"Альманах "Еврейская Старина"
Апрель-июнь 2010 года

Евгений Беркович

Евгений Беркович

Расстреляны при невыясненных обстоятельствах

Часть вторая. Сравнительные жизнеописания эпохи диктатуры

(Часть первая опубликована в №1/2010)

 

 

 

Из гетто в профессоры

Время – кожа, а не платье.

Глубока его печать.

Словно с пальцев отпечатки,

С нас – его черты и складки,

Приглядевшись, можно взять.

Александр Кушнер

Биография любого человека обязательно содержит «черты и складки» времени, только часто они скрыты за деталями отдельной судьбы. Индивидуальный портрет не всегда высвечивает характерные приметы эпохи, куда лучше с этим справляется жанр сравнительных жизнеописаний, столь удачно использованный Плутархом почти две тысячи лет назад. Великий историк и философ из маленького греческого городка Херонея написал двадцать три парных биографии выдающихся деятелей Греции и Рима, в каждой паре – одна биография грека, другая римлянина. Если одновременно взглянуть на судьбы разных людей, живших в одно и то же время, легче увидеть общее в совершенно, казалось бы, различных житейских историях.

Плутарх и его "Сравнительные жизнеописания"

Попробуем и мы сравнить судьбы трех абсолютно разных, на первый взгляд, людей, чей жизненный путь закончился в начале сороковых годов двадцатого века в застенках НКВД. С двумя нашими героями мы познакомились в первой части этой работы, а теперь пора представить третьего. Это профессор математики Фриц Нётер, до назначения Гитлера рейхсканцлером преподававший в Техническом университете города Бреслау (нынешний польский город Вроцлав). Как и многие другие профессора-евреи, он был новой властью уволен и уехал из страны, но не в США или Великобританию, куда стремилось большинство эмигрантов, а в СССР, где он в 1934 году стал профессором Томского государственного университета имени Куйбышева.

Про судьбы Фрица Нётера, его отца и сестры я писал в статье-триптихе «Одиссея одной династии», опубликованной в «Историко-математических исследованиях»[1]. Поэтому здесь лишь схематически опишу жизненный путь немецкого профессора, обращая внимание на те особенности его биографии, которые напоминают нам о судьбах Хенрика Эрлиха и Виктора Альтера.

Хенрик Эрлих></a> <a href= Виктор Альтер Фриц Нётер

Хенрик Эрлих, Виктор Альтер и Фриц Нётер

Официально фамилию Нётер первым получил прадед Фрица ‑ Самуэль ‑ в начале девятнадцатого века, точнее, в 1809 году. Германия была в то время раздроблена на множество мелких государств, немецкие евреи практически не имели гражданских прав, их общественная жизнь сковывалась массой официальных запретов и ограничений, которые вводились местными указами и распоряжениями.

Всего за несколько лет до наступления девятнадцатого века, а именно, в 1796 году, закрылось последнее еврейское гетто в Германии – в городе Франкфурте на Майне. Это произошло после того, как войска революционной Франции осадили и разбомбили город. Две трети «еврейских переулков» (Judengasse), как называлась еврейская часть Франкфурта, были разрушены. Городским властям пришлось отменить запрет евреям селиться в других частях города: в старом гетто просто негде стало жить.

 

Обстрел Франкфурта на Майне в 1796 году Остатки гетто перед расчисткой в 1868 году

Обстрел Франкфурта на Майне в 1796 году. Остатки гетто перед расчисткой в 1868 году

Чтобы представить себе, в каком бесправии и унижении жили 175 тысяч немецких евреев в конце восемнадцатого, начале девятнадцатого веков, достаточно упомянуть несколько фактов. Пока существовало гетто во Франкфурте на Майне, евреям не разрешалось выходить из него после определенного часа. В 1790 году в день коронации императора Леопольда II некоторым обитателям гетто были выданы пропуска следующего содержания: «Предъявитель сего может быть отпущен из Judengasse в город в предстоящий день коронации с тем, чтобы он мог смотреть на торжество из окон какого-нибудь дома или с подмостков, но отнюдь не на улице»[2].

В некоторых княжествах и королевствах Германии (например, в Пруссии) большинство евреев проживало в городах, в других регионах (скажем, в Баварии), наоборот, им разрешалось жить, главным образом, в сельской местности. Правила проживания менялись даже от города к городу. В Хальберштадте (Halberstadt) евреям разрешалось жить, и они даже основали там общину, а в Магдебурге, который тоже относился к прусской короне, нужно было каждый раз получать специальное разрешение даже на короткий срок пребывания. В Берлине некоторые евреи, как знаменитый Моисей Мендельсон, имели привилегию постоянно жить в городе, в то время как других иноверцев власти могли в любой момент выгнать вон.

