©"Заметки по еврейской истории"
ноябрь  2010 года

Шуламит Шалит

 

«С гордостью носил звание еврея!»

Историк-востоковед Иосиф Амусин (1910-1984)

(К 100-летию со дня рождения)

Иосиф Давидович Амусин родился 29 ноября 1910 года. 29 ноября 1947 года считается днём открытия кумранских рукописей. 29 ноября 2007 года весь учёный мир отмечал 60-летие этого праздника.

А 100-летний юбилей крупнейшего историка-востоковеда, библеиста и кумрановеда И. Амусина мы отмечаем в дни, когда все средства массовой информации облетело потрясающее известие:

В октябре 2010 года Израильское Управление по охране древностей сообщило, что оно открывает, вместе с Google, новый проект: электронную библиотеку древнейших свитков Иудейской пустыни, которая теперь будет доступна всем пользователям всемирной сети. В течение пяти лет будут опубликованы 900 рукописей, включающих 30 тысяч фрагментов…

Вот до какого события должен был дожить именно он, Амусин! Но «времена не выбирают»…

Фрагмент одной из кумранских рукописей

Никто и никогда не мог бы сказать про Иосифа Амусина, что ему знакомы чувства неуверенности и страха. Почему же в свою записную книжку, далекую от чужого глаза, он выписывает именно это стихотворение М. Лермонтова:

 

Гляжу на будущность с боязнью,

Гляжу на прошлое с тоской

И, как преступник перед казнью,

Ищу кругом души родной,

Придёт ли вестник избавленья

Открыть мне жизни назначенье,

Цель упований и страстей,

Поведать – что мне бог готовил,

Зачем так горько прекословил

Надеждам юности моей?

У Лермонтова в конце стоит точка. Амусин поставил вопросительный знак, словно обращая мысли поэта к себе лично, к своей судьбе. Записи относятся к 1935-1936 годам, значит, ему 25, и он студент исторического факультета Ленинградского государственного университета. А глядит он «на будущность с боязнью» и «на прошлое с тоской» потому, что уже много изведано и пережито: рано оставив дом и семью, почти мальчишкой, приехал в Ленинград, голодал и холодал, работал грузчиком, чернорабочим, а еще через два года за участие в молодежном «сионистском» кружке загремел в края отдаленные, проведя в заключении и ссылке лучшие годы – почти всю юность…

И еще одна «личная» запись в дневнике, неожиданная уже тем, что Амусин вообще не ведет в нем разговоров «от себя», хорошо понимая, в какое время и где он живет, не записывает своих мыслей – только цитаты на разных языках и списки книг для чтения.

«Весь жуткий «фокус» жизни, все ее дикие выкрутасы заключаются в том, что Достоевскому после каторги в батальоне пришлось самому наносить подневольные удары шпицрутенов. Это – после эшафота, после проникновенного прозрения кошмарной сути палача, наблюденного на каторге. Неужели действительно в каждом человеке имеются зародышевые свойства палача?»

Вопросы нравственного толка будут занимать Амусина всю жизнь и приведенная запись, возможно, первое тому свидетельство.

Иосиф Давидович Амусин – выдающийся советский историк древнего Ближнего Востока, автор книг «Находки у Мертвого моря», «Рукописи Мертвого моря», «Кумранская община», а судьба его – редчайший случай, когда советский учёный-историк, при том, что со второй половины 50-х годов прошлого века открыто занимался почти исключительно еврейской темой, не только пользовался авторитетом и уважением в научном мире, но и приобрёл широчайшую популярность у читающей публики.

Иоэль Вейнберг, автор 4-томного сочинения «Введение в Танах»[1], пишет об Амусине так: «Он всю жизнь занимался только тем, что считал интересным и важным для себя и, следовательно, нужным и необходимым для человека, для науки. Человек широчайших интересов, которого до боли волновали острейшие проблемы социально-политической жизни мира и страны, которого увлекали и занимали различные вопросы и аспекты всемирной истории, который с напряжённым интересом следил за литературным процессом,... в своей научной деятельности «ограничил» себя одной областью – историей древних евреев, библеистикой и кумрановедением»[2].

Нынешней молодежи все труднее объяснить, в какой стране мы жили и в какую эпоху. Сегодня кажется дикостью положение, при котором не изучение и сопоставление фактов рождает теорию, а когда под неё, уже готовую, политически и идеологически ангажированную, подбираются и подгоняются факты. Когда держать в доме старый букварь, если он был с еврейскими буквами, считалось в глазах немногих геройством, а для осторожного большинства верхом глупости и неосмотрительности.

Для Амусина же еврейская стихия – буква, слово, речь, песня, история, литература – была живой материей, буднями существования. Он жил в этой стихии и дышал ею. В воспоминаниях Надежды Яковлевны Мандельштам, в главе «Бессарабская линейка» (речь об Ахматовой) есть такая фраза: «Анна Андреевна хорошо знает и любит Ветхий Завет и охотно обсуждает всякие тонкости с Амусиным, великим знатоком, которого я к ней привела».

Не только история, но и язык иврит стали, по счастливому совпадению, сферой будней не только для Амусина, но и для его родственников – Льва (Арье) Вильскера и его жены Гиты Глускиной (Амусин был женат на ее сестре Лии). Свободное занятие древнееврейским языком, когда он официально давно уже был запрещён, явилось одним нескончаемым праздником – и духа их и душ. Погружаясь в старинные рукописи, написанные на иврите, а порою на арамейском языках, ученые евреи оказывались в мире, для окружающих – отжившем, чужеродном, диком, а для них – не только понятном, но и прекрасном и благоуханном. Так они жили и творили, найдя каждый свою нишу, но и делясь своими открытиями в области языка и литературы друг с другом. Только Лия, сестра Гиты Глускиной и жена Амусина, из всех четверых осталась верна избранной в юности теме античности.

Горестно думать, что из своих неполных семидесяти четырёх лет жизни только последние двадцать четыре Амусин работал в полную силу, так, как учёный его уровня и должен работать. На что же ушла молодость? Иоэль Вейнберг пишет: «Трагедия такой жизни, помимо лишений и страданий, состоит в невозможности или лишь в ограниченной возможности реализовать себя...»

Он видит в подобной судьбе учёного (а ведь мы скажем, что судьба Амусина по сравнению с другими была более чем счастливой!) беспощадный «приговор обществу, государству, столь преступно распоряжавшемуся своими творческими силами!»

Даже став известным и популярным – благодаря своим книгам и многочисленным публикациям в журналах и сборниках, лекциям, собиравшим и «физиков» и «лириков», Иосиф Давидович Амусин как человек – со своей, отдельной биографией, был и остался мало знакомым широкой публике.

