Альманах "Еврейская Старина"
Июль-сентябрь 2010 года

Вильям Баткин


Роман Рут

 

По мотивам «Свитка Рут»[1]

Открою уста мои в притче,

буду говорить загадками из древности

Теѓилим, 78:2

Элимелех

Богат, как Корах, Элимелех, велик и знатен в своем поколении, не только в Бейт-Лехеме – во всей Иудее: его усадьбы, как дворцы, великолепны; его оливковые рощи – в зелени сочной; его стада неисчислимы – отары овец бурых, полосатых, и коз белых и пестрых, и быков племенных, и верблюдов одногорбых, под цвет пустыни, и ослов и ослиц породистых, белесых, словно вьюгой заснеженных; его поля необозримы, из года в год урожай высокий – зерном золотистой пшеницы и ячменя отборного закрома наполнены; его виноградники – густы и плодоносны, и вина его хмельным ароматом славятся... Всем его хозяйством огромным управляет друг детства по имени Ноах, как раб, преданный. А под Ноахом – услужливые и ловкие работники и работницы, рабы и рабыни. Расчетливый Ноах бедному люду хлеб дешево и взаймы отпускает, зажиточным – скот и зерно продает по высокой цене, вырученные шекели серебряные отдает своему господину. И два сына у Элимелеха – Махлон и Кильон.

Но самое большое богатство Элимелеха – жена Наоми, единственная и красивая, имени своему – «приятная» – соответствует; с огромными черными глазами и густыми русыми волосами, укрытыми платком шелковым, после двух родов сохранила стать тонкую, роста невысокого, с властной осанкой. Муж любит ее и лелеет, окружил прислужницами – девушками из хороших семей, не скупится на дорогие одежды для жены, золотыми узорами вышитые, – даже богатые женщины Бейт-Лехема заглядывались на нее, когда выходила из дому и по центральной улице проносили ее рабы в паланкине – в крытом кресле на шестах она покачивалась, отодвинув льняную занавеску, улыбалась прохожим глазеющим, белой ручкой помахивая. И долго с гордостью вспоминали женщины: «И мне улыбнулась Наоми!»

Добрая половина Бейт-Лехема – родня Элимелеха: родные братья – старший Салма, младший Тов, их многочисленные сыновья и дочери – все они принадлежали к колену Йеѓуды: порожденные Перецем от него тянулась в веках цепочка сильных евреев, свято помнящих благословения праотца Яакова, на смертном одре молвленные: «Не отойдет скипетр от Йеѓуды, и законодатель из среды потоков его, пока не придет Шило, и ему повиновение народов...» В трудах и заботах жили потомки Йеѓуды: на наделах своих в поте лица трудились. Не ссорились, не завидовали друг другу, хотя кое-кто едва концы с концами сводил, в услужение шел к другим, богатевшим... И стал Элимелех богат, как Корах.

Дожди над Бейт-Лехемом проливались в срок: дождь после сева и дождь перед жатвой – и собирали потомки Йеѓуды свой хлеб, и плоды виноградной лозы, и масло олив, и травы сочные для скота домашнего. И слово «голод» в Бейт-Лехеме, городе иудейском, хлебном, издревле не слыхано.

Однажды заволновались старейшины, у ворот города восседающие, не вдруг заметили: истаяла осень, как облако белое, надвигалась зима под студеными ветрами, и начался месяц кислев – а с небес не упало ни капли единой, не затерялось дождинки в земле иссохшей. И в один из дней мудрецы пришли за советом к Элимелеху, и вышли от него встревоженные, ибо повелел Элимелех: «Соберите народ у городских ворот и объявите всеобщий пост», – и еще повелел Элимелех сказать в уши встречному, а тот передаст по людской цепочке: «Пусть вернется каждый с дурного пути своего». Три дня постилась община Бейт-Лехема: мужчины и женщины, кормящие и на сносях, и мальчики и девочки, смысл поста понимающие.

Но прошли тевет и шват, их сменил адар, дожди даровавший в прежние годы, следом нисан подступал, с ним и Песах, наш праздник великий, но пересохли реки и водоемы, вода питьевая – на исходе, едва хватило замесить пресное тесто на опресноки, и воду для миквы берегли пуще золота, и старцы в отчаянье взмолились к небу, а с ними – весь бейт-лехемский люд – от знати до простого народа, от богатых хозяев до раба и пришельца. И женщины собирались в кружки, молились в слезах, губами едва шевеля.

Но иссохла земля – ни посты, ни молитвы не услышало Небо: пашни зачахли, и всходы ячменя и пшеницы поникли, и засохли деревья у потоков вод, но где те потоки? Луга травяные в коричневых пятнах, как в ржавчине едкой, – томятся на них отощалые овцы, и бьются в стойлах быки племенные, и криком кричат ост ослицы.

