я ему говорил:

– Пап, ну зачем ты это делаешь, у меня есть деньги, я же работаю, это я тебе должен что-то подкидывать.

– Нем, унд швайг, дос их фардынт (бери и молчи, это я заработал) ты не представляешь, какое я имею удовольствие, когда я могу тебе что-то дать. А твои деньги мне не нужны, и никогда я их у тебя не возьму. Вы работаете, зарабатываете, вы молодые, вам они нужней.

Говорил отец мне.

За тридцать лет, которые мы прожили вместе в Бежице, я с отцом несколько раз ездил в Мстиславль, в Стодолище Смоленской области, где жил его дядька, он всегда брал на себя обязанности заботиться обо мне. Он решал, где мы должны остановиться, заботился, чтобы я не был голодным. Когда умер дядька, и мы на моей машине поехали в Стодолище, он знал, что для меня похороны неприятная процедура, он говорил:

– Ты, не ходи, не смотри, я всё буду делать сам.

Раиса Яковлевна ездила с отцом в Севастополь в гости к своим сыновьям. Там они отдыхали на море, до этого он море никогда не видел. Где-то в конце шестидесятых годов они были в Севастополе, отец чувствовал себя неважно, обратился в поликлинику, где обнаружили у него полипы в желудке, и сказали, что срочно нужно ложиться на операцию.

Вернувшись в Брянск, он лёг в областную больницу, попал к хирургу моему сверстнику, земляку из Мстиславля, который во время операции удалил три четверти желудка. Раиса Яковлевна, взяла отпуск, целый месяц, пока он был в больнице, спала на стульях в коридоре, ухаживала за отцом. Из Москвы пришло подтверждение, что было злокачественное образование. Врачи рекомендовали сделать контрольную операцию. Через год отец ложится снова больницу, Раиса Яковлевна, берёт отпуск, и снова месяц спит на стульях в коридоре больницы.

Отец и Раиса Яковлевна 1980 год

Операция выявляет, что всё хорошо метастазов нет. Шов не заживает, полгода отец ходит на перевязки в поликлинику, оказалось, забыли вытащить дренаж. Отец ложится в больницу, Раиса Яковлевна снова две недели спит на стульях в коридоре. Отец очень привязывается к ней, он без неё не может быть ни одного дня. Все житейские проблемы решает она. Она готовит пищу, занимается уборкой, каждую пятницу, приводит отца к нам, купает его. У него одна проблема не болеть.

Почти каждый день, возвращаясь с работы, проходил мимо его дома, и заходил к нему, отец меня ждал. Если я один-два дня не заходил, то встречал его встревоженные глаза. Так было удобно, или специально, чтобы оставлять наедине меня с отцом. Раиса Яковлевна постоянно работала во вторую смену. По его заказу, она ежедневно тушила картошку в русской печи. Отец знал, что я люблю это блюдо. С моим приходом, отец брал ухват, доставал чугунок с картошкой, накладывал в тарелку, и был очень доволен, что захожу и кушаю у него.

Так, я прожил рядом с отцом, с того времени, как переехали жить в Бежицу около тридцати двух лет, до тех пор, пока я не надумал ехать в Израиль. Я знал, что отец со мной не поедет. Если он поедет, то только вместе с Раисой Яковлевной. Для меня вопрос бросать отца был самым тяжёлым. Раиса Яковлевна, ухватилась мёртвой хваткой за идею, если мы уедем, оставить отцу нашу трехкомнатную квартиру. По какой причине, не знаю, но отец поддерживал меня ехать в Израиль. Может быть, для моей поддержки, или действительно, был не против поехать, или под нажимом Раисы, чтобы ухватить квартиру, говорил:

– Если бы я был моложе, я бы тоже поехал.