Для русского слуха фамилия Амусин была вполне благозвучной. Кто мог предположить, что «Амусин» происходит от имени библейского пророка Амóса. Амос на иврите пишется с буквой «айн». Любопытно, а есть ли упоминание о ленинградском учёном в израильской научной литературе или хотя бы периодике? Нашла однофамильца и земляка, известного иерусалимского литератора Марка Амусина. Его фамилию на иврите пишут не с «айном», а с «алефом». Значит, моё предположение насчёт Амоса ошибочно? Но вот нахожу газету «Давар» от 6 января 1985 года. Крупный, во всю ширину страницы, заголовок: «Скончался И. Амусин – исследователь рукописей Мертвого моря» («Нифтар хокер ѓа-мегилот ѓа-гнузот…») – статья-некролог на смерть ленинградского учёного. «Амусин» написано через «айн», так, может, моя догадка была все-таки верной: Амусин и Амос одного корня? Но так решил автор некролога (журналист Ноах Звулуни), и это еще не доказательство. Вот если бы найти собственный автограф И. Амусина на иврите... Но возможно ли это? Жена умерла, детей не было, а весь архив остался в России. Неужели нигде не найду отгадки?..

«Не зацикливайтесь на вопросе, ответа на который не знаете, идите дальше, может, в конце прояснится вопрос и найдется ответ», – я воспользовалась этим советом мудрой Гиты Глускиной, свояченицы И. Амусина, и самое удивительное, что в один из дней, но много позднее, нашла ответ в ее же доме.

Последнюю прижизненную большую книгу-монографию «Кумранская община» (она вышла в 1983 году) Амусин посвятил своей жене, но редакция это посвящение сняла. С такой несправедливостью Иосиф Давидович решил бороться по-своему: даря экземпляры книги родным и близким друзьям, Амусин вклеивал маленькую полосочку белой бумаги со словами: «Жене и дорогому другу – Лии Менделевне Глускиной». Один из таких экземпляров оказался и в книжном шкафу Гиты, просто она давно в него не заглядывала. Беру в руки книгу и – о, чудо! – рукой Амусина на иврите написано: «Ле-Гита, Арье-Лейб вэ-Барух ѓа-якарим» (Дорогим Гите, Арье-Лейбу и Баруху). Арье-Лейб (Лев Вильскер) – муж Гиты, Барух (Борис) – их младший сын, имени старшего сына Эммануэля в посвящении нет, ибо к тому времени он уже 8 лет жил в Израиле. И дальше в посвящении: «Бэ-браха левавит у-бэ-ихуль коль тув» (От всего сердца и с лучшими пожеланиями), дата – 30 марта 1983 года, и подпись – Йосéф Амусин. Все – на иврите, а фамилия – через «айн». Собственный автограф И. Амусина это уже доказательство! Сладкий момент в работе каждого исследователя! Иосиф Амусин любил ивритское звучание своего имени и, как мне кажется, тайну своей фамилии, символически приобщавшей его к библейским временам и к местам, которые он так хорошо знал.

Иосиф Амусин с племянником жены – Эмиком (Эммануэлем) Глускиным

Известно, что в роду сестёр Глускиных и со стороны отца и со стороны матери были раввины. Иосиф такой родословной похвастать не мог, хотя родиной его был город Витебск, с которым связаны и биографии художников Иеѓуды Пэна, Марка Шагала, Семёна Юдовина, Соломона Гершова (и его Двинск был тогда в Витебской губернии), писателя Ан-ского…

Меньше всего известно о детстве Иосифа Амусина. Отец, Давид Львович, был меховщиком. Гита Глускина видела его всего один раз, перед войной, когда её сестра Лия была невестой Амусина. «Он выглядел типичным местечковым евреем, – говорит она, – только бородка у него была небольшая и аккуратно подстриженная». Мать, Эмма Моисеевна Шпиц, учительница по воспитанию детей, сегодня и профессии такой нет, запомнилась простой и очень земной женщиной. Иосифа, первенца, безумно любила, и он платил ей нежной привязанностью. Всю жизнь, что бы он ни ел, вспоминал мамины блюда и их вкус. Родители любили, разумеется, и остальных троих детей – Соню, Марка и Дору, но Иосиф был с самого детства созданием исключительным. Мне довелось познакомиться с сестрой Иосифа Дорой, переписываться с его братом Марком, общаться с племянницей Машей, двоюродным братом Иосифа – Марком и его женой Аллой Амусиными.

Иосиф и Соня Амусины. Витебск, 1917

(Фото из семейного архива Абрама (кузен Иосифа Амусина) и Аллы Амусиных

«Умный, выдержанный, спокойный, он все время читал, – Дора произносила эти слова медленно, как будто все еще продолжала изумляться. – А о его смелости и независимости мышления ходили легенды». Впрочем, даже она о его детстве могла рассказать немного: «Он ведь был на четырнадцать лет старше меня. А когда мне не исполнилось ещё и трёх, он, шестнадцатилетний, уже сидел в тюрьме».

Ну, в тюрьму мы всегда успеем попасть, а пока ещё два слова об отце. Иосиф Амусин рассказывал Гите, что его знакомство с её сестрой Лией для отца значило многое. Материально они жили неважно, но, видя незаурядные способности сына, Давид Амусин отдал его учиться в хедер, к очень образованному человеку с русской фамилией Зверев. Этот педагог не только учил мальчика ивриту, но и сумел привить ему большую любовь к еврейской литературе. Нам, читая книги Амусина и отмечая его отличное владение русским языком, трудно представить себе, что с русской классикой он знакомился первоначально в переводах на иврит.

И вот Иосиф приходит к отцу и сообщает, что его невеста – дочь раввина Глускина. Лично с главным раввином Ленинграда старший Амусин знаком не был, но очень его уважал, и тут он так разволновался, что голос у него задрожал, когда он произнёс по-еврейски: «Фар вос кумт дос мир?» (За что мне такое счастье?).

Отец умер в блокаду, в 1942 году. Иосиф находился тогда в ополчении и, когда удавалось, приносил свой паек отцу. Отец был настолько слаб, что лежавший с ним больной отнимал у него хлеб. И оба они умерли от голода. Мать дожила до 1968 года. Она говорила про любимца: «Это сын первого сорта». Иосиф очень тяжело переживал её уход.

В Ленинград Амусин приезжает в 1924 году. Один, без родителей, ему неполных 15 лет. Работает чернорабочим, учится в экономическом техникуме. Наиболее полная его биография написана Давидом Иоффе, сыном большого друга Амусина – профессора Владимира Иоффе. Давид в Израиле с 1989 года, доктор химических наук. Он писал об Амусине ещё в начале 80-х годов для ленинградского еврейского самиздата (под псевдонимом Алмойни, что на иврите означает «неизвестный»).

