©"Заметки по еврейской истории"
октябрь  2010 года

Сергей Белоголовцев

Дорога жизни длиною в 70 лет

(продолжение. Начало в № 9(132))

Голос бунтаря

1 сентября 1959 года произошло самое знаменательное событие в моей жизни. Я стал студентом мехмата МГУ – самого престижного вуза СССР. Казалось, случилось нечто невозможное: сын неграмотных глухонемых колхозников, в 10-летнем возрасте полностью потерявший зрение, смог на общих основаниях сдать 5 экзаменов и пройти по конкурсу. Конечно, мои родители были без ума от счастья. Они видели удивление и восторг на лицах своих грамотных соседей, которые читали и переводили им содержание моих писем с рассказами о прекрасных условиях быта и первых шагах учебы в храме науки на Ленинских горах. Как вещественные доказательства их незрячего сына они с великой гордостью демонстрировали каждому посетителю мою золотую медаль, которую я получил по окончании Саратовской школы для слепых детей, и грамоту за первое место в международном конкурсе решения шахматных задач и этюдов. Этот факт произвел особенно большое впечатление на односельчанку А.И. Предтеченскую, преподавателя литературы и русского языка Сосновской средней школы Бековского района Пензенской области, где прошло мое детство. Анастасия Ивановна поместила в районной газете «Колхозник» статью с пафосным заголовком «Это может быть только в Советской стране». Она посчитала нужным один экземпляр газеты послать в комитет комсомола МГУ.

Московский государственный университет

С первых же дней учебы на мехмате я столкнулся с великими трудностями. Ведь не было ни одного учебника по высшей математике, написанного рельефно-точечным шрифтом Брайля. Трудно было на слух воспринимать, а тем более представлять во время лекции написанное мелом на доске. С каждым днем усиливалось уныние и даже отчаяние. Это не могли не заметить и мои товарищи по группе. Преодолевая робость и стеснение, первой предложила мне помощь комсорг группы Юля Толстова. Она не только сама читала вслух и диктовала задания для записи по системе Брайля, но привлекла к шефской работе и других студентов группы. Возле меня образовался круг надежных людей: жизнерадостный Саша Воловик, рассудительный Валя Купцов, вдумчивый Виталий Федорчук, обаятельная Галя Григорова и другие ребята, которым я бесконечно благодарен по сей день. Вскоре я почувствовал себя наравне со всеми и забыл, как теперь говорят, об ограниченности своих физических возможностей. Такую поддержку я ощущал и в последующие годы. Это позволило мне не только успешно закончить МГУ, получить ученую степень кандидата физико-математических наук, но и в дальнейшем работать в качестве профессора Ивановской текстильной академии.

Вот уже 45 лет я работаю в вузе: как правило, без посторонней помощи читаю студентам лекции по высшей математике, провожу с ними практические занятия. Но, конечно, было бы просто бахвальством, если бы я не признался, что преодолевать любые трудности я мог лишь благодаря героическим усилиям моего самого любимого человека – жены Лиды, которая всегда рядом со мной начиная с 5 курса моей студенческой жизни. Лишь в последние годы атмосфера в студенческой среде, как и во всем обществе, резко изменилась. Все чаще проявляются чувства эгоизма, индивидуализма и даже меркантилизма, чуждые комсомольской молодежи середины прошлого века. Лет 10 назад я впервые оказался в неудобной ситуации. Перед одной из своих лекций я обратился к отлично успевающей студентке с просьбой помогать мне записывать на доске необходимые формулы. На сей раз я получил решительный отказ. Эта девушка пояснила мне, что такого рода работа не входит в ее обязанности. С тех пор я стараюсь быть более осмотрительным в столь деликатных вопросах. О подобной метаморфозе в мировоззрении студентов недавно поведала мне первая моя помощница Ю.Н. Толстова, ныне доктор социологических наук, профессор Университета высшей школы экономики. В одной из бесед со своими студентами Юлиана Николаевна рассказала о моем, как она полагала, уникальном случае: как студенты первого курса не оставили в беде своего незрячего товарища. Тогда ее шокировал вопрос одного из слушателей: сколько же незрячий платил своим друзьям за эту работу?

Ю.Н. Толстова

Я пишу достаточно подробно об этом, чтобы лучше представить события, связанные с «делом Лейкина», которые происходили на мехмате МГУ осенью 1961 года.

После двух лет моего обучения предстояла специализация. Я оказался в новой группе при кафедре теории вероятностей, которую в то время возглавлял всемирно известный академик А.Н. Колмогоров. В этой группе не было ни одного из моих прежних товарищей. Меня пугали новые трудности, но мои опасения были напрасными. Я и здесь с первых же дней почувствовал себя в дружном коллективе. Особенно близко я сошелся с Мишей Лейкиным, которого раньше не знал, так как первые два года он учился на отделении механики. Мы с Мишей жили на одном этаже главного здания МГУ, оба были заядлыми шахматистами, увлекались шахматной композицией, а также посещали один и тот же спецсеминар «Теоретико-вероятностные проблемы кибернетики», которым руководил профессор Р.Л. Добрушин. Здесь меня взволновала теория случайных графов, которую тогда разрабатывали венгерские математики Эрдеш и Рени. Но, к сожалению, все публикации на эту тему были на английском языке. К тому времени я неплохо воспринимал на слух общематематические тексты на немецком и английском языках, но в теории графов была своя специфика. Миша часами трудился над переводами этих текстов вместе со мной, удивляя меня своими познаниями в английском языке, которые он приобрел еще в школьные годы, учась в Ленинграде. В перерывах мы просматривали кипы газет и журналов, обсуждали текущие события, пытались уловить и все, что подразумевалось между строк. Иногда в качестве отдыха ездили с ним в театр эстрады, где в то время проходил матч-реванш по шахматам на звание чемпиона мира между Михаилом Талем и Михаилом Ботвинником. Миша был одним из инициаторов приглашения Ботвинника на мехмат МГУ. Мы с ним сидели в первом ряду аудитории 16-24, слушали доклад чемпиона мира о возможностях компьютеризации шахматной игры. С интересом следили за дискуссией по этому вопросу между Ботвинником и математиком Шура-Бура, большим специалистом в области программирования и к тому же кандидатом в мастера спорта по шахматам. Миша гордился, что он был в числе представителей спортсовета МГУ, которые ходили к ректору И.Г. Петровскому с просьбой вручить по окончании доклада М.М. Ботвиннику памятную медаль «200 лет МГУ».