Трое суток без еды и питья Элимелех молился с общиной Бейт Лехема. Широкий в плечах, высоченный, как кедр, облаченный молитвенное покрывало, он возвышался  над скопленьем свое знатной родни и других горожан, вселял надежду... На четверть день, с рассвета грозящий жарой обжигающей, повелел Элимелех Ноаху привести быка, сбереженного для благодарственной жертвы, и возложил на него руки, и просил Создателя не задерживать дождь, простить народ согрешивший.

И был голод на земле Израиля, но страшнее всего был он в Бейт-Лехеме.

А в доме Элимелеха – полная чаша, словно оазис в пустыне, но домочадцам сытый стол – кость в горле, когда вокруг бедный люд голодает, да и в доме неладное что-то творится: хозяин суров и грозен, как туча, под руку попасть – пришибет ненароком, лишь с Ноахом – долгие речи. Наоми, обливаясь слезами, в опочивальне закрылась, и только сыновья, Махлон и Кильон, беспечальны.

2

В душную ночь в тревоге и страхе уснул Бейт-Лехем, хамсин навалился, густой и вязкий, и землю иссохшую, и остовы ветхих строений облаком пыльным прикрыл, но изредка сквозь просвет возникали тонкий серп луны и россыпи звезд, наполняя округу сиянием чистым, словно невдомек ночному светилу, отчего голод неслыханный, страшней, чем жестокий хамсин, на народ навалился. Ближе к полуночи один из добротных домов ненароком луна осветила, в окно заглянула: там двое мужчин бородатых в беседе негромкой друг к другу склонились.

– Недобрую весть я принес тебе, Боаз, – и Боаз, хозяин, признал в вестнике Ноаха, домоправителя своего дяди родного, Элимелеха.

– Неужто еще горше, чем голод, что за грехи наши на нас навалился? – Боаз вздохнул тяжело и недоуменно глянул на ночного гостя. – Если пришел ко мне – говори, не томи.

– Ясно и ребенку, что голод нас поразил из-за греховности Бейт-Лехема, – Ноах медленно слова выговаривал, страшась перейти к явному, – со временем найдется грешник, но нам грозят еще адовы беды.

– Неужто провидцем ты стал, Ноах? – во тьме разглядел пришедший усмешку на лице хозяина. – Говори, не томи!

– Не в гости к тебе я пришел, Боаз, с надеждой – ты сможешь помочь. Речь веду о дяде твоем, Элимелехе, о господине моем, о брате моем, больше, чем брате, – Ноах замолк, собираясь с силами, – но я раб его и обязан молчать, но не в силах молчать.

К тому времени непроглядное облако навалилось на Бейт-Лехем, и во тьме собеседники едва различали друг друга.

– Какой ты раб, Ноах? – Боаз обнял его за плечи. – Ты друг нашего дома, и если решился прийти в полуночную пору, беда погнала тебя.

– Неладное что-то творится с Элимелехом, – начал рассказ Ноах, – и прежде он к деньгам был неравнодушен, а нынче в опочивальне золотые слитки и шекели серебряные в сундуки укладывает, повелел мне продать все зерно и скотину, – втридорога требует. А на прошлой неделе отправил меня в страну Моав: как соглядатай, обошел я города и селения, вчера на рассвете вернулся, и Элимелех учинил мне допрос с пристрастием.

– Ты догадываешься о чем-то?

– Мои догадки... скажу по-иному: мои опасения подтвердились, когда после утренней молитвы я встретил Наоми: с детских лет и все годы, когда стала женой Элимелеха, по утрам каждый мой день она озаряла улыбкой, а сегодня отшатнулась, ладонями прикрыла лицо, но разглядел я полоски от слез. И дубленое сердце мое отозвалось неслыханной болью... Боаз, по воле ее к тебе я пришел с недоброю вестью, тишком и украдкой – так Наоми мне повелела.

– Что велела передать Наоми?

– Ночью во гневе ей сказал Элимелех: «За чей-то тяжкий грех, из-за которого голод в Бейт-Лехеме, я отвечать не намерен! Нет единого судьи, оттого и народ судьи не боится! Вот-вот бедный люд поднимется против богатых, и принудят дать им хлеб и зерно, а иначе силой отнимут... Не для того и дед, и отец, и я сам в поте лица на земле Иудеи трудились, чтобы по ветру пустить богатство». И еще сказал он Наоми: «Даже если потрачу большую часть своего имущества, все равно не смогу накормить всех, да и сам обеднею».

И потому он решил на короткое время уйти из Иудеи на поля Моава, уйти с женой и двумя сыновьями, пожить там, пока не минет опасность, и сохранить свое имущество... Тайком обливается слезами Наоми, но не может мужу перечить!