Впервые Иосифа Амусина, по словам брата Марка Давидовича, арестовали в 1927 году, в других источниках встречаются и 1926 и 1928 годы. Одна дата остается неизменной – осужден он был 28 сентября 1928 года. Обвинялся в сионистской деятельности. В тюрьмах и ссылках находился до 1933 года.

Вот где он по-настоящему приобщился к русской культуре, познакомившись со многими высокообразованными, интересными людьми, среди которых был и будущий академик Д.С. Лихачёв. В заключении определились взгляды на жизнь и закалился характер, основу которого составляли гуманизм и милосердие, а с другой стороны – неприятие любой формы угнетения и насилия. У него было обострённое восприятие людского горя. В семье хранилось письмо Лихачева, где тот писал, что помнит, как в камеру ввели мальчика в гольфах, будто оторвали его от игры в мяч, как он проникся к Иосифу уважением, поняв, что тот страдает за интересы своего народа и не боится отстаивать свои убеждения.

Но этот арест и заключение были только первым раундом. Однако по порядку…

Освободившись в 1933-м, Амусин оказался в Казани и долго ходил «по мукам», потому что на работу не брали. Когда же устроился где-то счетоводом, вскоре был уволен. Ему бы не перечить начальству, и он старался, но решительно отказался подписываться на заём коллективизации. И не из-за денег, а принципиально, заявив, что считает политику коллективизации неправильной. Не раз и не два смелые, часто неосторожные речи и поступки ставили его жизнь под угрозу. Но иногда отчаянный характер выручал.

Через год, когда и в Казани запретили прописывать бывших ссыльных, на вопрос паспортистки, куда же его выписывать, он как бы в шутку ответил: «К родителям, в Ленинград». Когда и Казань-то под запретом, какой там Ленинград, но девушка, по наивности, наверно, так и написала: «Ленинград»... И, неслыханное чудо, пока соседи не донесли, Иосиф спокойно жил у родителей.

Но как же не донести, да еще в 30-е то годы? И он получил предписание покинуть Ленинград в 24 часа! Экстремальные ситуации рождают иногда почти безумные идеи, не так ли? Спрятав одну бумажку в карман, Иосиф отправился прямиком в военкомат, встал на учёт и вышел с другой бумажкой: как военнообязанный, он не имеет права уезжать из города. Получается, что родную милицию как бы перехитрил. Но хитрым он никогда не был, а вот что умнее многих и честнее – это правда.

В 1935 году Иосиф поступает на исторический факультет Ленинградского Государственного университета. Факт, что после этого он идет к тогдашнему ректору Ленинградского университета Михаилу Семеновичу Лазуркину и рассказывает ему всю правду и о заключении и о своей «хитрой афере», описанной выше. Лазуркин, вынужденный отчислить студента как бывшего ссыльного, посоветовал сначала сдать первую сессию, а потом уйти из университета по собственному желанию, а вскоре помог Амусину, а затем и сыну А. Ахматовой, Льву Гумилеву, восстановиться в университете. Его педагогами стали филолог и историк античности профессор Соломон Яковлевич Лурье и историк Древнего Востока академик Василий Васильевич Струве. Иосифа в равной мере интересуют античность и русская культура.

Свой первый доклад И. Амусин сделал на тему «Пушкин и Тацит». В 1938 году всех членов кружка античной истории, и Марка Ботвинника, и Георгия Эдельгауза, и Амусина в том числе, арестовали. Вменяли им «участие в групповой террористической организации». Начался второй раунд…

Известный российский востоковед И.М. Дьяконов (1915-1999) в своей «Книге воспоминаний» (СПб, 1995) пишет: «О тюремном быте, о том, как в одиночках сидело по двадцать пять человек, а в общей камере – по сто и двести, как спящие переворачивались с боку на бок по команде, как новенького укладывали у параши (к которой стояла очередь), а ветерану давали место у окна, и о многом другом я узнал позже от Иосифа Давыдовича Амусина и других» (с. 462). Сам Амусин не оставил об этом никаких письменных свидетельств.

Марку Давидовичу после приговора Иосифу Амусину (8 лет заключения с отбыванием в режимном лагере) разрешили свидание с братом в тюрьме «Кресты». Тогда-то Марк узнал и о ложном доносе провокатора, и о вымышленной «террористической организации», и о том, что творили с ним на допросах во время следствия (били сапогами, пытали, вырывали волосы), «о следователе-истязателе Колодяжном и о прокуроре по надзору Розанове»… И Марк, так же, как и родственники «подельников» Иосифа, стал писать заявления в Прокуратуру СССР и в другие инстанции с просьбами о пересмотре дела. В декабре 1938 года он отправляется в Соликамск, потом с невероятными приключениями – в открытом грузовике, между бочками с бензином, в районный центр Ныроб, оттуда еще 36 километров до какой-то Низвы, и все это ради «двухчасового свидания в присутствии лагерной администрации» с любимым братом. Здесь уместно сказать, что в своем письме ко мне из Петербурга (март 2003) Марк трогательно пишет об Иосифе: «Я признаюсь Вам, что никогда не встречал такого расчудесного человека – высочайшей и кристальной честности и порядочности». В этом письме есть и выдержки из завещания Иосифа Амусина. Одна строчка сокращенно звучит так: «…брату моему Марку Давидовичу Амусину, самоотверженно спасавшему меня от верной гибели».

Спасение от «верной гибели» пришло неожиданно, как выразительно напишет студент И. Амусина, будущий писатель Юрий Давыдов: «Вдруг царь сместил псаря. А сменщик выпустил немножко пар. А капелькою пара был Амусин»[3]. Смысл этих коротких фраз таков: в том же декабре 1938-го, когда наркома НКВД Ежова сменил Берия, он, разумеется, в пропагандистских целях, начал «исправлять ошибки» предыдущего палача, в народе это называлось «возвратный поток», и в эту волну выпущенных на волю заключенных, к счастью, попал и Иосиф Амусин. И в том же 1939 году он вернулся в Ленинградский университет. Его перевели на свободное расписание. Он сдал экстерном несколько экзаменов за два курса и в 1940 году был уже на четвертом курсе, где и познакомился с Лией Глускиной. Вскоре они поженились.

Иосиф Амусин и Лия Глускина

В конце года Иосиф Давидович сделал доклад «Пушкин и Тацит», когда-то это была его студенческая работа, но он вернулся к ней, тема его волновала, и доклад вылился в новую, глубокую научную работу. Она была принята в Пушкинский сборник[4] и опубликована в мае 1941 года, почти одновременно с окончанием университета.