Поражала широта научных интересов Миши Лейкина. Он отличался исключительной любознательностью. Его глубоко волновали сенсационные открытия в самых разнообразных областях науки. Из газет мы узнали, что в Москву прибыл итальянский профессор Петруччи, который первым в мире выращивал эмбрионы человека в искусственных условиях до более чем месячного возраста. К этим опытам очень негативно относилась католическая церковь. Миша загорелся большим желанием пригласить ученого в МГУ, возможно, подискутировать по этическим и моральным проблемам таких экспериментов. В качестве переговорщика он выбрал нашего однокурсника Винтурини – члена итальянской компартии. Они связались по телефону гостиницы, где остановился Петруччи. Профессор поблагодарил за интерес, проявленный к его работе, извинился перед студентами за то, что вынужден был отказать им по причине кратковременности его пребывания в Москве. Но, пораженный настойчивостью ребят, он в последнюю минуту изменил свое решение: ему не захотелось огорчать молодых энтузиастов науки.

На последней встрече наших однокурсников Гарри Нерсесов в беседе со мной подтвердил, что выступление Петруччи все-таки состоялось. Гарри хорошо помнит, как они с Мишей бегали по общежитию, созывая студентов на лекцию Петруччи, битком набитую аудиторию, демонстрацию на доске схем и рисунков результатов опытов. При этом произошел любопытный казус: в аудитории не нашлось указки. Тогда Петруччи через переводчика пошутил, что Советский Союз способен создавать лучшие в мире космические корабли, но сделать элементарную указку, по-видимому, не под силу великой державе.

Мы часто обсуждали с Мишей и некоторые литературные произведения. В то время большой популярностью в студенческой среде пользовался роман В.Д. Дудинцева «Не хлебом единым», в котором впервые было показано идейное и моральное разложение представителей советской номенклатуры. У нас возникла мысль пригласить автора столь крамольного произведения в общежитие МГУ и устроить диспут по теме этой книги. Миша разыскал Дудинцева в Москве, побывал у него на квартире и передал ему наше пожелание. Писатель с уважением выслушал молодого человека, но посоветовал не форсировать это мероприятие, так как у него уже были неприятности с подобным делом в одном из вузов Москвы. Он согласился бы выступить в МГУ лишь в том случае, если бы эта встреча была согласована с партийными органами МГУ. При этом Дудинцев посетовал, что в последние годы его перестали печатать, и он вынужден зарабатывать на жизнь публикациями сказок для детей.

Миша Лейкин, конечно, не был антисоветчиком в полном смысле этого слова. Он часто повторял, что большевики пришли к власти, используя средневековый принцип Никколо Макиавелли: «Цель оправдывает средства». Такая установка наших революционеров неизбежно приводила к вседозволенности и постепенному разложению верхов, а затем и более низких слоев общества. Лишь этим он объяснял варварские методы коллективизации, голодомор 1933 года, массовые репрессии, направленные против интеллигенции, военных и партийных руководителей. Кстати, этот террор не обошел стороной и моих ближайших родственников. В это время жестоко подавлялось всякое инакомыслие, поощрялось доносительство. Миша где-то раздобыл книгу Лиона Фейхтвангера «Москва 1937». Он с волнением зачитывал мне «саморазоблачения» жертв сталинизма, хорошо понимая цену таких признаний.

Миша живо интересовался историей КПСС. Однажды я услышал от него удивительный рассказ из жизни Н.К. Крупской. Летом 1960 года он отдыхал в Юрмале, где познакомился с женщиной, которая когда-то работала переводчицей у секретаря компартии Германии Вильгельма Пика. Она вспоминала, что как-то среди бумаг вождя немецких коммунистов обнаружила письмо Крупской, адресованное членам Коминтерна. В этом послании Надежда Константиновна сообщала о массовых репрессиях, направленных против старых большевиков, о своих попытках встретиться с И.В. Сталиным, к которому ее так и не допустил секретарь вождя А.Н. Поскрёбышев. Надежда Константиновна намеревалась открыто выступить на предстоящем XVIII съезде ВКП(б). Она прямо называла Сталина преступником. Переводчица слышала от Вильгельма Пика, что за такое откровение Крупская была отравлена по приказу Сталина.

С другой стороны, Миша идеализировал некоторых деятелей сталинского времени. Будучи ленинградцем, он восхищался деятельностью С.М. Кирова. Безусловным виновником гибели Сергея Мироновича он считал «вождя всех времен и народов» И.В. Сталина. Миша с упоением читал мне сборник речей Кирова, в которых тот выглядел хорошим и заботливым хозяином города, вникал во все стороны жизни и быта ленинградцев: строил новые бани для рабочих, увеличивал число трамвайных линий и т. д.

Среди деятелей начала 60-х годов Лейкину импонировал вождь кубинской революции Фидель Кастро, который не расстреливал захваченных в плен сторонников президента Батисты, старался их переубедить и привлечь на свою сторону. Ему казалось, что именно на Кубе будет построен настоящий коммунизм. Советских же руководителей партии и правительства он считал бездарными и жестокими людьми. Он часто повторял, что разоблачения культа личности, происходившие на ХХ и ХХII съездах КПСС, не приведут к коренным изменениям в СССР, так как у самого Н.С. Хрущева были руки в крови. Его возмущали выступления первого секретаря ЦК КПСС, в которых тот запугивал Запад мощью нашего ядерного оружия, испытанием 100-мегатонной водородной бомбы на Новой Земле. Оно нанесло огромный ущерб окружающей среде и привело к многочисленным человеческим жертвам. Тогда не помогла записка академика А.Д. Сахарова о вреде испытания водородной бомбы в атмосфере, которую тот направил Н.С. Хрущеву. В ответ первый секретарь партии назвал «отца» водородной бомбы «слюнтяем».

Миша с изумлением прочитал мне в газете, мягко говоря, неинтеллигентное замечание Хрущева: «Пусть теперь дрищет старая лиса Аденауэр». В это время мы всерьез опасались атомной войны. В самом деле, через год разразился между СССР и США Карибский кризис.

Среди наших однокурсников были и успевшие до поступления на мехмат послужить в рядах Советской Армии. Через этих ребят до нас доходили чудовищные слухи об испытаниях ядерного оружия, приближенных к реальным условиям, тогда проверялось воздействие взрывной волны и радиации на живую силу и технику. Полную правду с печальными последствиями таких испытаний в оренбургских степях мы узнали лишь полвека спустя из разных источников российских средств массовой информации.