– Словно страшный сон, твой рассказ, Ноах! – Боаз не скрывает тревогу. – Мой дядя велик в своем поколении, мне трудно поверить, что именно он, Элимелех, мой первый наставник, в этот бедственный час вдруг поднимется и уйдет!

– И повергнет в отчаяние нас, евреев Иудеи!

– Разве ты не последуешь за ним и Наоми? Не для того ли тебя отправлял он на поля Моава – подготовить его приход?

– Не о том речь ведем мы, Боаз! – Ноах даже скрипнул зубами. – Просила Наоми тебе передать слово в слово: «Молю тебя, Боаз, не менее Элимелеха ты велик и знатен в своем поколении, и быть тебе вскоре судьей в Израиле, отговори его от грешной затеи, молю тебя, Боаз!» В печали шептала Наоми, но словно криком кричала.

Вдруг заметили двое – истаяла ночь: в предрассветном тумане отчетливы контуры ветхих строений, с востока – от пожелтевших полей Моава, от быстрых вод Иордана, от глади зеркальной Мертвого моря – к иссохшей земле Иудеи торопится день новый, беды сулящий, жаркий, как костровое пламя. Когда подбежали к усадьбе Элимелеха, что в центре Бейт-Лехема на высоком холме высилась, – хозяйничал ветер во дворе опустевшем, створки ворот, будто паруса, раскачивал, слонялись овцы и козы недоенные. Двери и окна наглухо забиты досками. Работники и работницы, рабы и рабыни, растерянные, разбредались по округе.

– Не успели мы с тобой, Ноах, – прошептал Боаз.

– Не успели, – в отчаянии подтвердил Ноах.

Подобно раскатам грома, разнеслись по городу разноречивые толки о внезапном уходе Элимелеха. Мужчины, стар и млад, сбежались к городским воротам, где в молчании восседали почтенные старцы, взволнованные женщины обсуждали событие в своем кругу. Нашлись очевидцы: один, крича и размахивая руками, доказывал, что, несмотря на ночную мглу, видел, как груженый караван ослов и верблюдов уходил на восток; другой слышал женский плач; третьего разбудил властный окрик Элимелеха.

Когда Боаз и Ноах подбежали к городским воротам, шум постепенно затих: Боаз, как и его дядя Элимелех, пользовался неоспоримым авторитетом. Все ждали: Боаз скажет, что это ошибка, мол, Элимелех ушел по делам неотложным – во благо Бейт-Лехема, но Боаз молчал, оглушенный, как и все евреи, его земляки. Безмолвствовали старцы, и тогда слово сказала толпа:

– Элимелех не только богат, но уважаем и знатен, в этот горький час народ без него пропадет... Б-гом нашим молим: вернись, Элимелех!

– Настигнет кара тебя, Элимелех, ибо если богатый человек во время голода, как трус, бежит из земли Израиля, кара Небес его настигнет!

– У кого мы будет теперь брать взаймы? Кто спасет голодных наших детей?

– Ноах, где ты был, когда задумал Элимелех свое подлое дело?!

– Но Элимелех не совершил никакого греха – он всего лишь ушел от своего народа, но вспомнит Всевышний о жителях Иудеи, и не будет Элимелеха среди спасенных!

И тогда вышел вперед Боаз, и обликом, и нравом похожий на дядю своего Элимелеха, – широк в плечах, высоченный, как кедр, в белый талит облаченный, – руки простер к раскаленному небу, и притихли евреи Бейт-Лехема – на Боаза только надежда.

– Евреи, – негромко сказал Боаз, – братья мои дорогие! – над примолкшей толпой, словно эхо, раскатисто «р» отозвалось. – Забудем об Элимелехе – ему держать ответ перед Небесами, если не совершит тшуву[2]. А поступил он так в состоянии сильного возбуждения и потерял контроль над собой... Его гордыня, его богатства несчитанные привели к греху! Забудем о нем! Нам о себе бы подумать! – Боаз перевел дыхание, увидел сотни глаз своих горожан, в них не только боль и безысходность – вместе с отчаянием загорелись лучики надежды.

«Неужели он пытается оправдать дядю своего?» – подумал Ноах, затерявшись в толпе, жадно ловя каждое слово Боаза.

– Нам о себе бы подумать! – уверенно повторил Боаз, повысив голос, словно пытался докричаться до каждого еврейского сердца. – Вы спросите, что мы должны делать? Отвечу: не делать злое в глазах Г-спода! Ведь замкнул Он небеса над всей Иудеей за наш великий грех!

– Евреи! Не слушайте Боаза, он родня Элимелеха! – из гущи толпы выскочил рыжебородый молодой человек, длинный, как жердь, исхудалый – кожа да кости, в глазах – ненависть лютая. – Не валите на Г-спода, у богачей – полные закрома хлеба, они не сегодня-завтра вслед за Элимелехом покинут землю Израиля, а наши дети умирают от голода, у наших жен – пустые груди.