Сегодня эту интереснейшую работу И. Амусина легко найти в интернете, но после довоенной публикации ее десятилетиями не переиздавали. К 200-летнему юбилею со дня рождения А.С. Пушкина и спустя 15 лет после кончины Иосифа Амусина его брат Марк Давидович решился просить о содействии и помощи в переиздании Д.С. Лихачева, но академику шел уже 93-й год, ответа младший Амусин так и не дождался, а вскоре Лихачев скончался (1999).

Мне же посчастливилось прочесть эту работу по копии, присланной Марком лет семь назад. За почти 70 лет оригинал из довоенного сборника претерпел много пертурбаций, первая страница вся в разводах, но при усилии можно разобрать и посвящение: «Моночке (домашнее имя Марка) – дорогому брату и истинному другу. Иосиф. 15.5.41 г.»

Западный читатель может удивиться, почему, действительно, эту работу не переиздавали десятки лет. Для нас, живших при советской власти, аллюзии ясны чуть ли не с первой страницы.

Амусин пишет: «Тацит был знаком Пушкину уже в Лицее… в 1825 г. (Пушкин) принимается за создание «Бориса Годунова» и… начинает изучать «Анналы» Тацита…» Именно это заинтересовало Амусина: какое влияние оказала на Пушкина – при работе над образом русского царя Бориса Годунова – личность римского императора Тиберия в изображении его Тацитом.

Амусин пишет: «Пушкин везде стремится объективно выяснить психологически сложный образ Тиберия, в котором явные патологические признаки сочетаются с крупными государственными и административными способностями. И если Тацита интересовал главным образом патологизм Тиберия, то Пушкин стремится восстановить историческое лицо Тиберия. Что Пушкин именно так подходил к оценке личности и деятельности Тиберия, отказавшись от сгущенно-мрачного изображения Тацита, доказывает одно его крайне любопытное замечание в письме к Дельвигу от 23 июля 1825 г.: «Некто Вибий Серен, – пишет Пушкин, – по доносу своего сына, был присужден римским сенатом к заточению на каком-то безводном острове. Тиберий воспротивился сему решению, говоря, что человека, коему дарована жизнь, не должно лишать способов к поддержанию жизни. Слова, достойные ума светлого и человеколюбивого!» Это Пушкин.

Но глубокое изучение эпохи правления Тиберия, понимание творчества Тацита, наложенные на собственный горький жизненный опыт Амусина, позволяют ему парировать самому великому поэту: «Рассказ Тацита, однако, не дает абсолютно никаких оснований говорить о "гуманности" и "человеколюбии" Тиберия. Наоборот, из этого рассказа явствует, что "гуманный" поступок Тиберия был вызван только желанием сделать великодушный жест; на самом же деле весь этот отвратительный процесс, направленный против ни в чем не повинного человека, был возбужден лично Тиберием, который "не скрывал своей старой ненависти к изгнаннику Серену"». Какой же советский цензор не увидел бы тут параллели с «гуманностью» и «человеколюбием» своего "вождя народов"? Не приходится удивляться тому, что работу «Пушкин и Тацит» не переиздавали. Но в научных кругах ее знали, о ней говорили и автора поздравляли  с успехом.

Однако радость по поводу первой серьезной публикации, как и по поводу успеха одноименного доклада была короткой.

Через месяц началась война. Диплом, пишет Марк, был подписан 29 июня 1941. Уже неделю шли бои.

Иосиф Амусин сразу же записался добровольцем в ополчение. Позднее по состоянию здоровья стал санинструктором и даже окончил 2 курса мединститута, работал фельдшером в госпитале. Часть, где служил И.Д., принимала участие в боях под Гатчиной. Затем находился на третьем Белорусском фронте и закончил войну в Восточной Пруссии в звании лейтенанта медицинской службы.

Демобилизовался осенью 1945 года.

Лию, закончившую университет одновременно с мужем, направили на работу школьной учительницей в деревню Александровка, под Казань, где она станет позднее завучем и директором школы.

В 1945-50 годах И. Амусин преподавал в университете и педагогическом институте Ленинграда. В период борьбы с «космополитами» И. Амусин мужественно выступил в защиту своего учителя Соломона Лурье и был вынужден уехать в Ульяновск. В 1954 году вернулся в Ленинград и с 1960 года работал в Ленинградском отделении Института востоковедения АН СССР.

В 1997 году в Санкт-Петербурге вышла книга «Памяти Марка Наумовича Ботвинника», одного из «подельников» Иосифа, в которой неоднократно названо и имя Амусина. Сам он воспоминаний о той поре, как мы уже говорили, не оставил. В книге о Ботвиннике, прекрасном педагоге, латинисте, читаю: «Разговоры о тюрьме и лагере, когда встречались Амусин, Эдельгауз и Ботвинник, бывали постоянно. В 60-х и 70-х годах жизнь как будто стала налаживаться. Эдельгауз стал профессором экономических наук, И.Д. Амусин стал известным востоковедом, защитил докторскую диссертацию по кумрановедению, хотя за границу, где печатались его труды, так ни разу и не был выпущен». Степень доктора исторических наук он получил по совокупности работ в 1965 году.

 

Храм Книги в Иерусалиме

Около 100 работ написал Амусин о кумранских находках. Мы, живущие в Иерусалиме, или его гости, можем запросто, в любой день, будь-то лето или зима, когда захочется, прийти в Музей Израиля, войти в Храм Книги... Я, например, попала под какой-то игривый, внезапный и не очень сильный дождик; он прошел так же внезапно, как и явился, – и купол Храма Книги заискрился на солнце. Все шли по широкой дороге и по ступеням – вверх, к Музею, а я свернула на тропку справа, к Храму, будто на встречу… с Амусиным – и увидела «его» рукописи, их можно было почти потрогать... И только он, который четверть века переводил эти безумно сложные тексты на русский, только он, единственный в мире учёный среди занимавшихся когда-либо темой Кумрана, даже взглядом не коснулся оригиналов этих папирусов, пергаментных свитков, этой меди, деревянных плошек, глиняных черепков, всевозможных денежных знаков, о которых писал с таким знанием, с такой проницательностью и увлечением.

Фрагмент кумранского свитка

Каким же образом Амусин мог серьезно заниматься рукописями, расшифровывать тексты, а не только обобщать открытое другими учеными? Как правило, все найденные в пещерах фрагменты (на коже, папирусе или черепках), в большинстве своем, на иврите, но некоторые на арамейском и греческом языках, фотографировались и включались в официальные издания многих крупных университетов и научных центров во всем мире. Иногда их публиковали даже без попытки предварительной атрибуции. Все эти фрагменты ждали своих будущих исследователей. Одним из них, с мнением которого считались и которого цитируют ученые разных стран, был Иосиф Давидович Амусин.