В эти дни проходил ХХII съезд КПСС, на котором принималась программа построения коммунизма в СССР к 1980 году и провозглашался моральный кодекс строителей коммунизма, продолжалось разоблачение культа личности Сталина и его соратников. Запомнилось, как во время съезда Хрущев показывал пальцем на плачущего в зале К.Е. Ворошилова со словами: «Вот сидит Климент Ефремович как побитый пес!».

Наши однокурсники, как и все советские люди, по-разному относились к этим несбыточным планам. На многих внутренняя политика партии действовала удручающе. Мы опасались новых репрессий в духе сталинизма. Полгода спустя произошло ужасное событие, подтвердившее худшие опасения.

Летом 1962 года я, как всегда, отдыхал у родителей в Сосновке, где встретился со своим односельчанином Евгением Касимовым, который в то время работал преподавателем в одном из техникумов Новочеркасска. Он рассказал мне о трагических событиях, происшедших на юге России. В июне объявили забастовку рабочие Новочеркасского электровозостроительного завода, возмущенные резким повышением цен на продукты питания и одновременным понижением расценок на заводе. Как мне рассказывал Евгений, рабочие вышли на демонстрацию, несли труп кошки с транспарантом, на котором было начертано: «При Ленине жила, при Сталине сохла, при Хрущеве сдохла». Демонстрация была расстреляна, погибло много людей, а некоторые ее участники пропали без вести. Тогда об этом преступлении не сообщила ни одна газета страны.

Осенью 1961 года в общежитии МГУ нас потрясла гибель нашего однокурсника Славы Захарова, неизменного участника наших шахматных баталий. Эта трагедия могла сыграть решающую роль в «деле Лейкина». В день своего рождения он выбросился из окна шестнадцатого этажа, оставив записку: «В день своего 22-летия я понял, что моя жизнь бессмысленна».

Однажды Миша Лейкин пришел ко мне в комнату взволнованный до предела. Он достал из кармана пиджака листы машинописной бумаги и с воодушевлением стал читать стихи, в которых слышался крик души и призыв к бунту перед надвигающейся атомной катастрофой. Это была поэма «Человеческий манифест» Юрия Галанскова, одного из первых литераторов, которого осудили после отставки Хрущева. Впоследствии бунтарь погиб в результате голодовки в одном из мордовских лагерей.

Ю. Галансков

«Человеческий манифест»

 

1

Все чаще и чаще в ночной тиши

вдруг начинаю рыдать.

Ведь даже крупицу богатств души

уже невозможно отдать.

Никому не нужно:

в поисках Идиота

так намотаешься за день!

А люди идут, отработав,

туда, где деньги и дряни.

И пусть.

Сквозь людскую лавину

я пройду, непохожий, один,

как будто кусок рубина,

сверкающий между льдин.

Не-бо!

Хочу сиять я;

ночью мне разреши

на бархате черного платья

рассыпать алмазы души.

2

Министрам, вождям и газетам — не верьте!

Вставайте, лежащие ниц!

Видите, шарики атомной смерти

у мира в могилах глазниц.

Вставайте!

Вставайте!

Вставайте!

О, алая кровь бунтарства!

Идите и доломайте

гнилую тюрьму государства!

Идите по трупам пугливых

тащить для голодных людей

черные бомбы, как сливы,

на блюдища площадей.

3

Где они –

те, кто нужны,

чтобы горло пушек зажать,

чтобы вырезать язвы войны

священным ножом мятежа.

Где они?

Где они?

Где они?

Или их вовсе нет? –

Вон у станков их тени

прикованы горстью монет.

4

Человек исчез.

Ничтожный, как муха,

он еле шевелится в строчках книг.

Выйду на площадь

и городу в ухо

втисну отчаянья крик!

А потом, пистолет достав,

прижму его крепко к виску…

Не дам никому растоптать

души белоснежный лоскут.

Люди!

уйдите, не надо…

Бросьте меня утешать.

Все равно среди вашего ада

мне уже нечем дышать!

Приветствуйте Подлость и Голод!

А я, поваленный наземь,

плюю в ваш железный город,

набитый деньгами и грязью.

5

Небо! Не знаю, что делаю…

Мне бы карающий нож!

Видишь, как кто-то на белое

выплеснул черную ложь.

Видишь, как вечера тьма

жует окровавленный стяг…

И жизнь страшна, как тюрьма,

воздвигнутая на костях!

Падаю!

Падаю!

Падаю!

Вам оставляю лысеть.

Не стану питаться падалью –

как все.

Не стану кишкам на потребу

плоды на могилах срезать.

Не нужно мне вашего хлеба,

замешанного на слезах.

И падаю, и взлетаю

в полубреду,

в полусне.

И чувствую, как расцветает

человеческое

во мне.

6

Привыкли видеть,

расхаживая

вдоль улиц в свободный час,

лица, жизнью изгаженные,

такие же, как и у вас.

И вдруг, –

словно грома раскаты

и словно явление Миру Христа,

восстала

растоптанная и распятая

человеческая красота!

Это – я,

призывающий к правде и бунту,

не желающий больше служить,

рву ваши черные путы,

сотканные из лжи!

Это – я,

законом закованный,

кричу Человеческий манифест, –

И пусть мне ворон выклевывает

на мраморе тела

крест.

Я знал, что Миша неоднократно бывал на площади Маяковского, где собиралась либеральная молодежь и читались крамольные стихи. Несколько лет назад мне поведал об этом теперь уж покойный однокурсник Гера Ниц, который с Мишей бывал у памятника Маяковскому. Он лично видел, как дружинники разгоняли молодых вольнодумцев. Грубо волокли с постамента Галанскова и наносили ему побои.

В те дни в общежитии МГУ иногда возникали жаркие дискуссии по поводу текущих событий в общественной и политической жизни страны. Стихийные собрания проходили у нас в гостиной 15 этажа. Как-то раз возник спор о роли комсомола в строительстве светлого будущего. Некоторые утверждали, что ленинские принципы после XXII съезда восторжествовали и для комсомольцев открываются блестящие возможности проявить себя.

Оглядываясь назад, с этим тезисом нельзя не согласиться. Моя судьба является хорошим тому подтверждением. С другой стороны, я вспоминаю рассказ одного моего знакомого, который в начале 60-х годов учился в школе одной из кубанских станиц. Он писал сочинение на тему: «Может ли в СССР сын конюха стать министром?». Ученик на этот вопрос ответил утвердительно, но заметил, что сын министра никогда не будет конюхом. У сочинителя потом были большие неприятности в КГБ.