– Что будем делать? Говори, Нафтали, мы пойдем за тобой! – взбудораженная толпа откликнулась одобрительным гулом.

– Силой отнимем зерно у богатеев! – Нафтали сбросил молитвенное покрывало, взмахнул над собой, и в лучах палящего солнца оно вспыхнуло, словно пламя.

– Нет! – закричал Боаз громовым голосом. – Нет, евреи, если единого судьи нет сегодня в Израиле, это не значит, что каждый может поступать, как вздумается! Не допустим голодного бунта... Соберем весь хлеб, что есть у нас в закромах, и разделим поровну! И будем день и ночь молиться.

– Уйди с дороги, Боаз! – закричал Нафтали.

Кто-то подбросил ему деревянный кол из ограды, и он, как копье метнул его в Боаза... Народ застыл в ужасе.

3

Боаз стоял, не шелохнувшись. Всю жизнь он проявлял необыкновенную выдержку и старался держаться в тени. Но история Элимелеха, словно штормовая волна, выплеснула его перед своими согражданами, и он без раздумий взвалил на себя тяжкую ношу ответственности. И не дрогнул, когда деревянный кол пролетел у виска, угодил в каменную стену ближайшего дома и раскололся на мелкие щепки. Люди облегченно вздохнули – на их глазах совершилось чудо, и лишь несколько человек видели, как ловкий Ноах, в один прыжок очутившись за спиной Нафтали, скрутил ему левую руку, и дернулась правая с роковым копьем. И не пролилась еврейская кровь.

Угнетенные, подавленные, люди начали расходиться.

Смерть Элимелеха

1

С того злополучного вечера, когда Эглон, царь Моава, раздобревший и вальяжный, развалившись в высоком кресле, настоятельно порекомендовал ему отречься от еврейства и сбрить бороду, Элимелех не находил себе покоя.

– Да кто позволил ему надоумить меня, еврея, великого в Иудее, отречься от еврейства?! – кричал Элимелех, в неистовстве стуча лаком по столу. – Ответь, Наоми, ты у нас умная!

– Ты и допустил, – Наоми подала еду, – ты, Элимелех. – Она села на краешек скамьи, убедилась, что пищи достаточно, неслышно вышла в свою комнату, оставив разгневанного мужа в одиночестве.

Да он страшно одинок. Возвращаясь домой, уставший и встревоженный, он натыкается на презрительный взгляд молчаливой, как мумия, Наоми; сыновья по его отцовской подсказке удачливы в торговых делах, гладко выбриты и модно одеты, утратили еврейские черты, и не сегодня-завтра приведут в дом гойских жен, дочерей царских, или, если Элимелех и Наоми воспротивятся, уйдут, глазом не моргнут, в их языческие обители.

Впервые после ухода из Бейт-Лехема тяжелые грозовые тучи сгущаются над ним... Тогда, в ту ночь, когда он заплутал в горах Моава, в реальном проявлении разгневанной природы – раскатах грома и вспышках молний, ему, стоящему над провалом скалистой пропасти, привиделся старик в белом одеянии, похожий на Моше-рабейну. Но сегодня природа спокойна и умиротворенна, нежаркие лучи осеннего солнца дарят тепло полям Моава, на небесном шатре ни единого облачка, а грозовые тучи уготовила ему судьба и она же, ухватив мертвой хваткой за шиворот, подвела к пропасти. Как тогда, когда уходил от него Ноах... Вот кто друг, но и ему не дано понять Элимелеха.

В ту ночь, накануне возвращения Ноаха в Бейт-Лехем, между ними шел яростный спор, а в соседней комнате, затаив дыхание, слышала их громкие голоса Наоми, иногда они переходили на шепот, и слова заглушал протяжный вой ветра в щелях оконных. Тема спора единственная: уход Элимелеха из Иудеи в землю Моава. Но если Наоми молчала, в отчаянии осознав бесполезность пререканий с мужем, то несходство во мнениях Элимелеха с Ноахом носило иной характер. Ноах жалел друга, понимая пагубность его поступка – не только для него самого, но и для жителей Иудеи.

– Своим уходом, Элимелех, ты поверг в отчаяние всех нас, евреев, – убеждал друга Ноах мягким поучительным тоном. – Если мы с Боазом пытались успокоить людей, отыскать объяснения твоему уходу, то народ Бейт-Лехема, когда еще не затих стук копыт твоего каравана, нашел другое определение: «В страхе бежал Элимелех!»

– Кого мне бояться? – вскочил Элимелех. – Кого мне страшиться? – словно затравленный зверь, он метался по комнате. – И ты друг, так полагаешь?