Нам повезло, заместителем председателя райисполкома был бывший сосед, отец товарища Вовы, который подписал нам заявление, приписать отца и Раису Яковлевну в нашу трехкомнатную квартиру, со всеми удобствами, второй этаж. Раису Яковлевну можно понять. Прожив всю жизнь в тёмной четвертушке отцовского дома, с постоянной проблемой дров и угля, с русской печкой, без газа, с туалетом во дворе метров за сорок. Вдруг трехкомнатная квартира, в престижном районе со всеми удобствами. Я считаю, что Раиса Яковлевна заслужила, чтобы именно ей нужно было передать квартиру. Тридцать два года она смотрела за моим отцом, он жил при ней, как у бога за пазухой. Она постоянно снабжала Маню дровами и углём, представляла каждый год нам погреб, для хранения картошки капусты и другие всевозможные просьбы.

Особенно я боялся последнего дня, когда нужно будет прощаться с отцом. 12 августа 1990 года. Мы уезжали в 16 часов, поездом Москва-Бухарест. Часов в одиннадцать я зашел к отцу. Ему в то время было восемьдесят семь лет, выглядел он стариком, маленьким, щупленьким, в роговых очках с большими увеличительными стеклами, несмотря на множество старческих болезней, вообще был ещё крепким, с хорошей памятью, сам себя обслуживал, каждый день гулял с палочкой по двору.

Встретил он меня как обычно с радостью, что я к нему зашёл. Я стал ему говорить, что сегодня вечером уезжаю жить в Израиль, что буду часто писать письма, и когда там устроюсь, заберу его и Раису Яковлевну в Израиль. Он стал мне говорить, что всё будет хорошо, что я нигде не пропаду, что я человек трудолюбивый, с пониманием дела, могу выполнять любую работу. Что осуществляется моя мечта, и что я еду жить в свою страну, и если бы он был моложе, он обязательно тоже поехал бы.

Я смотрел ему, в чуть покрасневшие глаза, через увеличительные стёкла, понимал, что он меня успокаивает, и не видел в них никакой тревоги. Он не понимает, что мы видимся, возможно, в последний раз. Комок подкатывался мне к горлу, я чувствовал, что я сейчас не выдержу и разревусь. Он не понимает, а сказать это ему не могу. Я быстро расцеловал отца, слёзы уже заливали глаза. Я выскочил на улицу, и только здесь дал волю своим чувствам. Я ревел так, что, задыхался, он не понимает, не понимает, что это было наше последнее свидание, что я уезжаю в совершенно другую страну, враждебную, где нет даже дипломатических отношений.

Раиса Яковлевна выскочила вслед за мной, она мне что-то говорила, успокаивала, а передо мной стояли глаза отца, он не понимает, что происходит, что мы видимая в последний раз.

Я сел у Зины на крыльце, плакал навзрыд, никак не мог успокоиться. Раиса Яковлевна сбегала, принесла мне воды, затем сбегала за какой-то таблеткой, а я сидел и ревел. Стоило мне вспомнить глаза отца, и новый приступ начинал душить меня. Я ещё долго сидел у Зины на крыльце, Раиса Яковлевна не отходила от меня. С распухшими, красными глазами, я не мог ни вернуться к отцу, чтобы его не расстраивать, ни пойти домой, чтобы не видели мою слабость.

Часа в два начали собираться родственники, друзья, знакомые, соседи провожать нас. Пришли автобусы, мы погрузили багаж. Ни отца, ни Раисы Яковлевны не было. Один отец придти не мог, а Раиса Яковлевна, я знал, как только отъедут автобусы, захватит квартиру и тут же переселится.

Так оно и было, как мне потом рассказывали. Может быть, оно и лучше, что отца не было, я бы мог снова на его глазах разреветься, и расстроить его.

В моей благоустроенной трехкомнатной квартире, со всеми удобствами, отцу долго панствовать не пришлось. На октябрьские праздники, он шел по квартире, опёрся о дверь, дверь открылась, он упал, и сломал шейку головки бедра. С этого дня он был прикован к постели, советские врачи, узнав, что ему восемьдесят восьмой год, отказались что-либо предпринимать. Если бы не этот несчастный случай, отец, как минимум мог прожить ещё лет пять.