Во время спора в гостиной Миша Лейкин горячился. В запальчивости он назвал Н.С. Хрущева «негодяем», которого следовало бы заменить, например, на такого писателя и пацифиста, как Илья Эренбург. Масло в огонь подлил наш однокурсник Валера Дулуб. Он в запальчивости выкрикнул: «Мы строим грязный коммунизм!». Некоторых товарищей это возмутило. Они стали взывать к его комсомольской совести. Вот тут-то и произошло самое ужасное. Миша заявил, что комсомол является марионеткой КПСС, поэтому свой комсомольский билет он готов выбросить в любую минуту. Для подтверждения своих мыслей он сбегал в комнату и принес поэму Юрия Галанскова. Затаив дыхание, все слушали текст «Человеческого манифеста».

Миша знал, конечно, что в любом коллективе найдутся особенно бдительные товарищи, которые посчитают должным пресечь антисоветские настроения. В гостиной среди слушателей был наш однокурсник А. Я с ним некоторое время учился в одной группе, знал его как весельчака, балагура и активиста, но с моральными изъянами. Как-то в пьяной драке он получил ранение разбитой бутылкой и был госпитализирован на скорой помощи из нашего общежития. Я слышал, что по окончании МГУ он сделал успешную карьеру, став одним из хозяйственных руководителей дома студентов МГУ. Вот он-то, как говорил мне Миша, и стал стукачом. А. в письменной форме изложил суть происходившей тогда дискуссии. Разумеется, он доложил и о готовности Миши выбросить свой комсомольский билет. А. не забыл указать, что в гостиной присутствовали иностранные студенты. В то время власти особенно опасались, что всякое инакомыслие среди студентов МГУ может получить международный резонанс. В самом деле, там присутствовали албанцы, учившиеся на нашем курсе. Их в то время отзывали на родину в связи с резким обострением советско-албанских отношений. В гостиной были также арабские студенты, которых раздражали звучавшие здесь неодобрительные реплики и анекдоты по поводу боевой «готовности» арабских войск во время Суэцкого кризиса.

Вскоре состоялось заседание комсомольского бюро нашего потока, на котором рассматривалось «антисоветское поведение» Миши Лейкина. Туда, естественно, был вызван и виновник этого чрезвычайного происшествия. Заседанием руководил А.Г. Костюченко – представитель партбюро факультета, прикрепленный к комсомольской организации нашего потока. Мы хорошо знали Анатолия Гордеевича, так как он читал на нашем курсе лекции по функциональному анализу. Он известен как научный руководитель будущего ректора МГУ В.А. Садовничего. Костюченко выступил с предложением исключить Лейкина из комсомола. Некоторые члены бюро возражали, понимая, что за этим последует и исключение из МГУ. Вопрос был поставлен на голосование. Однако голоса разделились поровну. Костюченко стал персонально убеждать каждого члена бюро в принятии нужного решения, и он сумел склонить одного из них на свою сторону. После повторного голосования большинством голосов было все-таки принято решение: рекомендовать общему собранию потока исключить Лейкина из рядов ВЛКСМ.

Процесс исключения

Решение бюро взволновало всех студентов нашего курса. Это событие горячо обсуждалось и в перерывах между занятиями, и в общежитии зоны Б, где мы тогда жили. Многих возмущало грубое вмешательство партбюро. Некоторые намеревались дать открытый отпор такому диктату.

Общее собрание комсомольцев нашего курса проходило в большой аудитории 16-10, вместившей математиков и механиков. Здесь присутствовали и некоторые наши преподаватели: А.Г. Костюченко, Б.В. Шабат и другие. Инициативная группа предложила вести собрание Саше Мищенко – одному из самых талантливых студентов нашего курса. Он прославился, будучи еще студентом 2 курса, решением одной из труднейших проблем Хаусдорфа о метризации бикомпактов, которую 90 лет не могли решить математики. Мищенко и сейчас является одним из ведущих профессоров мехмата МГУ. Саша вел собрание демократично, давал слово и сторонникам, и противникам решения бюро. Как и ожидалось, в основном звучали резкие осуждения в адрес партийной организации, навязавшей резолюцию об исключении Лейкина из комсомола. Шабат пытался остудить разгорячившихся ребят. Он говорил, что нам сейчас необходимо заботиться о профессиональном росте. В его выступлении нетрудно было уловить намек: мы в результате потеряем одного из специалистов, в которых так нуждается страна.

А.С. Мищенко

Но в среде преподавателей не было полного единодушия. В недавней беседе со мной Саша Мищенко напомнил, что возмущение студентов на собрании открыто поддержала член парткома Надеева, которая вела у нас практические занятия по теоретической механике. Я еще раньше слышал, что она была участницей Великой Отечественной войны, летчицей, Героем Советского Союза. В таком случае этот бесстрашный человек – «дважды Герой Советского Союза», так как она, безусловно, рисковала всей своей блестящей карьерой.

Сам Миша настаивал на конституционном праве высказывать свои суждения по поводу любых событий в политической жизни страны. Непочтительное отношение к своему комсомольскому билету он объяснил эмоциональным напряжением души, за что просил прощения у всего коллектива.

В результате бурных обсуждений была принята резолюция: объявить Лейкину выговор, но осудить грубое вмешательство партбюро.

Конечно, это был неслыханный бунт, весть о котором мгновенно разнеслась по всему университету и докатилась до комсомольских и партийных органов Москвы. Моя однокурсница Наташа Родман говорила мне, что она слышала сообщение об этом происшествии по радио «Голос Америки».