Логику в отказе или, наоборот, разрешении на проживание евреев в том или ином городе обнаружить трудно. В некоторых городах общины существовали с незапамятных времен, например, в Фюрте (Fürth), где евреи пользовались относительной свободой и правами городских жителей. В то же время из соседнего Нюрнберга евреев изгнали в 1499 году, после чего постоянно жить там они не имели права. Только еврейским купцам с конца семнадцатого века разрешалось заезжать в город за товаром обязательно в сопровождении местного жителя, но ни в коем случае не разрешалось оставаться в городе на ночь[3].

В поисках мест, где условия жизни были не такими суровыми, евреям не редко приходилось переезжать с места на место, хотя при въезде в любой город нужно было платить унизительную личную пошлину «лейбцоль» (Leibzoll), взимаемую с каждого еврея, словно это скот или неодушевленный товар. Прадед нашего героя Фрица Нётера Самуэль с женой и девятью детьми переехал в девяностых годах восемнадцатого века в небольшой городок Брухзаль (Bruchsal), лежащий в двадцати километрах к северу от столицы Великого герцогства Баден – города Карлсруэ. В Брухзале условия для розничной торговли, чем занимался Самуэль, были мягче, да и герцогство Баден считалось толерантным к евреям по сравнению с другими немецкими землями. Не случайно именно там были сделаны первые в Германии шаги процесса еврейской эмансипации, т. е. наделения евреев политическими правами, которыми обладало остальное население страны. Процесс установления политического равноправия оказался долгим и длился почти целый век. Формально евреи Германии получили все права немецких граждан только после объединения Германии в 1871 году.

В закрытии франкфуртского гетто не случайно принимали участие французские войска: ветер свободы для евреев дул из Парижа. Национальное собрание Франции приняло 26 августа 1789 года знаменитую «Декларацию прав человека и гражданина». Декларация объявляла в первой же статье: «Люди рождаются и остаются свободными и равными в правах». Статья шестая уточняла понятие равенства: «Все граждане равны перед законом и поэтому имеют равный доступ ко всем постам, публичным должностям и занятиям сообразно их способностям и без каких-либо иных различий, кроме тех, что обусловлены их добродетелями и способностями» [4].

Декларация прав человека и гражданина

Декларация прав человека и гражданина

Другими словами, все люди обладают равными правами, независимо от национальности, пола или религиозных взглядов. Стало быть, и евреи ничем не хуже французов или немцев и должны иметь те же права. Кстати, Национальное собрание Франции распространило положение Декларации на евреев лишь спустя два года – 27 сентября 1791 года.

На деле реализовать этот принцип повсеместно оказалось куда как непросто. Многим странам потребовалось без малого сто лет, чтобы привести свое законодательство в соответствие с принципами французской Декларации. Этот «век эмансипации» часто называют долгим. В самом деле, сто лет ожидания нормальных «человеческих» прав кажутся вечностью. За это время сменились три или четыре поколения. На первый взгляд, дело можно решить в одно мгновенье, как предполагало Национальное собрание Франции, принимая «Декларацию прав человека и гражданина».

Но если оценить изменения, которые произошли в еврейской жизни за это время, то скорость эмансипации не покажется маленькой. Мог ли бедный торговец скобяными изделиями Самуэль Нётер, едва сводящий концы с концами, чтобы прокормить свою немаленькую семью, и радовавшийся, что ему разрешили жить и торговать в городке Брухзаль, мечтать, что его внук станет профессором математики немецкого университета? А профессор в немецком обществе – это человек, взошедший на Олимп академической карьеры, признанный член интеллектуальной элиты страны, высокопоставленный государственный служащий. Внук Самуэля и его дети увековечили фамилию Нётер в истории науки. И чтобы подняться от бесправного розничного торговца, чьи родственники еще помнили франкфуртское гетто, к уважаемому университетскому профессору, потребовалось всего три поколения. С этой точки зрения «век эмансипации» уже не видится таким уж долгим.