– Так считает Боаз, – уклонился Ноах, – сегодня он самый уважаемый в Иудее, к нему прислушиваются все – молодые и старые голодные и известные богачи... – Ноах на миг задержал дыхание – Но ни один из них не пошел по твоим следам.

Неужели ни один?!

– Они, как и ты, опасались голодающих – будут просить пропитание, а если откажут – бедный люд поднимется против богатых, хлеб и зерно отнимут силой, – Ноах положил руку на плечо Элимелеху, остановив бесцельное хождение, повторил: – Никто не ушел по твоим следам!

Заросшее густой черной бородой, иссеченной, словно паутинками, белыми сединками, лицо Элимелеха исказилось, будто от боли – он всегда был нетерпим к чужим назиданиям и едва ли кто-то на долгом веку решался его поучать, разве что отец. Но отца давно нет, и выдохнутые Ноахом слова: «Но никто не ушел по твоим следам!» – он воспринял как оскорбление и грубо сбросил с плеча руку Ноаха.

– Что вы, Боаз и ты, знаете о мучительных болях, разрывающих мою душу? – закричал Элимелех. – Если даже Наоми, родная женщина, единственная и любимая, не хочет меня понять. – Элимелех прикрыл дверь в соседнюю комнату. – Ни в каких свитках не написано, что человек в пору голода не вправе покинуть землю Израиля в поисках пропитания для своей семьи! Наши праотцы, благословенна их память, и Авраам, и Яаков в бесхлебные годы спускались в Египет.

– Не трогай праотцев, Элимелех, их уход благословил Всевышний, мне ли не знать, что твои закрома ломились от зерна, но страх сковал твой разум, и бегство такого знатного человека, как ты, Элимелех, губительно отразилось бы на всем народе, если бы, – в голосе Ноаха исчезли мягкие тона, – если бы не решительность и мудрость Боаза!

– Ноах, как ты мне надоел со своим Боазом! – прошептал Элимелех. – Где он был, мудрый мой племянничек, когда год за годом народ развращался перед Б-гом, портился изо дня в день, подобно скисшему вину. И исчез страх сынов Яакова перед властью, и тогда навалился голод. Оттого Б-г разгневался и замкнул небеса, что народ забыл Б-га! Или Боаз ждал моего ухода, чтобы возглавить народ?!

– Побойся Б-га, Элимелех, Боаз – честный и скромный еврей, твой уход он воспринял как личное горе, на моих глазах поник, сгорбился, смоль бороды запорошило инеем, но он единственный не пал духом, и, воспрянув от голода, нынешний, не забытый Б-гом Бейт-Лехем обязан ему! И я горжусь, что все тяжелое время – рядом с ним!

Тогда Элимелех промолчал, но в последние дни, со времени убийства Эглона еврейским судьей Эѓудом, благополучие его дома неотвратимо рушится, связи налаженные рвутся, те, с кем вел дела, отворачиваются, до сыновей, облюбовавших в Египте берега полноводного Нила, не докричаться. В одночасье он стал гол как сокол поведал обо всем Наоми... Она восприняла его откровения на удивление спокойно.

– Эли, дорогой, не надо тревожиться, – Наоми мягко улыбнулась и впервые за долгое время обняла мужа, – все наладится, ты полон сил, приедут наши мальчики – помогут... «Эли» – так она обращалась к мужу в далекой молодости. Как и подобает умной еврейской женщине, она первой уловила тревожные сигналы беды вдвигающейся, вернее, катастрофы, единственным спасением было бы возвращение в Иудею. – Прежде всего следует уволить садовника и служанок, – вслух размышляла Наоми, – продать усадьбу, что непросто – гибель царя повергла народ Моава в панику, богатая знать пытается бежать из страны. Вспомнила я: вдова царского советника, Зелеха, давно порывается купить нашу усадьбу для своей дочери.

– Но где мы будем жить? – Элимелех прижал Наоми к себе, с тревогой глянул в ее огромные черные глаза. – Не могу допустить, чтобы ты, любовь моя, бедствовала.

2

Исходив вдоль и поперек поля и горы Моава, Элимелех отыскал скрытую от людских глаз поляну, огражденную кустами шиповника, заросшую высокой травой. Осторожно ступая по выгоревшим стеблям, Элимелех, ловко орудуя острым топором, вырубил травяные корни на заветной поляне, превращая ее в строительную площадку.