В партийных кругах решили провести новое собрание комсомольской организации нашего курса, но предварительно проработать этот вопрос в каждой группе, добиваясь путем голосования нужного результата. С этой целью в каждую группу направлялась авторитетная делегация, состоящая из ряда ведущих ученых мехмата и партийных деятелей МГУ. Посланники настаивали на несовместимости взглядов Лейкина с его пребыванием в рядах ВЛКСМ. Они возмущались политической близорукостью комсомольцев нашего курса. Почти в каждой группе такое массированное давление давало нужный результат. Хорошо помню, как проходило собрание в 1 группе 3 курса, где мы с Мишей учились. Я понимал, что наказание неизбежно. Поэтому в своем выступлении просил ограничиться лишь выговором и оставить Мишу в комсомоле, отметив, что он был инициатором многих полезных мероприятий и к тому же всегда был готов прийти на помощь своим товарищам. Меня поддержали Толя Терёхин, Женя Белоусов и некоторые другие одногруппники. Нас пытался урезонить Владимир Федосеев – секретарь комитета комсомола МГУ, доцент химфака. Он, по-моему, был просто демагогом с артистическими приемами. Как сейчас, слышу его речь: «Комсомол – это не дискуссионный клуб. Я вижу, тут сидят комсомольцы, но здесь нет комсомольской организации; таким, как Лейкин, нет места в ВЛКСМ. Лейкин своими пессимистическими взглядами довел до самоубийства однокурсника». П.С. Александров – старейший академик, любимец мехмата, которого назначили давить на нашу группу в качестве «тяжеловеса», встрепенулся, услышав последние слова Федосеева. Он отлично понял серьезность такого обвинения. Павел Сергеевич решительно отклонил этот выпад. Он пояснил, что в деканате есть справка о психическом заболевании Славы Захарова. В этой справке значилось, что Захаров уже 2 года был на учете в психоневрологическом диспансере.

П.С. Александров

Остальная часть выступления академика, казалось, не имела непосредственного отношения к повестке дня. Он говорил о величии советской математики, рассказывал, как великий французский ученый Жак Адамар восхищался успехами советских математиков во время пребывания в Париже делегации нашей академии наук. Павел Сергеевич рассуждал о политике нашего государства и о высокой оценке, данной ей Джавахарлалом Неру. Всем было понятно, что своей речью мудрый Павел Сергеевич решил дать позитивный настрой событиям, происходящим на родном мехмате.

Спустя полтора года и я на себе испытал обаяние этого великого человека. Дело в том, что в 1963 году в вузах СССР было введено новшество: в течение 5 курса студенты должны пройти годовую практику. Большую часть однокурсников распределили по закрытым учреждениям – «почтовым ящикам». Меня же с детских лет манила педагогическая работа. Я мечтал попробовать свои силы в родном МГУ, но опасался, что это многими будет воспринято как великая дерзость. Наша группа во главе с Толей Терёхиным чуть ли не насильно потащила меня к самому А.Н. Колмогорову. Я помню веселые нотки в голосе гения современной науки, когда он увидел столь внушительную группу поддержки. Он пошутил, что для решения этой задачи не требуется так много «адвокатов», но потом уже серьезно успокоил нас: кафедра получила дополнительную ставку и мне поручат вести практические занятия по теории вероятностей на мехмате и экономическом факультете. Но Колмогоров посчитал, что не достаточно практиковаться лишь по одному предмету, поэтому он попросил меня на следующий же день подойти к П.С. Александрову и договориться с ним о ведении практических занятий и по аналитической геометрии.

А.Н. Колмогоров

Можно представить, с каким трепетом я шел на кафедру топологии к Павлу Сергеевичу. Страшно боялся, что Колмогоров, отягощенный грузом великих идей, забудет предварительно поговорить обо мне со своим коллегой. Я с волнением переступил порог кафедры и робко представился. Каково же было мое изумление, когда я услышал, как вскочил с места этот великий ученый и радостно бросился ко мне, горячо приветствуя меня сразу за обе руки. Как сейчас, помню его возгласы с грассирующим «р»: «Здравствуйте, Сережа! Очень хорошо, что Вы к нам пришли, мне Андрей Николаевич говорил о вас!». Обращаясь тут же к сидящему за столом доценту Пархоменко, он продолжал: «Алексей Серапионович, познакомьтесь: это Сережа Белоголовцев, он в течение года будет коллегой на нашей кафедре!». Со стороны могло бы показаться, что на кафедру неожиданно явился не студент четвертого курса, а «светило науки» рангом не ниже самого академика.

И вот руками этого святого человека партийные функционеры стремились осудить инакомыслящего студента Лейкина, что, по их мнению, ошеломило бы взбунтовавшихся студентов.

Большинство в нашей группе склонилось к предложению о выговоре. Это привело в ярость Федосеева. Я лично расслышал, как он перед уходом настоятельно требовал от нашего комсорга последить за поведением Толи Терёхина и других ненадежных ребят, поддерживающих Лейкина и проголосовавших против его исключения.

После такой обработки боевой пыл в наших рядах заметно поубавился. Многие были подавлены авторитетным мнением наших преподавателей. Мне рассказывали, как профессор К.А. Рыбников для пущей важности в своем выступлении перед студентами одной из групп сообщил, что ему в марте 1953 года довелось стоять у гроба Сталина в почетном карауле вместе с Г.М. Маленковым, В.М. Молотовым и другими соратниками вождя. Самому мне удалось послушать Рыбникова лишь через год. Он читал нам лекции по истории математики. Меня удивило начало его первой лекции: «История математики делится на три периода; первый период – интервал времени от минус бесконечности до плюс 17 веков; множество всех учебников по истории математики состоит из одного элемента – моего учебника». После таких рассуждений у многих из нас пропало желание посещать лекции профессора Рыбникова.

Через неделю состоялось повторное общее собрание нашего курса в той же аудитории мехмата. На сей раз сюда явился Харламов – секретарь комитета комсомола Москвы в сопровождении делегации «передовых рабочих» завода «Серп и молот». Гарри Нерсесову этот функционер запомнился как инструктор ЦК ВЛКСМ. Конечно, он потребовал безусловного исключения Лейкина из комсомола как злостного антисоветчика. Харламов сравнил его с неким Ильей Богштейном – студентом библиотечного института, который якобы в канун ХХII съезда КПСС готовил покушение на главу партии и правительства Н.С. Хрущева.

Я лично слышал, как рабочие, сидевшие сзади меня, с возмущением говорили: «Заведется паршивая овца – все стадо перепортит! Мы не хотим, чтобы антисоветчик Лейкин учился на наши деньги!». Я сделал им замечание, что они – гости, причем не являются студентами. Один из них гордо заявил, что он – студент заочного машиноинструментального института (ЗМИИ). В ответ я заметил, что это похоже на правду, судя по их змеиным репликам.