Промучившись полгода, с острыми болями, 5 мая 1991 года он скончался в возрасте восьмидесяти восьми лет. Раиса Яковлевна на могиле отца, установила гранитный памятник с оградой, вместе они прожили тридцать три года. Каждый раз, когда я бываю в Брянске, первым делом я иду на кладбище к отцу. Он всегда был мне дорог, всегда я его любил и жалел. Он никогда не был преуспевающим, но был честным, доброжелательным, трудолюбивым, по мере своей возможности старался сделать всё, что мог для меня и моей сестры. Он прожил свою жизнь так, как было определено судьбой, достойно со своими радостями и переживаниями.

Можно постоять у его могилы, мысленно пообщаться с ним, вспомнить прошедшие времена, когда у нас была возможность быть вместе, видеть, разговаривать и любить друг друга.

65 лет               75 лет             85 лет

Два раза в год в день смерти отца и матери, я зажигаю свечу. По еврейскому библейскому повествованию, человек жив, пока в нем теплится душа. Когда душа покидает тело усопшего, она первые дни находится рядом, наблюдает за отношением родных и близких. Затем взлетает к небесам к Всевышнему, просить у него за то самое дорогое, что у него осталось на земле, за своих детей, здоровья и благополучия. Каждый год в день смерти, она возвращается с небес посмотреть, что здесь творится на земле. Пламя свечи, как мотыльку, как маяк, указывает место, и привлекает душу, чтобы она не заблудилась. Я беру молитвенник и иду синагогу, читать кадиш. Я читаю, кадиш, написанный русскими буквами ивритские слова. Я чувствую, что душа отца или мамы находится рядом, и радуется, наблюдает за мной, что сын их не забывает, и продолжает их любить.

Я читаю, кадиш вместе с молящимися, и хором повторяем, аминь, аминь, аминь. Удовлетворённая увиденным душа снова взлетает к небесам к Всевышнему, становится в очередь просителей. Даже если всё это и не так, я уверен на сто процентов, что если бы мои родители видели, как я их почитаю, они бы радовались и гордились мной.

Четвертым ребенком была тетя Циля (1905-1982), она уехала в Ленинград, девчонкой в 1925 г. вышла замуж за Илью Задова. Всю жизнь она проработала в торговле. Она работала продавщицей в крупных и небольших магазинах, была лотошницей. Стояла зимой и летом с лотком на рынке, но зато всегда имела живую копейку, и основные деньги зарабатывала она, и как говорится: «штаны в семье носила она». Илья был тихим болезненным, работал на заводе и полностью подчинялся тете Циле. Вместе с двумя дочками Валей 1933 года рождения и Белкой 1938 года, они почти всю жизнь прожили в комнате 22 кв. м. на первом этаже, Фонтанка, 103. В комнате постоянно горел свет, так как даже днем в солнечный день в комнате было полутемно. Во время войны Илья был на фронте, а тётю Цилю полуживую с детьми вывезли из голодного Ленинграда.

В 1972 году Белка с мужем и детьми первая из наших родственников покинула Россию, выехала в Америку, а затем перетащила туда Валю с семьей, и тетю Цилю.

Пятым ребенком была тетя Сорка (1907-1941) вышла замуж за Моту сапожника, который работал в сапожной артели вместе с отцом, и был его постоянным клиентом, в нерабочее время. У них было двое детей Циля (1932-1941) и Изик (1936-1941), жили они в районе, Бод-Гас (банная улица), где в основном жила еврейская беднота города. Тетя Сорка занимала полдома, а вторую половину занимал дядька Мендл, и у них был общий длинный коридор.