Случай семьи Нётер далеко не единственный. Если взять только математику, то до середины девятнадцатого века в Германии вообще не было евреев-профессоров. Отсутствовала даже теоретическая возможность некрещеному человеку претендовать на это звание и должность. Вот и стали протестантами братья Якоби – математик Карл Густав, получивший в 1829 году профессорскую кафедру в Кёнигсбергском университете, и физик и электротехник Мориц Герман, ставший впоследствии российским академиком по имени Борис Семенович Якоби. Стать первым некрещеным профессором-евреем в Германии среди математиков удалось Морицу Штерну только в 1859 году. Ждать назначения в профессоры Штерну пришлось почти тридцать лет: с 1830 года он читал лекции в Гёттингенском университете как приват-доцент.

Мориц Штерн

Мориц Штерн

Зато к концу девятнадцатого века и в начале века двадцатого еврейские математики заняли ведущее положение в немецкой науке. В 1900 году двадцать процентов всех профессоров математики в Германии имели еврейское происхождение. А через тридцать лет их доля стала еще выше: в 1930 году из 94 профессоров-математиков 20 были евреями[5].

Путь от бедняка до представителя интеллектуальной элиты страны, который прошли члены семьи Нётер в век эмансипации, типичен для многих семей европейских евреев. После того, как бесправному меньшинству предоставили пусть урезанные, но все же определенные гражданские права, кто-то богател, становился обеспеченным человеком и мог дать своим детям первоклассное образование, позволявшее им войти в ряды признанных интеллектуалов. Заботиться об образовании детей – давняя еврейская традиция.

Сыновья Самуэля – Йозеф и Герман Нётеры – разбогатели на оптовой торговле металлическими изделиями. Созданная ими в 1837 году в городе Маннхайм фирма «Йозеф Нётер и Ко.» стала одной из ведущих в Германии и просуществовала ровно сто лет: ее захватили нацисты в 1937 году в ходе так называемой «ариизации» еврейских предприятий.

У Германа Нётера было желание получить хорошее образование, он даже в восемнадцать лет ушел из дома, чтобы учиться в известной религиозной школе в Маннхайме, однако необходимость зарабатывать деньги заставила прервать учебу. Став богатым, Герман сделал все, чтобы его сын Макс получил то, чего не удалось в юности его отцу. И даже серьезная болезнь Макса – он в 14 лет заболел детским параличом (полиомиелитом) и два года не мог ходить – не помешала его родителям дать сыну первоклассное образование, с домашними учителями он получил глубокие знания по литературе и истории. Но больше всего его привлекали точные науки, прежде всего, астрономия. Два года до поступления в университет Макс провел в обсерватории своего родного города Маннхайма. В 1865 году он поступил в университет Гейдельберга, и уже весной 1868 года получил степень доктора философии.

Макс Нётер

Макс Нётер

В дальнейшем научные интересы Макса сконцентрировались на математике, он вошел в число ближайших учеников и сотрудников профессора Клебша, одного из талантливейших математиков своего времени, оказавшего заметное влияние на развитие науки как в девятнадцатом, так и в двадцатом веках[6].

Под руководством Клебша, а после его смерти в 1872 году в тесном сотрудничестве с другим учеником Клебша ‑ Феликсом Клейном – Макс Нётер добился серьезных результатов в науке и получил в 1888 году после многолетнего ожидания заветную профессорскую кафедру в Эрлангенском университете.

Так внук розничного торговца из городка Брухзаль вошел в академическую элиту Германии.

Такой путь характерен для многих еврейских семей, чьи представители заняли заметные места в интеллектуальной элите Германии. Дед профессора математики Мюнхенского университета Альфреда Прингсхайма был бедным мелким торговцем в небольшом силезском городке Эльс (Oels – ныне это польский город Олесница вблизи Вроцлава). Именно там родился его сын Рудольф – будущий отец Альфреда. Свою трудовую деятельность Рудольф начал простым «экспедитором гужевого транспорта», проще говоря, извозчиком при перевозках угля и руды из шахт Силезии. А кончил жизнь Рудольф Прингсхайм одним из самых богатых и уважаемых людей Берлина[7]. Его дворец в престижном районе на Вильгельмштрассе стал достопримечательностью германской столицы и вошел в архитектурные справочники и энциклопедии.