Диссонансом прозвучало гневное выступление незнакомого мне товарища. Как выяснилось позже, это был бывший студент исторического факультета, незадолго до этого исключенный из МГУ. Выступающий клеймил позором Харламова, который посылал дружинников разгонять студентов на площади Маяковского. Он сообщил, что при разгоне стражи порядка сломали ему несколько ребер и отбили легкое. За такое свидетельство смельчака тут же удалили из аудитории, посчитав, что тот незаконно проник на собрание математиков. Для меня остается загадкой: кто же был этот выступающий? Кандидат исторических наук О.Г. Герасимова, изучающая студенческое движение в СССР, в том числе и «дело Лейкина», предположила, что это был Юрий Галансков, так как все факты его биографии в точности совпадают с данными, приведенными в выступлении Харламова.

В заключение предоставили слово Лейкину. Миша говорил тихо и миролюбиво, стараясь сгладить острые углы в создавшейся ситуации. Свой порыв он объяснял чувством национального унижения, которое Миша ощущал в школе как представитель еврейского народа. В 1953 году он целый месяц не посещал школу, опасаясь насмешек и оскорблений со стороны одноклассников, когда в печати клеймили позором «кремлевских врачей-убийц» еврейской национальности.

Трудно осуждать своих однокурсников, которые на сей раз почти единогласно проголосовали за исключение Лейкина из комсомола. Достаточно вспомнить, что тремя годами раньше даже такие великие люди, как академик Колмогоров и композитор Шостакович, подписали письмо с осуждением лауреата Нобелевской премии Бориса Пастернака, написавшего «антисоветский» роман «Доктор Живаго». На одной из традиционных встреч наших выпускников Алла Королева, бывшая в 1961 году секретарем нашего комсомольского бюро, поведала мне, что ей до сих пор стыдно вспоминать, как ей приходилось выступать и голосовать против своей воли, по указке партийных наставников. Я был в числе единиц, голосовавших против этого решения, но, признаюсь, пришлось набраться мужества, так как чувствовал устремленные на меня гневные взоры высокого начальства и представителей рабочих.

По поводу этого голосования мой друг Саша Воловик вспоминал.

Я, собственно, как-то тогда не особенно вник в это дело, Лейкина я почти не знал и не очень понимал, как себя вести. С одной стороны, я думал, что раз Лейкин сказал, что готов выйти из комсомола, то, может быть, и надо, чтобы он вышел оттуда. Но с другой стороны, я понимал, что у него от этого будут дополнительные неприятности (об исключении из МГУ я тоже думал, несмотря на заверения начальства, что исключения не будет). Короче, я не знал, что делать, и в обоих голосованиях воздержался.

А.И. Воловик

Между прочим, со мной была похожая история в 10-м классе. На комсомольском собрании в присутствии представителя райкома комсомола я (а я был членом комитета комсомола школы, отвечал за спортивный сектор) заявил, что комсомол никому не нужен и изжил себя. У меня были неприятности, директриса кричала на меня: «Как ты мог! В присутствии представителя райкома! Тебя из школы исключить надо!». Я испугался и сказал, что я себя плохо чувствовал и сам не понимал, что говорю. Меня оставили в покое, райком, видимо, не прореагировал, не знаю почему, а школа, естественно, не хотела раздувать это дело. Тем не менее я «шел на медаль» и получил все пятерки на экзаменах, а мне выдали аттестат с круглыми пятерками, но без медали. Потом, когда я уже подал документы на поступление в МГУ, мой дедушка пошел в РОНО с заранее сделанной нотариальной копией моего аттестата (она и сейчас есть у меня где-то), там сказали, что такого быть не может, взяли в школе мое выпускное сочинение, поставили за него четверку и присудили мне серебряную медаль. Я еще ездил в университет менять аттестат в приемной комиссии. А четверка за сочинение поставлена была так. Мне потом рассказывала учительница литературы, что в нем нашли «стилистическую» ошибку. Я написал: «По всей стране развернулись социалистические соревнования» (сочинение было по Маяковскому, которого я и тогда уже любил и считал лучшим поэтом. Как и сейчас.). А в РОНО решили, что социалистическое соревнование только одно может развернуться по всей стране. Что, во-первых, по-моему, не так, а во-вторых, даже если так, то это явная придирка.

На следующий день мы обратились в вузком с просьбой не связывать это решение с отчислением из МГУ. Член вузкома Кира Рублевская – дама лет сорока – объяснила нам, что одно из другого необязательно следует. При этом она привела благоприятную для нас статистику подобных случаев.

Вскоре мы узнали, что в актовом зале МГУ собирается актив комсомола, где должен выступить первый секретарь ЦК ВЛКСМ С.П. Павлов. Миша где-то раздобыл два пригласительных билета, и мы с ним отправились на это мероприятие. Однако при входе в актовый зал нас остановили дружинники, которые знали Мишу в лицо. Они отобрали у него билет, мотивируя тем, что тот уже не является членом комсомола. Ко мне же у них не было никаких претензий. Они проводили меня в зал и помогли найти свободное место.

Два часа я слушал речь Павлова. Сергей Павлович с восторгом говорил о работе XXII съезда КПСС. Восхищался кипучей энергией Хрущева. Он рассказывал, как они сопровождали первого секретаря ЦК КПСС в поездке по Ростовской области, как они были просто «в мыле», не поспевая за Никитой Сергеевичем. Теперь остается удивляться, что прошло лишь три года после этого выступления и молодые соратники вождя партии, предшественники С.П. Павлова на посту первого секретаря ЦК ВЛКСМ А.Н. Шелепин и В.Е. Семичастный устроили заговор и лишили всех постов Н.С. Хрущева.

В заключение Павлов пожурил комсомольскую организацию МГУ, в которой были случаи антисоветских выступлений. Он, конечно, имел в виду «дело Лейкина». Павлов просто поиздевался над тем, что Лейкин после исключения из комсомола просил разрешить ему уехать на Кубу, где он мог бы проявить себя в полной мере. Сергей Павлович заявил, что Лейкина с такими взглядами на Кубе поставили бы к стенке через 24 часа после приезда. На такую перспективу зал отреагировал бурными аплодисментами. Сидя в этом зале, и я чувствовал себя приговоренным к расстрелу. Миша, услышав мой рассказ о выступлении Павлова, понял, что путь в МГУ ему отрезан окончательно.

На следующий день мы узнали, что вузком обратился к ректору Петровскому с ходатайством об исключении Лейкина из университета. Это сообщение повергло Мишу в отчаяние. Он решил объявить голодовку. С этой целью Миша сложил в конверт все деньги, оставшиеся от стипендии, и отнес их в вузком с просьбой передать их рабочим завода «Серп и молот», которые посчитали, что он учится якобы на их средства.