Откроем книгу «Находки у Мёртвого моря». Амусин начинает так:

«Случайное обстоятельство привело к величайшему в новое время открытию хранилищ древних рукописей. Они были обнаружены в пещерах пустынной местности Вади-Кумран, вблизи северо-западного побережья Мёртвого моря. В 1947 г. юноша бедуин Мухаммед эд-Диб из полукочевого племени таамире после долгих и тщетных поисков пропавшей у него козы остановился отдохнуть в тени у скалистой горы. Неожиданно он заметил в скале на уровне значительно выше человеческого роста отверстие, явно ведущее в пещеру. У юноши мелькнула мысль, что пропавшее животное могло укрыться в этой пещере. Мухаммед метнул в отверстие камень, надеясь спугнуть козу, если его догадка подтвердится. К его огорчению, козы в пещере не оказалось, но он услышал звук разбиваемой глиняной посуды. Преодолев страх, Мухаммед взобрался в пещеру и обнаружил там глиняные сосуды с кожаными свитками, покрытыми непонятными ему письменами. Это были первые древние рукописи, обнаруженные на территории Палестины».

И сноска – «Эти рукописи получили в науке условное название «кумранских» по месту их нахождения в пещерах Вади-Кумрана».

   

Кумран. В скалах видны входы в пещеры

Вот такой ясный, чёткий, почти разговорный стиль сохраняется на протяжении всего рассказа. От Амусина мы узнаем и как иерусалимский профессор Э. Сукеник[5] купил первые кувшины со свитками, и какие поистине приключенческие истории связаны с находками и в Вади-Кумране и в других местах. Многие ученые и литераторы, высоко оценивая книгу «Рукописи Мёртвого моря», особенно подчёркивали детективную сторону открытия рукописей, мастерски описанную Амусиным. Но я процитирую Давида Иоффе: «...верно, что книга Иосифа Давидовича очень увлекательна, но автору важна не детективная сторона поисков – важно, что искали. Открытие и расшифровка неизвестных литературных памятников еврейской культуры, поиски и находка подлинных писем Бар-Кохбы – вот что составляет основное содержание книг Амусина. Эти научно-популярные книги Иосифа Давидовича рассчитаны не на любого читателя, а, в основном, на того, кто интересуется еврейской историей и культурой. Только такой читатель понимает, что следует из фразы кумранской рукописи о том, что иерусалимский первосвященник посетил Кумран в Судный день (Йом-Кипур)... Пребывание первосвященника в Йом-Кипур вне стен Иерусалимского храма нельзя выдумать даже в самой безудержной фантазии – значит, это был Йом-Кипур только для кумранитов. Отсюда следует, что кумранский календарь расходился с официальным иерусалимским. Сегодня это доказано. Кумраниты жили по своему календарю».

И лекции его, и статьи интересны были для всех, кто его слышал и читал, но, как писал скончавшийся недавно в Хайфе ученый-востоковед Михаил Гельцер, многие годы друживший с Амусиным, книги его «стали воистину литературным и национальным событием для евреев СССР. В этих книгах Амусин правдиво и популярно излагал историю антиримского восстания 66-73 гг. н. э. и восстание Бар-Кохбы 132-135 гг. н. э.»[6].

Карта раскопок вдоль берега Мертвого моря

Совершенно особенное наслаждение читать Амусина, когда уже знаешь иврит и ... на земле Израиля. Мы уже упоминали сборник статей 1993 года, который после смерти автора составила его вдова Лия Глускина (1914-1991). И она не дожила до выхода этой книги в свет. Есть в сборнике небольшая, на 4,5 страницы, вместе с примечаниями, статья «К вопросу о свободных на Древнем Востоке». Написана она как реакция на замечание учёного Финли, сказавшего, что в древнееврейском языке нет понятия «свобода, свободный». Ну, допустим, мы читали бы её в России. Что сказали бы нам слова «эвед», «авдут», «хуфша», «хофеш», «херут» (ам-хофши из гимна «Ѓа-Тиква»)? То есть, Амусин извлекает все имеющиеся в Танахе бинарные понятия, подобно понятиям «свет-тьма», «день-ночь», так и эвед и хофши – раб и свободный человек, авдут-херут – рабство и свобода, а есть ещё и бен-хорим – свободный человек. Есть ещё выражение «вэ-шалахта ле-нафша» – отпусти её по воле души её, то есть, на свободу... Примеров таких не счесть. Амусин даёт перевод каждого слова, но в России они звучали, как иностранные, оторванные от твоей сущности, а тут они пропитаны соками этой земли и музыкой её молитв. Их чувствуешь и они понятны.

Из книги И. Амусина «Кумранская община»

Нелёгким был и жизненный и творческий, научный путь Амусина. Струве по чистоте своей предложил ему, как своему аспиранту, тему «Антисемитизм в Древнем Риме», но из Москвы вместо обычного письма пришла телеграмма: «Тему заменить!» И теме изменили название, и стала она звучать так: «Послание императора Клавдия александрийцам», что сути не меняло, ибо речь шла о послании императора после и по поводу антиеврейских беспорядков в Александрии, и Амусин написал работу именно так, как он хотел... Он никогда не изменял себе, своим нравственным постулатам. И так было всегда.

Мы упоминали его лекции. Иоэль Вейнберг вспоминает, что в переполненном зале Института Востоковедения далеко не все были специалистами-гебраистами, но аудитория в течение двух часов следила за изложением темы с напряжённым вниманием. Люди его слушали, как если бы сами открывали чудо! При этом не было у Амусина ни ораторского блеска, ни изысканности речи, но помните слова Надежды Мандельштам насчет «великого знатока» Библии, он и был великим знатоком, и не только Танаха, но и мировой истории, античной и еврейской литературы, он прекрасно переводил большие фрагменты из разных источников, будь они на иврите, арамейском, греческом, латыни… И о чём бы он ни говорил, его аргументация, сам ход мысли завораживали, как если бы он рассказывал о чём-то своём, личном. Давид Иоффе запомнил, как Амусин, процитировав фразу одного из римских императоров об иудеях: «Я истреблю это племя», добавил вдруг: «Но их истребить нельзя» – и провёл сравнение с Третьим рейхом.

Движение мысли – вот что самое интересное и в книгах и в лекциях Амусина. Он понимал, что значение новооткрытых документов в полной мере прояснится лишь после опубликования и исследования всего материала. Заканчивая одну книгу, но, располагая и новыми материалами, он в следующей возвращался к прежней теме, переводил новые тексты, по какому-либо одному мельчайшему факту изучал мнения десятков учёных в разных странах и спешил поделиться своими выводами с другими, дополняя впоследствии и свой рассказ.