И однажды привел туда Наоми, и ахнула женщина: высокий каменный остов с шатровым покрытием и узкими окошками показался ей, ставшей бездомной, и великолепным дворцом, и покоями царскими. Солнечные лучи проникли в оконные проемы и вспыхнули на белой глади фаянсовой вазы, и в росинках на бутончиках полевых цветов, на рассвете собранных Элимелехом, и в счастливых заплаканных глазах Наоми. В новой обители запахло и благоуханием цветов, и ароматом свежескошенных трав. Словно в первую брачную ночь, они улеглись на медвежью шкуру, укрывшую деревянное ложе, и Наоми, доверчиво утихнув на плече Элимелеха, услышала его горячий шепот:

– Я люблю тебя, Наоми, мы еще будем счастливы.

Затерянная в горах зеленая лужайка с рассвета окуналась в первые лучи восходящего из-за гор солнца, на протяжении светового дня старательно, словно бережливая хозяйка, сберегала его яркое присутствие. Ночь, неотступная и темная, наваливалась мгновенно в двух шагах не видно ни зги, и лишь покрытые свежей известью стены дома светились в темноте.

Светилась от счастья и Наоми, радуясь возвращенной, словно из небытия, любви Элимелеха к ней и своему обновленному чувству не без внезапной горчинки жалости к мужу, всегда такому сильному, но в последний месяц утратившему присущую ему уверенность...

Иногда он уходил – рассчитаться по накопившимся задолженностям или в поисках еды, самой простой. А добытчиком он, никогда не ведавший нужды, оказался удачливым. И Наоми ждала – застывала на ступенях дома, вглядываясь в горные тропы, поглотившие ее мужа; тревожные мысли, словно отары овец бегущих, заполняли голову, но шаги Элимелеха она узнавала задолго до его появления на поляне... Однажды он принес на спине барана – связанное животное, словно догадываясь о близком конце, жалобно блеяло, издавало какие-то хриплые звуки, выпучив печальные глаза, пыталось выскользнуть из крепких рук Элимелеха.

Элимелех легко, без нажима, острым ножом полоснул по шейной артерии, придерживая убитое животное на вытянутых руках, спустил кровь в загодя выкопанную канаву, выпотрошил, точными выверенными движениями освободил тушу от шкуры, разрубил на части, локтем вытер пот со лба.

– Не пропадем с голода! – усмехнулся печально.

Таким унылым Наоми мужа не видела... Словно баран перед закланьем.

Однажды вернулся Элимелех к полудню. Вынул из мешка прутяную корзинку, полную крупных ярко-красных яблок, сочных светло-коричневых груш, следом – виноградные гроздья и с самого дна, словно кудесник, извлек глиняный бочонок с густым цветочным медом.

– Через три дня наступает Сукот! – весело выкрикнул Элимелех.

– На рынке в толпе ко мне подошел человек, долго всматривался, шепнул: «Ноах просил передать – на третий вечер – канун Сукот», – исчез, словно растворился.

– Ноах – он и есть Ноах, – расцвела Наоми, – преданный друг. Ему ли не знать, как томимся мы без заповеданных праздников! – Наоми задумалась, – но вправе ли мы ставить суку на чужой земле, уйдя со своей?

– Нет в Торе такого запрета – уходить со Святой Земли, но есть заповедь строить суку, шалаш, в котором наши предки жили в пустыне! И построим!

Все дни ушли на сооружение суки – прямоугольный шатер с трудом уместился на солнечной поляне, впритык к двери каменного остова. Элимелех вбил по углам четыре прочных шеста, затем по периметру еще несколько жердочек, соединив их веревочными растяжками; натянул, закрепив колышками, полотняные стены; а над всем сооружением – крыша из пальмовых и ивовых веток, сквозь которые просвечивало небо. Наоми и не пыталась помочь, наблюдая, с каким наслаждением Элимелех строит шалаш заповеданный: закатав рукава нательной рубахи, взмокший от пота, текущего, словно дождь, по спине, он был полон жизни, едва ли осознавая, что эта самая жизнь медленно покидает его, словно воды русло Иордана в засушливую осень. Но глаза горели, безмятежная улыбка освещала загорелое лицо, борода развевалась на ветру, сильные руки с набухшими мышцами готовы были перевернуть мир ради покоя любимой жены.

К праздничному ужину они переселились в суку: неструганые доски Наоми накрыла белой скатертью, приготовила скромные угощения – чем богаты, тем и рады! – она грустно улыбнулась, расставляя фарфоровые тарелки с нарезанными ломтиками яблок, твердым козьим сыром, пунцовыми помидорами и зелеными маслинами, плошку с душистым медом, а Элимелех – кувшин с виноградным вином. Какой еврей в праздник без плода виноградной лозы?! Месяц жили впроголодь, и запах жареной баранины разогрел аппетит.