Мы уговаривали Мишу прекратить эту бессмысленную и бесполезную акцию. Убеждал его в этом и Костюченко, который неоднократно приходил к нему в комнату. Миша согласился с нашими доводами дня через три. Он понял, что все может кончиться насильственной отправкой в психоневрологический диспансер.

О таких прецедентах мы были наслышаны. Все помнили подобную расправу над математиком Александром Сергеевичем Есениным-Вольпиным.

Приказ об отчислении за антисоветскую деятельность Лейкина последовал незамедлительно. В вузкоме ему обещали дать направление для работы на одну из «великих строек коммунизма» для перевоспитания. Однако Миша отказался от такого блага. Он решил уехать в родной Ленинград и там попытать счастья.

Мы с Лейкиным потом встретились лишь через два года. Я был уже на пятом курсе, когда он неожиданно явился ко мне в комнату. Миша поведал мне, что он уже два года работает на заводе и завоевал там непререкаемый авторитет, поступил на третий курс политехнического института. Каково же было мое изумление, когда он, смущенно улыбаясь, приложил мою руку к лацкану своего пиджака, на котором я ощутил новенький комсомольский значок!

К сожалению, до самого последнего времени мне была не известна дальнейшая судьба Миши Лейкина. Выпускники нашего курса собираются в Москве каждые пять лет и постоянно вспоминают события осени 1961 года, связанные с «делом Лейкина». В них, быть может, как в маленькой капле, отразилась история нашей многострадальной страны.

Подковёрная борьба

Я с гордостью хотел бы отметить, что некоторые из наших однокурсников имели в своем роду дальние или близкие литературные корни: Саша Рабинович – внучатый племянник классика еврейской литературы Шолом-Алейхема; Саша Хелемский – сын известного советского поэта Якова Хелемского; Андрей Тоом – внук русского поэта, переводчика и эссеиста Павла Антокольского; Саша Воловик – член союза писателей Москвы, автор нескольких поэтических сборников; Боря Кушнер – крупнейший русскоязычный поэт в США.

Только с Андреем Тоомом я не был знаком лично, но достаточно много слышал о нем в студенческие годы. Я знал, что он был победителем международных математических олимпиад. Мой друг Валя Купцов рассказывал тогда мне, что наш молодой преподаватель Николай Бахвалов восторгался Андреем, когда тот неожиданно выдавал простые решения трудных задач вычислительной математики, и называл его «юным профессором». В наших беседах Миша Лейкин неоднократно упоминал имя Андрея как твердого своего единомышленника. В интервью О.Г. Герасимовой, которое давал Тоом в 2006 году, для меня открылась еще одна версия «дела Лейкина», связанная с выдвижением профессора Н.В. Ефимова на пост декана мехмата МГУ.

Николай Владимирович два года читал нам курс матанализа. Он остался в моей памяти блестящим лектором с интеллигентными манерами. В моей профессиональной карьере он сыграл, пожалуй, решающую роль. Во время распределения мне предложили должность ассистента кафедры высшей математики Ивановского текстильного института. Однако представительница министерства выступила против такого предложения, мотивируя тем, что при ИвТИ есть филиалы, в которые мне будет трудно добираться.

Н.В. Ефимов

Ефимов тут же парировал все возражения чиновницы. Его аргументы звучали, как доказательство теоремы: если Белоголовцев на кафедре будет только один, то он и должен будет работать в головном корпусе ИвТИ; если же он на кафедре будет не один, то почему бы в филиал не поехать другому преподавателю. Для убедительности он зачитал характеристику, полученную мною во время годовой практики в качестве преподавателя-стажера МГУ. В результате комиссия проголосовала единогласно за мое распределение. Десять лет спустя во время банкета по случаю традиционной встречи нашего выпуска я не удержался, подошел к Николаю Владимировичу и горячо поблагодарил добрейшего человека за участие в моей судьбе.

Теперь любопытно проследить, как выглядело «дело Лейкина» в понимании профессора Андрея Леоновича Тоома, ныне проживающего за пределами нашей страны.

А.Л. Тоом

Механико-математический факультет Московского государственного университета, сокращенно мехмат, гудел, как растревоженный улей. Все началось с того, что мой однокурсник Миша Лейкин посмел критиковать советское правительство в полной народу гостиной студенческого общежития. Конечно, все мы критиковали правительство, но потихоньку, а он стал выступать открыто. Кто-то из присутствующих тут же побежал в партком (комитет Коммунистической партии) мехмата, и партком стал требовать сурового наказания для Миши Лейкина. Было назначено собрание комсомольцев нашего курса, чтобы для начала исключить Мишу Лейкина из комсомола (Коммунистического союза молодежи). Разумеется, все мы были комсомольцами, для некомсомольца было почти невозможно поступить в университет. На собрании преобладала дружеская атмосфера, Лейкину дали слово, но он говорил так тихо, что я ничего не услышал. Впрочем, никого это и не интересовало. Лейкина слегка пожурили и вынесли ему выговор, что было самым мягким наказанием. Но этим дело отнюдь не закончилось. Тут надо сказать об истинной подоплеке этого дела. Это были годы правления Хрущева. Общая либерализация коснулась и университетов, и где-то в верхах было решено вернуться к практике выборов деканов факультетов, а не назначать их приказами сверху, как было все сталинские годы. Уже был намечен кандидат в деканы мехмата – Николай Владимирович Ефимов – добрый и умный человек, хороший администратор, компетентный математик. Его специально пригласили из другого города и назначили заведующим кафедрой математического анализа. Парткому вся эта либерализация была поперек горла, и он ухватился за случай с Лейкиным и стал его раздувать. Многие преподаватели получили партийное задание – уговаривать студентов своих групп исключить Лейкина из комсомола. Тогдашний декан мехмата Слёзкин обещал, что если мы исключим Лейкина из комсомола, то он не будет исключать его из университета.