Его книги можно прочесть, но его биография всё ещё остаётся полузакрытой. Узнаем ли мы когда-нибудь, о чём он беседовал с Надеждой Яковлевной Мандельштам, а ведь они дружили многие годы, а с Ахматовой, Лихачёвым, Домбровским? Соня Глускина вспоминала, что Александр Мень пытался говорить с Амусиным на иврите... Какой любопытный факт. Профессор С.С. Аверинцев вспомнил Амусина на конференции в Италии, посвященной Петербургу: «Кумран и вообще Judaica не имеют специально к Петербургу никакого касательства, но для моей души эти предметы навсегда связаны с памятью о незабвенном Иосифе Давидовиче Амусине, с домом на улице Орбели, где я его навещал, наслаждаясь общением с ним и запасаясь наставлениями для моих будущих трудов...»[7] Всего несколько слов, но как значительны они для нас в смысле определения личности Иосифа Давидовича таким удивительным для России советских и постсоветских времен человеком, каким был Сергей Сергеевич Аверинцев. И об их беседах нам не узнать…

Амусин Иосиф, 1983

(После смерти Лии, вдовы И. Амусина, ее сестра Соня Глускина подарила это фото близкому другу их семьи – Мэре Свердловой. Мэри сделала копии и разослала их для некрологов и друзьям, а сейчас, спустя многие годы, прислала мне оригинал этого замечательного снимка.)

Но и только читая Амусина, чувствуешь, какая это была мощная, колоритная фигура! Какой прекрасный человек! Где-то в 70-х уже годах его вызвали в КГБ и забрали записную книжку с номерами телефонов. Он обходил всех друзей и сообщал об этом. Давид Иоффе вспоминает ещё два эпизода.

Амусин лежал в больнице. Сердечные боли были такими сильными, что ему не разрешали вставать. В тот день радио сообщило о гибели троих американских космонавтов. Вошла медсестра, чтобы сделать укол, и на пороге, со шприцем в руках, сказала: «Так им и надо. Пусть горят». Амусин вскочил, как будто она его уже уколола: «Вы не медицинский работник». И тут же пошёл к дежурному врачу. «Медик, который радуется смерти ни в чём не повинных людей?! Он не позволит ей делать укол!» И не позволил.

Многие годы Седер Песах Амусины встречали в доме профессора Владимира Иоффе. Это был первый раз, когда Песах справляли без него. Только сели за стол, звонок в дверь. Амусин ушёл из больницы в пижаме. «Он не был религиозным человеком, – говорит Гита, – и вообще, как жених Леи, он мне не очень нравился, я была молодой, и мне тогда нравились только очень красивые люди. Мы, все четыре сестры, и ценили его и любили. И вот умирает наш дядя Иче Гуревич, муж сестры раввина Глускина, и мы все собрались в доме у тёти. Дети были так ассимилированы, что читать кадиш оказалось некому. И кадиш прочёл Иосиф Давидович Амусин!

Он прожил жизнь наперекор советскому времени, советскому климату, который для его творчества всегда был неблагоприятным.

Скончался Иосиф Давидович Амусин, один из великих ученых евреев с брегов Невы, в 1984 году.

Сестра раввина Глускина, тетя Леи, сказала о нем: «Аза ид! Анэмеср ид!» (Такой еврей! Настоящий еврей!).

Почти то же самое сказал о нем и его учитель, академик Василий Васильевич Струве: «Амусин с гордостью носил звание еврея!»

Примечания

[1]Вейнберг, И.П. Введение в Танах. Иерусалим-Москва. Гешарим-Мосты культуры, 2000-2005.

[2] Из вступ. статьи И. Вейнберга в книге: И.Д. Амусин. Проблемы социальной структуры обществ древнего Ближнего Востока (1 тысячелетие до н. э.) по библейским источникам. Сборник статей. – М.: Наука. Изд. фирма «Восточная литература», 1993.

[3] Давыдов Юрий. Бестселлер. Журнал «Знамя». М.1999, № 8

[4] Амусин И.Д. Пушкин и Тацит. В кн.: Пушкин. Временник Пушкинской комиссии, т. 6. М.-Л., 1941.

[5] СУКЕНИК Элиэзер Липа (1889-1953), изр. археолог, профессор и директор Музея евр. древностей. В 1947 г. сыграл важнейшую роль в приобретении первых трех свитков Мертвого моря. Первым установил их древность и опубликовал отрывки в 1948-50 (полн. изд. – посмертно в 1954 г.) Его работу продолжил сын, изр. археолог и историк, военачальник и полит. деятель Игаэл Ядин (1917-1984). Среди его научных работ – «Рукописи Иудейской пустыни» (Иер., 1957), «Масада» (Т.-А., 1967), «Храмовый свиток» (Иер., 1977).

[6] Журнал «Менора» № 25, 1984 г.

[7] С. Аверинцев. Опыт петербургской интеллигенции в советские годы – по личным впечатлениям. Новый мир, 2004. № 6.


К началу страницы К оглавлению номера

Всего понравилось:0
Всего посещений: 1413




Convert this page - http://berkovich-zametki.com/2010/Zametki/Nomer11/Shalit1.php - to PDF file

Комментарии:

Людмила
Лод, Израиль - at 2012-10-07 19:50:15 EDT
Я только недавно увлеклась историей и буквально вчера закончила читать книгу И.Д. Амусина "Находки Мертвого моря", на которую вышла совершенно случайно. Читала с большим интересом, восхищаясь языком, которым книга написана и, понимая, что в те годы советский ученый-еврей выехать в Израиль не мог, решила поискать информацию о нем.

Так я вышла на вашу статью, уважаемая Шуламит, и с большим удовольствием прочитала ваш рассказ о жизни ученого. И вспомнила, что уже читала ваши рассказы по рекомендации моего знакомого Аркадия Таля, и все они написаны очень глубоко и интересно. Большое вам спасибо за ваш труд!

Элиэзер М. Рабинович - начало
- at 2010-11-29 11:15:26 EDT
Большое спасибо г-же Шалит за статью и память. Сегодня – столетие со дня рождения Иосифа Давидовича, и всё наполнено воспоминаниями. Сзади на полке стоят его книги с теплыми надписями. Он был двоюродным братом через брак с одной из четырех двоюродных сестер Глускиных – Лией и всегда был очень близок к нашей семье. Моя память начинается, наверно, с его фигуры в военной форме в 1945 г., мне было восемь. Увидел, что я из хлеба леплю шахматные фигуры, к вечеру купил для меня шахматы.