Они долго лежали на ложе, застеленном медвежьей шкурой, и высокое небо, усеянное яркими звездами, освещенное полным, словно отточенным, диском ночного светила, просвечивало сквозь веточную крышу обретенной на чужой земле еврейской обители. В непрозрачной ночной мгле каждая из мириад звезд светилась особым светом, расходящиеся от звезд лучи зажигали в человеческих глазах удивительные огоньки нежности и любви, вселяли надежду – такого сияющего звездного неба не доводилось наблюдать Наоми.

– Сам я этого не помню, но рассказывал дед: в пустыне, когда по вечерам, вслед за поднявшимся Облаком Славы, весь еврейский лагерь послушно двигался в путь, на короткое время наступала непроглядная тьма, плотная и густая, хоть кинжалом руби, и в небе вспыхивали, подобно кострам, мириады звезд, и народ, будто сговорившись, дружно поднимал глаза к небу и долго не мог двинуться с места. Похоже, подобное небо было в полночь, о которой в Торе сказано: «И вывел Б-г Авраама наружу, и сказал: "Взгляни на небо и сосчитай звезды, сумеешь ли счесть их?.. Столь многочисленным будет, Авраам, потомство твое"». Давно не смотрят евреи в небо не считают евреи звезды, – тяжело вздохнул Элимелех и замолк погружаясь в сон, прижимая к себе Наоми.

3

Утром первого праздничного дня Элимелех отказался подниматься. Прежде, все двадцать лет их совместной жизни, день в день, из года в год, и в родном Бейт-Лехеме, и в горах Моава, он просыпался задолго до первых лучей восходящего солнца: осторожно, страшась разбудить жену, спускал ноги с кровати, обмывал руки, неслышно шептал утренние благословения, уверенно начинал трудовой день еврея – кормильца семьи. Если к тому времени Наоми пробуждалась, Элимелех нежно целовал жену, начиная со смеженных глаз, каждый – в отдельности, колючей бородой касался разрумяненных щек и горячих губ, завершая свой утренний обряд на шелковистых завитках вокруг розовых ушей. Растревоженная мужними ласками, Наоми на миг обнимала его и отталкивала – отпускала до вечера.

Но в то утро рассвет успел проникнуть под зеленую крышу шалаша, солнечные лучи весело заиграли на колышущихся полотнах стен, из кустарниковой чащи донеслись звонкие птичьи голоса, а Элимелех продолжал лежать навзничь, закутавшись в шерстяное покрывало.

– Что с тобой, Эли? – Наоми пыталась сохранить спокойствие, но Элимелех не откликался, лишь от учащенного дыхания шевелилось покрывало. – Эли, Эли! Эли! – запричитала Наоми, забегала вокруг спящего мужа, и он раскрыл глаза.

– Мне снился зловещий сон, Наоми, – Элимелех огляделся, – я просыпался в страхе и вновь засыпал, в надежде досмотреть странное сновидение, услышать слова, ко мне обращенные, пророческие и беспощадные... За несколько мгновений до приговора ты меня разбудила.

– Прости, дорогой, – Наоми ласково прикоснулась ко лбу мужа, покрытому испариной, – встань, омойся, выбрось напрочь из головы надеюсь, ты не Йосеф – сны растолковывать. Никогда ты не верил в сны, да и редко о них рассказывал!

– Каждому – свое! – Элимелех приподнялся, но тотчас рухнул на постель. – Есть вещие сны, их посылает Всевышний – сообщить еврею его будущее, подвести итог испытаниям, посланных ему Б-гом...

Каждое слово давалось Элимелеху с трудом, он пытался справиться с тревогой, охватившей его душу – и во время сна, и по пробуждении, когда возникла острая потребность осмыслить увиденное во сне. Не намеревался он посвящать в свои сновидения Наоми – ее, когда-то изнеженную и хрупкую, следовало оградить от предвещавших беду кошмаров. И Элимелех замолк, укрывшись с головой, мысленно возвращаясь к увиденному во сне.

Разбуженный встревоженной женой, страшась вновь окунуться в хляби сновидений, но и желая осознать их тайный смысл, зловещий, вещий, вновь очутился Элимелех в странном забытье, когда невольно смежаются глаза и ощущаешь ты себя и в яви нынешнего дня, и за пределами его, в вымышленном мире.

...Во сне долго бродил Элимелех в горах Моава, освещенных небесным шатром, усеянным россыпью звезд. Крутая тропа из оврага привела на край обрыва, он споткнулся о корневище, и упал, и потерял сознание... Когда очнулся, далекие звезды одна за другой гасли, подобно свечам, задуваемым ветром. Сколько лежал – не помнил, но среди ясного неба разорвались грозовые раскаты, и во вспышке молнии разглядел он чью-то фигуру... Сухопарый старец, окутанный одеянием белым, руки вздымал к грозовому небу и что-то кричал, грозя кулаками. И голос тот Элимелех узнал мгновенно, хотя никогда и не слышал, – это был Моше-рабейну. И понял Элимелех во сне, словно наяву: старый вождь пришел по его душу...