Образовалась маленькая группа студентов, включая меня, которая пыталась путем «челночной дипломатии» примирить враждующие стороны. Ефимов просил нашего совета, но при этом сильно переоценивал наши, во всяком случае мои, умственные способности. Ничего определенного мы ему не посоветовали. Я в свою очередь просил совета родителей и тоже ничего путного не услышал. В сущности, мои родители были боязливее меня, потому что они пережили сталинский террор, а я нет. Мы ходили к Лейкину в общежитие уговаривать его «покаяться», но не достигли этого. В чем он должен был каяться? Хоть убей, не помню. Помню только одно его высказывание – что если бы во главе Советского государства стоял не Никита Хрущев, а Илья Эренбург, то наша политика была бы более миролюбивой. Это предполагало, что политика Советского Союза была несовершенной, а все мы были обязаны считать ее совершенной. Ах да, еще Лейкину не понравилось выступление Шолохова на очередном съезде Коммунистической партии. Сказать по правде, оно никому не понравилось. Вот еще: незадолго до этого покончил с собой секретарь одного из обкомов, то есть областных комитетов Коммунистической партии. Покончил он с собой потому, что выяснилось, каким способом он добился стопроцентного выполнения плана по сдаче мяса – путем полного уничтожения какого-то редкого вида крупных животных, находившегося под охраной в заповеднике. Лейкин об этом тоже сказал что-то неподобающее. И вот состоялось следующее комсомольское собрание нашего курса. Вначале выступил специально присланный функционер из горкома комсомола. Примерно помню, что он сказал по поводу выступления Шолохова: «Вам не понравилось его выступление? Ну что ж, мне оно тоже не понравилось. Так в этом и состоит преимущество нашей эпохи: в прежнее время Шолохова могли бы скрутить за такое выступление, а теперь – молчи! Не понравилось – ну и молчи!». В общем, этот функционер очень ясно нам показал, что за ним стоит большая сила и что нам лучше не высовываться. Потом выступали некоторые преподаватели. Один из них, Жидков, вместе с Березиным написавший двухтомный учебник методов вычислений, сказал прямо: «Во главе государства стоит тот, кого поставила Партия. Если бы Партия поставила Эренбурга, был бы Эренбург. Но Партия поставила Хрущева, и во главе государства – Хрущев. Вашего мнения не спрашивают». Теперь я ценю это выступление больше, чем тогда. По крайней мере, оно было откровенным. Кстати, учебник они с Березиным написали хороший. Потом было голосование, что делать с Лейкиным, и большинство проголосовало за исключение из комсомола, а меньшинство, включая меня, – за строгий выговор с занесением в личное дело – последняя инстанция перед исключением. Был и комический момент. Какой-то дурак выступил и сказал, что даже если Лейкин и скажет, что изменил свои взгляды, это ничего не значит, так как взгляды можно приспосабливать. Тут вскочил один из «представителей рабочего класса», пришедших вместе с функционером, и разразился негодованием – как это взгляды можно приспосабливать? Тут весь зал смеялся, негромко, но вполне заметно. Функционер понял, что пора заканчивать. В конце выбирали новое бюро комсомола и в него неожиданно включили меня. Потом один из моих друзей сказал мне с осуждением, что не ожидал такого от меня, а другой возразил: «Понимаешь, им надо было срочно очеловечить бюро». Очеловечить бюро у меня тоже не вышло: все пошло по рутине. В бюро меня назначили ответственным за агитацию и пропаганду. Я пытался протащить под этим видом мои занятия математическими олимпиадами, но Костюченко, глава комсомольской организации факультета, сказал, что это не пойдет. Пришлось мне посылать студентов ходить по квартирам и уговаривать всех идти на выборы. Ходили ли они на самом деле, я не проверял. Надеюсь, что нет. Мысленно подводя для себя итоги всей этой истории, я самому себе не понравился. Уж очень я был промежуточный – и нашим и вашим, и пятым и десятым. Как только Лейкин был исключен из комсомола, Слёзкин, нарушая свое обещание, исключил его из университета. Лейкин был направлен на какую-то из «великих строек коммунизма». Несколько лет спустя я случайно встретил его в одном из московских музеев. Он рассказал мне, что никак не может поступить в университет, потому что в том месте, где он работает, ему не дают для этого характеристики, все подозревают, что он не до конца исправился. А выборы декана все-таки состоялись. Выбран был Ефимов, и годы его правления стали светлым пятном в истории мехмата.

(окончание следует)

 

Многие хотят скачать программы бесплатно. Будьте осторожны, сайт для скачивания надо выбирать надежным.
К началу страницы К оглавлению номера

Всего понравилось:0
Всего посещений: 1345




Convert this page - http://berkovich-zametki.com/2010/Zametki/Nomer10/Belogolovcev1.php - to PDF file

Комментарии:

Ася
Нью-Йорк, НЙ, США - at 2010-11-24 12:59:47 EDT
Мы - однокурсники Миши Лейкина и Сережи Белоголовцева очень по-разному вели себя в "деле Лейкина, за что судить не приходится - мы были молоды, глупы и запуганы. Хотя кое-кто до самого конца держался и голосовал против его исключения из комсомола, например Ира Плешанова. Теперь многие считают себя больше вовлеченными в дело Лейкина,чем сам Лейкин. Публикация Сережи Белоголовцева сильно отличается от прочей "лейкиниады" - очень скромная, благородная и аутентичеая. Все как было и есть в преломлении порядочного человека, за что автору спасибо.
Майя
- at 2010-11-18 16:40:37 EDT
Помню, летом 1962 года я хотела поехать поработать пионервожатой в лагере. На бюро райкома комсомола моя еврейская интеллигентная физиономия не понравилась какому-то работяге(может, это был гебешник?). Что он говорил, я не помню, но меня не утвердили. Я чувствовала себя так, будто меня окунули в .....
Yefim Katsov/Ефим Кацов
Hanover, IN, USA - at 2010-10-17 14:55:18 EDT
Очень хороший очерк, написанный, как всё во мне говорит, исключительно талантливым, порядочным и далеко неординарным человеком с весьма тяжёлой и, слава Б-гу, тем не менее счастливой судьбой! Огромное Вам спасибо, Сергей, за Ваши довольно точные воспоминания, которые так глубоко всколыхнули переживания прошлых лет и действительности!!! (Я как бывший мехматянин, окончивший мехмат МГУ в 1971, был хорошо наслышан об этом идиотском "деле" Миши Лейкина и, конечно же, очень хорошо знал почти всех упомянутых Вами мехматовских персонажей.)

Примите мои самые сердечные и наилучшие пожелания Вам и Вашим близким.

Ваш,

Ефим/Фима Кацов

Математик
- at 2010-10-15 04:32:28 EDT
Интереснейший рассказ об идеологической борьбе на мехмате. Известные математики раскрываются с необычной стороны. Многие хотели бы забыть о том, как они вели себя в то время, но память у истории крепкая. Редкий и важный документ эпохи.