В феврале 1959 г. я поехал на каникулы в Ленинград. Отец болел, но это был грипп, и ничто не предвещало опасности. В Питере я жил у тети – у Лии и Иосифа была небольшая комната на Васильевском острове, из которой книги вытесняли хозяев, так что гостю там спать было невозможно. (В последствии, когда они переехали в отдельную квартиру на ул. Орбели, я останавливался только у них.) В тот раз, 8-го февраля, я гулял по городу и музеям, а вечером пришел к ним на ужин. Иосиф открыл дверь и осторожно, не сразу, сообщил, что папы не стало. Он уже съездил на вокзал и купил билеты для себя и меня, и после ужина мы отправились в Москву – сестры приехали на похороны на день позже.

А вот эпизод из моего поступления в институт. 1954-й год, отец еще в ссылке, а я со своей серебряной медалью мечусь по Москве, проваливая одно собеседование за другим, потом пытаюсь поступить куда-то, сдавая экзамены на общих основаниях, и в последнюю декаду августа нахожу себя без института. Я не поверил, когда кто-то сказал, что в Министерстве высшего образования работает Центральная приемная комиссия, и она устраивает неудачливых медалистов. К пяти утра, наверно, около 24-го августа, я оказался на Трубной площади, которая была черна от толпы абитуриентов. Но комиссия принимала только медалистов и тех, кто с одной четверкой на экзаменах не попал в МГУ.

Принимает меня чиновник Добрынин. Говорит, что ничего не может для меня сделать в Москве, но может в провинции. Спрашиваю о химико-технологическом институте. «Иваново или Казань», - отвечает Добрынин. Я выбираю Иваново – ближе к Москве, - и он выписывает мне направление. «А если мне там откажут?» «Вы пошлете нам телеграмму, и мы на них нажмем.»

Еду в Иваново, встречаю еще одного медалиста-еврея из Москвы, и мы вместе входим к директору профессору Кириллову. «Что это за добрый дядя Добрынин, который к нам посылает? Нет у меня мест!» Мы посылаем телеграмму, ожидаем в гостинице, каждый день – к секретарше директра: «Нет ли чего-нибудь для нас?» Орет: «Ничего для вас нет, и незачем вам приходить!»

Дня через три получаем телеграмму от мамы и сестры: «В Иваново послана правительственная (!) телеграмма о приеме вас в институт». Едва дождавшись утра, бежим: «Нет ли чего-нибудь для нас?» Тем же крикливым тоном: «Откуда я знаю? Сидите и ждите, пока вас примет директор!» Входим и сразу видим на столе лист бумаги с грифом белым по синему: «Правительственная». Директор: «Мы получили указание принять вас сверх нормы. У нас есть места на силикатном факультете. Подавайте». Это – как в анекдоте: «Во-первых, я не брала, во-вторых, я положила». Принять нас СВЕРХ нормы, но у него ЕСТЬ места...

Вернувшись в Москву, узнаю подробности. Приехал в командировку Иосиф Амусин, остановился, как всегда, у нас, узнал историю и побежал в Министерство.

Элиэзер М. Рабинович - окончание
- at 2010-11-29 11:14:24 EDT
Вытащил нашу телеграмму из толстой пачки других, на которые никто не собирался отвечать, и пробился к председателю комиссии заместителю министра Геращенко. Тот наложил резолюцию о приеме нас в институт, и Иосиф понес телеграмму для отправки в канцелярию министра. Секретарь министра взяла ее, и – это только Иосифу могла придти в голову такая мысль – он спросил ее, нельзя поставить на ней гриф «Правительственная». Она могла это сделать, и вот в Иваново полетела правительственная телеграмма о приеме двух евреев в институт! Я проучился там два года, к тому времени отец вернулся из ссылки и вскоре был реабилитирован, и - только одно слово о его судьбе в Министерстве летом 1956 г., - и меня тут же перевели на третий курс Менделеевского института в Москве, который я закончил в 1959 г.

В 1973 г. мы подавали прошения на выезд. По разным причинам мне было нужно столько денег, сколько у меня и в помине не было. Иосиф и сестры позвали меня в Ленинград и дали недостающее. Это был прощальный визит, и Иосифа я больше не видел. Мы переписывались, писал обычно он, а Лия дописывала несколько слов. Она была профессором-эллинистом (и Иосиф начинал свою каррьеру как эллинист), и выпустила книгу о древних Дельфах. В 1980 г. мы с женой и дочерью поехали в Грецию, и я писал им из Дельф, как мне больно за них: здесь бродят толпы туристов, мало что зная об этом месте, а Иосиф и Лия его никогда не видели. Это только в Советском Союзе могло быть, что признанные специалисты мирового класса по Греции и кумранским рукописям никогда не видели ни Грецию, ни оригиналы рукописей.

В 1984 г. Иосифу стало хуже с сердцем, и Лия попросила какое-то американское лекарство. Лекарство я достал, но как переслать? Она дала мне имя профессора-историка, который собирался в Ленинград на конференцию. Я говорил с ним дважды: в первый раз получил его согласие, достал лекарство и собирался послать его из Нэшвилля (Теннесси), куда сам поехал на конференцию. Звоню оттуда профессору, а он говорит: «Я только что говорил с Ленинградом, и мне сказали, что професор Амусин умер». Я этого еще не знал. Он умер 12-го июня, в моем теперешнем возрасте: ему недоставало нескольких месяцев до 74.

Из сестер Глускиных Эстер Минц к тому времени уже умерла в Америке, а остальных мы увидели, когда стало возможным ездить в Россию. Мы поехали в 1989 г. в Москву и Ленинград, жили у Лии на ул. Орбели. Ее не стало в 1991 г. Соню я еще видел не раз в Израиле до ее смерти в Йом Киппур 1997 г., Гиту же видел всего три недели назад.