Окна их квартиры выходили на улицу покрытую булыжником, по которой водовозы в больших бочках возили воду, и в городе продавали ее ведрами. От их дома начинался длинный крутой спуск в ров, где были кадочки, т. е. стояли бетонные кольца, где видно было, как из-под земли бьют ключи. Где-то на высоте одного метра от дна в бетонном кольце была сделана дыра, из которой вытекал ручей. Водовозы ведром, закрепленным на шесте, черпали воду и заливали в бочку. Они с годами так научились ездить, что с крутой горы они пустые съезжали галопом, и медленно лошади тянули полные бочки с водой в гору.

Вода в кадочках была чистая, как слеза, и сколько бы ни стояла, никогда не было никакого осадка. Те, кто не имел возможности покупать воду, ходили по воду с коромыслом, были протоптаны дорожки, а там, где гора была крутая, были прорыты ступени. Стоило зимой только поскользнуться на ступеньках, и спускайся снова набирать воду.

Когда мы жили в старом доме, и мама затевала стирку, то отцу приходилось несколько раз бегать в кадочки за водой. Зимой вода в кадочках никогда не замерзала, водовозы возили воду на санях, вода выплескивалась из бочек, и гора превращалась в каток, и мы на коньках с ветерком спускались вниз.

Город Мстиславль один из древнейших городов древней Руси. Когда учился в школе, у нашей учительницы Зои Владимировны была книга «История города Мстиславля», издания в 1911 году, где писалось, что первое упоминание в летописях о Мстиславле относится к 970 году н. э. Москва – 1198 году. В городе имеются много исторических памятников: Замковая гора, окруженная глубоким рвом, Троицкая гора, где сохранились остатки княжеского двора, и где проживал знаменитый князь Мстиславльский. В городе и его окрестностях множество церквей и монастырей, и в городе по сей день, стоит огромный польский костел.

В старом доме мы жили через улицу от тети Сорки, и часто ходили, друг к другу в гости. Циля была худенькая, черненькая, тихая, послушная и исполнительная девочка, мы вместе игрались. Изик все время подбирался к группке (плита рядом с русской печкой), вытаскивал древесные угли и грыз, все руки, и лицо постоянно были измазаны углем. Его оттаскивали, мыли лицо и руки, и только стоило отвлечься, как он снова оказывался около группки. Мама говорила, что у него не хватает каких-то элементов в организме.

Когда началась финская война, Моту призвали в армию. Зимой 1939 года Сорка получила извещение, что Мота погиб на фронте. Сорка осталась с двумя маленькими детьми без средств к существованию. То мизерное пособие за убитого мужа, для жизни не хватало, делать, как только быть домохозяйкой, она ничего не могла.

Горсовет учел ее бедственное положение, и в компенсацию за убитого мужа, ей дали будку в парке торговать квасом и мороженым. Открытие сезона, было на праздник Первого Мая, и вся наша мишпоха (родственники) собрались около будки. Тетя Сорка была в новом платье и белом фартуке, красивой косынкой подобрала волосы, и выглядела красавицей. Все родственники наперебой давали советы, как нужно торговать. Сорка говорила, что всю ночь сегодня не спала.

Мужики затащили бочку, с квасом, поставили на специальную подставку, и вкрутили большой медный кран, затащили ведра с мороженым. Сорка расставила все по своим местам, проверила механизм мойки стаканов и приступила к работе.

Мы радовались за Сорку, и были первыми ее покупателями, мы с удовольствием пили розовый, сладковато-кисловатый квас, и лизали мороженое, которое держали за две кругленькие вафли.

Вначале Сорка торговала себе в убыток, у нее не хватало денег рассчитаться за квас и мороженое, и когда мы прибегали к будке, она боялась налить бесплатно стакан кваса. Затем она торговать научилась, завешивала окошко в будке, выливала в бочку одно-два ведра воды, и уменьшала порцию мороженого, и дело пошло.