Выкрикнутые старцем слова растворились в раскатах грома, Элимелех проснулся от причитаний Наоми, приподнялся, раскрыл глаза – и тотчас рухнул на постель, словно подстреленная на лету птица. И вновь погрузился в глубины сновидения. Старец, в котором Элимелех опознал Моше-рабейну, исчез в клубах тумана, но внезапно порыв ветра донес его слова, услышанные в прежних видениях: «Элимелех, Элимелех, завтра ты и твои сыновья...»

– Ты слушаешь меня, Наоми?

– Я слушаю тебя, Эли, – встревоженная женщина приложила руку к горячему лбу мужа, – встань, я приготовила завтрак, найди силы вырваться из сна!

– Сон вещий, я помню его смутно, нужно разобраться в себе. Дрожащий от озноба, закутанный, словно в кокон, в несколько одеял из верблюжьей шерсти, Элимелех, медленно погружаясь в новые сновидения, обнаружил себя в многолюдной толпе евреев – в наброшенных белых покрывалах они походили на ангелов, но среди множества лиц нашлись до боли знакомые, и что удивило Элимелеха: дед, отец и его старший брат давно приобщились к своим отцам, но другие – Боаз, Ноах, Тов, Нафтали – по сей день здравствуют... Собравшиеся сурово и отчужденно смотрели на одного человека, стоящего перед ними, и, оглянувшись вокруг, осознал Элимелех: идет суд, люди собрались у ворот Бейт-Лехема, и он, смиренный и согбенный, стоит перед гневными земляками, стало быть, судят его, словно закоренелого преступника.

Элимелех проснулся в холодном поту, выпростал голову из-под одеяла. Брезживший свет наполнял каменную обитель, Наоми, запрокинув голову, дремала, изредка вскрикивая во сне... Как он любил эту женщину – добрую, преданную, в красоте увядающей еще прекрасней и желанней. Он сделает все возможное и невозможное, чтобы Наоми была счастлива... Элимелех погрузился в сновидения, вновь очутившись у ворот родного Бейт-Лехема. И услышал слова обвинения:

– Элимелех, мы почитали тебя как великого человека, но своим уходом ты поверг в отчаяние сынов Израиля!

– Элимелех, ты оскорбил Всевышнего и нашу веру в Него!

– Элимелех, тебя постигнет великая кара!

Кричал кто-то один, пожалуй, рыжий Нафтали, толпа подхватывала и повторяла каждое слово. «Ка-ра, ка-ра, ка-ра!» – неслось над Бейт-Лехемом, над его выгоревшими окрестностями – и Элимелех по безотчетному побуждению втянул голову, норовя спрятаться от разгневанного народа. Внезапно все смолкло и над скоплением людей разнеслись раздирающие душу звуки шофара – подняв высоко голову, окутанную белым талитом, прижимая к губам бараний рог, Боаз извещал евреев о наложении херема – приговора, обжалованию не подлежащего: Элимелех бен Нахшон изгоняется из общины сынов Израиля!

Сон пророческий, вещий – Элимелех не сомневался... Времени для слез и раздумий, для клятвенных обещаний Наоми не оставалось – она ими сыта по горло! Только бы успеть! – Элимелех вскочил – откуда только силы взялись! – не суетясь, обмыл руки после сна, одел на себя все чистое... Только бы успеть – возложить тфилин исповедоваться перед Всевышним в совершенном грехе, просить прощение за него. А в том, что своим уходом на поля Моава он совершил страшный грех – перед Б-гом и перед народом своим – он не сомневался! И вдруг ощутил Элимелех: словно гора с плеч, тяжелый камень с души! – для еврея решиться на покаяние означает возвращение к Всевышнему, следовательно, к себе – истинному.

Только бы успеть найти и выговорить слова – единственные, требуемые, непременные: «Шма...» И не пытаться оправдываться... Только бы услышал Всевышний!.. «Корах, видимо, не успел», – подумал Элимелех, торопливо шагнул за дверной порог и отшатнулся, ослепленный полуденным солнцем.

И рухнул на руки подбежавшей Наоми.

 

Примечания


[1] Главы из нового романа – попытка литературного осмысления книги Танаха «Свиток Рут», с использованием мидрашей, комментариев мудрецов и... авторского вымысла.

[2] Тшува (иврит) – раскаяние.


К началу страницы К оглавлению номера

Всего понравилось:0
Всего посещений: 801




Convert this page - http://berkovich-zametki.com/2010/Starina/Nomer3/Batkin1.php - to PDF file

Комментарии:

Акива
Кармиэль, Израиль - at 2010-10-11 08:48:11 EDT
Очень иинтересно и эмоцианально написано. Спасибо.