Дина Ратнер
- at 2010-11-16 14:37:26 EDT
Спасибо Шуламит Шалит за статью о Иосифе Амусине. Это Амусин вдохновил меня много лет назад на написание статьи «Теология иудаизма и христианства». Благодаря его книгам «Находки у Мертвого моря» и «Тексты Кумрана» стал очевиден переход от иудаизма к христианству. Работы ученого сделали возможным мой давнишний вывод о том, что Иуда самый любимый и понятливый ученик Христа всего лишь выполнял волю своего учителя. Сейчас об этом свидетельствует недавно найденное евангелие от Иуды. Помню, с каким трепетом, радостью и благодарностью читала книги Амусина, он мне казался чуть ли не родственником. Теперь же, прочитав статью Шуламит, думаю о том, что учёный такого уровня помогает многим в формировании ума и души. Во всяком случае аспиранты антисемитского Литературного института в Москве, которым я наряду со спец. курсом по «Психологии творческого мышления» рассказывала содержание книг Амусина, усомнились в праве быть антисемитами. Спасибо Шуламит так проникновенно написавшей о человеке, который жизнь положил на свои труды!
Абрам Миль
Москва, Россия - at 2010-11-12 02:54:47 EDT
Писать и говорить о достоинствах работ Шуламит Шалит становится, некоторым образом, банальным – столь очевидны её талант писателя, исследователя, мыслителя , неумолимого приверженца главной темы, пронизывающей все её работы. Тема эта – безграничная и трагическая роль еврейского народа в истории человечества. Статья Шуламит Шалит «С гордостью носил звание еврея!» (к 100-летию со дня рождения) историка-востоковеда Иосифа Амусина – ещё одно доказательство сказанного выше. Значение этой темы очевидно. Но, помимо чисто просветительской, она имеет ещё одно чрезвычайно важное значение (по крайней мере – для автора этого комментария). Последовательное проникновение в работы Шуламит Шалит приводит к пересмотру собственной судьбы, своих личных путей в этой жизни, к переоценке явлений и событий, определявших на долгом жизненном пути принятие тех или иных решений, к пониманию их правильности или ошибочности. Именно за это ценю и бесконечно благодарю Шуламит Шалит.
Оцуп Рудольф
Ашдод, Израиль - at 2010-11-12 01:30:49 EDT
Прекрасное научное и художественное исследование жизни выдающего еврейского ученого, выполненное Шуламит Шалит. Это еще один вклад в увековечивание памяти одного из великих евреев.
Женя Колчинская
- at 2010-11-09 00:40:44 EDT
Дорогая Шуламит!
Ваша статья об И.Д. Амусине – настоящее художественное произведение с идеальным главным героем, с его трагической судьбой, вписанной в злейшую историческую эпоху, с огромным количеством действующих лиц от Александра Сергеевича Пушкина до Сергея Сергеевича Аверинцева, с перенесением нашей страны с географической окраины в духовный центр цивилизации, и этот детективный сюжет с обнаружением и дешифровкой Кумранских рукописей, с их живой, а не выдуманной загадкой, которая и сегодня необыкновенна и притягательна для большой части человечества.
Я теперь все реже читаю художественную литературу, скорее перечитываю, но вот радость – Ваша прекрасная статья, внутренняя красота, теплота и мужество личности Амусина и его блистательное окружение, в которое – так кажется – входите и Вы.
Какая встреча в мутном потоке пошлостей нашей попкультурной жизни.
Благодарю, дорогая Шуламит, за радость общения с Вами – лирическим героем статьи, с Вашим текстом, с Вашим главным героем. Очарована И.Д. Амусиным и тем, как Вы его развернули лицом к нам. Ей Богу, стоит жить, если случаются такие взлеты и радость от встречи с пушкинской тайной свободой, и от освобождения от мелкого и случайного, что так засасывает в трясину жизни, а настоящее остается в стороне. Спасибо!

Виктор Гуревич
Россия - at 2010-11-08 11:26:33 EDT
На излете Оттепели, в середине 60-х годов, моим соседом по комнате в аспирантском общежитии был памирец Одильхан. Говоря о своем научном руководителе, профессоре Викторе Соломоновиче, или о других подобных людях, он вдруг начинал, заикаться: – Он, это… Ну как это… Ну, в общем… Мне приходилось ему помогать, – Ты хочешь сказать – еврей? Дело в том, что Одиль (искренне уважавший своего руководителя) стеснялся и считал это слово не совсем культурным, непроизносимым в «приличном обществе», и боялся меня обидеть… В таком представлении он был не одинок; в газетах того времени это слово тоже не употреблялось: в необходимых случаях писали о неких «гражданах еврейского происхождения», потому что еврейской нации, по классическому определению бывшего Народного комиссара по делам национальностей, в природе не существовало (хотя 5-й пункт в паспортах и анкетах почему-то присутствовал)…

На этом фоне иногда происходили неординарные события. Ровно 50 лет тому назад, в 1960 году, в издательстве АН СССР, тиражом 12000 экземпляров, вышла одна из первых на русском языке книга И.Д. Амусина «Рукописи Мертвого моря», объемом почти 14 печатных листов! Как мы узнаем из статьи Ш. Шалит, Иосиф Давидович тогда еще не был профессором, он только что вернулся из г. Ульяновска после изгнания (1950 год) из Ленинградского университета неугодных филологов, историков и разных прочих шведов… А до этого (точнее, еще до войны) была тюрьма, ссылка, еще тюрьма, потом война… и постоянный интерес к древнееврейской истории и культуре.

Научный подвиг Иосифа Амусина уникален: не видя «в натуре» ни разу ни одного фрагмента кумранских свитков (конечно, он был «невыездной»), он сумел по репродукциям расшифровать и прокомментировать множество текстов на разных языках: еврейском, арамейском, греческом и других.

Ш. Шалит написала об этом герое ясно, подробно и в то же время лаконично, прекрасным литературным языком, с восхищением и любовью, к которым невозможно не присоединиться. Можно только позавидовать: где взять такую глубину знаний, такой стиль?

Особо хочется отметить подчеркнутую в статье неразрывную связь трудов И. Амусина с русской культурой. Среди его друзей, российских интеллигентов (в лучшем смысле этого не очень сейчас почитаемого слова). – Анна Ахматова и Надежда Мандельштам, Д.С. Лихачев и С.С. Аверинцев. Приходится говорить об этом только потому, что иногда даже на страницы нашего многоуважаемого портала проскакивают умопомрачительные изречения о неких «ядовитых соках русской культуры», отравляющих еврейский народ…

Статья украшена информативными, со вкусом подобранными иллюстрациями. Но особенно трогает фотография семилетнего Иосифа в полувоенной форме (1917 год)...

Новых успехов Вам, Шуламит Шалит!

Лев
Израиль - at 2010-11-07 08:56:52 EDT
" Свитки Мертвого моря" в молодости читал и перечитывал, как Томаса Манна "Иосиф и его братья". Удивлялся, как напечатали книги Амусина. Спасибо за статью!!
Ирина Розенцвайг
Кирьят Ям , Израиль - at 2010-11-05 13:10:26 EDT
Только что прочла новое исследование Ш.Шалит.,Как изумительно тепло она подает материал.Такие люди, такие судьбы! Очень глубоко и интересно написано.Ещё раз вызвали во мне воспоминания о мамочке и о её рассказах о былом, упоминание об С.С. Аверинцеве , родители которого снимали когда-то , до революции, квартиру в доме моего дедушки Зусмана Моисеевича Залкинда в Крыму.Как переплетаются судьбы! Спасибо огромное, дорогая Шуламит! С глубочайшим уважением, Ирина Розенцвайг