До войны большую часть населения города составляли евреи, численностью около десяти тысяч человек. Во рву под Троицкой горой немцы заставили вырыть большие ямы.

В тот день, 15 октября 1941 года, когда расстреливали евреев, Изик приболел и капризничал. Бабушка Бася теперь жила у Сорки, так как из всех ее детей в эти тревожные дни оставалась в Мстиславле только Сорка с детьми. Пришел полицай и стал выгонять всех на улицу.

Бабушка и Сорка стали объяснять, что больной ребенок, полицай стал орать и всех выталкивать из дома. Сорка, потеплей, одела Изика, взяла на руки, когда все вышли, повесила замок на дверь, ключ положила в карман. Когда они вышли, на крыльце уже стоял Мендл с женой Сорой, Вниз по улице мимо их дома гнали толпу евреев, Мендл с женой, Сорка с Изиком на руках и бабушка Бася за руку с внучкой Цилей влились в толпу, и пошли спускаться на расстрел, по булыжной мостовой в ров.

Шестым ребенком была Маша (1909-1927), которая с отличием окончила школу и окончила первый курс Смоленского медицинского института. Бабушка рассказывала, что Маша была самая красивая, самая умная и самая хорошая из всех детей. Мама вышла замуж за отца в 1927 году, и знала Машу мало, но она ее видела и говорила, что Маша была девчонка удивительной красоты. Летом Машу укусила за лицо сибирская муха, лицо у нее распухло, и что только врачи не делали, спасти ее не смогли. Когда родилась моя сестра, ей дали имя по тетке Маша.

Седьмым ребенком была Фрейда (1912-1985), девчонкой восемнадцать лет уехала в Ленинград к сестре Циле, чтобы там работать. Там Фрейда вышла замуж за электромонтера Лизбанова Фиму. У них была комната в коммунальной квартире на Васильевском острове.

Когда я с мамой был в Ленинграде, мне было три года, Фима подарил нам синюю лампочку, что в те времена было большой редкостью. Дома эту лампочку использовали в медицинских целях, когда она перегорела, она стала одной из моих игрушек. Когда мы жили в старом доме, Фрейда приезжала из душного Ленинграда в Мстиславль на дачу, (город был окружен лесами, и чистейшими реками и озерами) и останавливалась у нас. Старый дом был её родительским домом, и достался моему отцу, по наследству, поэтому Фрейда приезжала полноправной хозяйкой. Когда мы переехали в новый дом, Фрейда со своими девочками продолжала останавливаться у нас.

Лариса и Галя дочки Фрейды, были самые святые дети, и мы все в доме должны были ходить на цыпочках и не дышать. Фрейда в молодости была вспыльчивая, несдержанная, но добрая и щедрая. Маму она уважала за мудрость, доброту, и умение с ней ладить.

Фиму призвали в армию на второй день войны, было одно письмо с Ленинградского фронта. На все запросы после войны приходил ответ: «Лизбанов Ефим пропал без вести». Из блокадного Ленинграда вывезли детей полуживыми, Лариса попала в один детский дом, а Галя в другой в городе Омске. Фрейду вывезли в Куйбышев на Волге. Когда она немножко ожила, отыскала детей, переехала в Омск, и бегала из одного детского дома в другой.

Вернувшись в Ленинград, Фрейда писала нам письма, что ей очень трудно без мужа, без профессии, с двумя маленькими детьми. Мама посылала по возможности в Ленинград деньги и продуктовые посылки. Мама это делала без ведома отца, она писала Фрейде, что пока не улучшится её материальное положение, пускай, привезет к нам одну из девочек, что у нас она будет и накормлена, и одета.

Летом 1946 года, Фрейда приехала к нам со старшей дочерью Ларисой, побыла несколько дней, оставила Ларису и уехала. Ларисе было восемь лет, она была дикая, молчаливая, худенькая, ко всем относилась с недоверием, кушала за двоих. Покушать у нас в то время было что, у нас была корова, держали поросенка, и во дворе бегало больше двадцати курей. Мама меня предупредила, чтобы я не смел, обижать Ларису, она и так много пережила: и голод, и детский дом, и нет у неё отца. Ларису я не обижал, относился к ней с жалостью, помогал решать задачи, заступался за неё.

Мама стала замечать, что под матрасом, где спала Лариса, на печке, в коридоре, и ещё в укромных местах, стала находить спрятанные куски хлеба. Мама собрала плесенные и подсохшие куски хлеба, позвала Ларису и сказала:

– Зачем ты прячешь хлеб, если захочется кушать, открой шкафчик, бери хлеб, бери молоко, яйца, сало, бери всё, сколько тебе захочется, только не нужно украдкой, и не нужно прятать.

Лариса стояла напряженная, сжав кулаки, опустила голову и смотрела в пол не сказав ни слова. Сколько мама не пыталась разговаривать с ней по-хорошему, она сразу принимала позу провинившегося ребенка, ожидающего самого сурового наказания, не говоря ни слова, и не отвечая ни на один вопрос.

Мама продолжала находить, куски хлеба, припрятанные красивые лоскутки материала, пуговицы. Припрятанным Лариса не пользовалась, мама говорила, что это осталось у неё от детдома, и что не нужно её трогать, постепенно она привыкнет, поймет и перестанет это делать, а хлеб я отдам курам.

Так продолжалось около полугода, затем Лариса стала более общительная, стала лучше учиться. К концу года она стала совсем своя, у неё появились подруги, она уже не боялась спрашивать и просить, что ей нужно, подружилась с мамой.

На следующий год летом приехала Фрейда, сразу бросилась к Ларисе, и они начали плакать. Фрейда привезла из Ленинграда деликатесы, и стала пичкать Ларису. Потом Фрейда стала говорить:

– Ой, Лариса, какая ты худая, тебя наверно тут не кормили, и плохо с тобой обращались, какая я дура, бросила своего ребёнка на произвол судьбы.

Мама стала говорить Фрейде, чтобы она оставила Ларису ещё на год, что она только стала к нам привыкать, что ей в Ленинграде будет легче прожить, и пр. Фрейда на маму открыла такой рот, как будто мама хочет отнять у неё, её родного ребенка. Три дня Фрейда с Ларисой не разлучались ни на один момент, и уехали в Ленинград. Я думал, что мама обидится. После их отъезда она сказала:

– Я её понимаю, дети должны жить с родителями, и в горести и в радости. Я сама своих детей никогда никому не отдала бы.

Мамина доброта не пропала даром, впоследствии, когда я приезжал в Ленинград, Фрейда и Лариса принимали меня, как самого дорогого гостя. Лариса для меня устраивала обеды, и обижалась, что я останавливаюсь не у неё, а у Мотика Горловского.

В настоящее время Лариса, Галя и Белла проживают в городе Денвер США.

15 марта 2001 года. Самуил Минькин

Кириат Хаим. Израиль.

Проверено: 11 мая 2008 год.


К началу страницы К оглавлению номера

Всего понравилось:0
Всего посещений: 1965




Convert this page - http://berkovich-zametki.com/2010/Zametki/Nomer12/Minkin1.php - to PDF file

Комментарии:

Павел Лембриков
Los Angeles, CA, USA - at 2019-04-11 00:53:55 EDT
Дед Израиль после войны стал хорошим сапожником, делал хорошую обувь, ремни и ремешки для часов.
Елена
Починок , Россия - at 2017-08-02 01:30:35 EDT
Огромное Вам спасибо за то, что вы все это ПОМНИТЕ и даете возможность НЕ ЗАБЫВАТЬ всем нам. Здоровья Вам и Вашим близким.
Юрий Валкин
Ульяновск, Россия - at 2011-01-23 11:51:11 EDT
А вот Валкины - это где в Хиславичах?
winex@inbox.ru