Рудольф Прингсхайм Альфред Прингсхайм

Рудольф и Альфред Прингсхаймы

Сыну Альфреду родители дали блестящее всестороннее образование, и юноша долго не мог выбрать свою основную профессию между музыкой и математикой. В конце концов, предпочтение было отдано математике, в которой Альфред получил немало важных результатов, стал академиком Баварской академии наук и университетским профессором. Впрочем, любовь к музыке он тоже сохранил на всю жизнь. Не случайно в доме Альфреда Прингсхайма на улице Арси в Мюнхене регулярно собирался цвет культуры баварской столицы. Именно здесь будущий нобелевский лауреат по литературе Томас Манн встретил Катю, дочку Альфреда и Хедвиг Прингсхайм, ставшую потом его женой и матерью шестерых детей.

Подобные примеры можно множить и множить. Детьми состоятельных родителей, вышедших из бедных еврейских семей, были знаменитые математики Эдмунд Ландау[8], Леопольд Кронекер, Феликс Бернштейн[9] и многие другие известные ученые конца девятнадцатого, начала двадцатого веков. Вполне естественно, что своим собственным детям они тоже постарались дать превосходное образование, чтобы облегчить им путь в общество. Германия в этом смысле не отличалась от Польши, и герои первой части нашего очерка тоже получили отличное образование, пользуясь поддержкой своих обеспеченных родителей.

Перед наступлением тьмы

У Макса Нётера и его жены Иды было четверо детей. Старшая Эмма, ставшая великим математиком, родилась в 1882 году в Эрлангене, когда ее отец еще не получил профессорского звания. После первой дочери в семье Нётер родились три мальчика: Альфред в 1883 году, через год – Фриц, а в 1889-м – младший Густав.

Профессия ученого становится в конце девятнадцатого века весьма распространенной в еврейских семьях. Из четырех детей Макса и Иды трое стали докторами наук: Эмма и Фриц – математиками, Альфред – химиком. Фрица Нётера, героя этой части нашего очерка, можно считать ровесником Эрлиха и Альтера: он на два года младше Хенрика и на шесть лет старше Виктора.

Говорят, что на детях гениев природа отдыхает. Редко можно указать семьи, где у талантливого отца рождаются не менее талантливые дети, успешно продолжающие семейную традицию. Гораздо чаще, по остроумному замечанию Норберта Винера, математический талант переходит к зятю профессора. В «царице наук» наиболее яркий пример династии – математики Бернулли. Такое же редкое исключение из правил представляет семья Нётер.

У Макса Нётера, оставившего заметный след в математике девятнадцатого века, оказались дети с не менее ярким математическим талантом. Эмма Нётер стала основоположником современной алгебры, про нее писал Альберт Эйнштейн, что она «была самым значительным творческим математическим гением (женского пола) из родившихся до сих пор»[10].

Эмма Нётер

Эмма Нётер

Эдмунду Ландау принадлежат слова о том, что вначале Эмму представляли как дочь знаменитого профессора Нётер, а потом уже о самом Максе говорили, что он отец той самой фройляйн Нётер.

Эмма защитила первую докторскую диссертацию в 1907 году в Эрлангене под руководством Пауля Гордана ‑ друга ее отца Макса Нётера. После этого вся ее жизнь была посвящена математике. В 1915 году, когда еще шла мировая война, Эмма переехала в Гёттинген, где ее талант сразу отметили два ведущих математика своего времени – Феликс Клейн и Давид Гильберт. Оба были чрезвычайно заинтересованы в том, чтобы талантливая девушка стала преподавателем гёттингенского университета. Но чтобы иметь право читать лекции студентам, нужно было защитить вторую докторскую диссертацию, этот процесс называется «хабилитацион» (Habilitation). После этого можно получить venia legendi, своеобразную лицензию на чтение лекций перед студентами, и стать приват-доцентом.

Ученый совет философского факультета, к которому относилось тогда отделение математики, был категорически против допуска фройляйн Нётер к защите второй докторской диссертации. Особенно возмущалась гуманитарная часть факультета: «Как можно допустить, чтобы женщина стала приват-доцентом? Став таковым, она сможет затем оказаться профессором и членом университетского сената. Разве можно допустить, чтобы женщина входила в сенат?». Наиболее эмоциональные профессора приводили такой аргумент: «Что подумают наши солдаты, когда, вернувшись в университет, они увидят, что им придётся учиться, сидя у ног женщины?»[11]

Напрасно остроумный Давид Гильберт убеждал коллег: «Господа, я не вижу, почему пол кандидата должен быть причиной против присуждения ему звания приват-доцента. В конце концов, ведь сенат не баня»[12]. Даже пример Софьи Ковалевской, защитившей первую докторскую в Гёттингенском университете в 1874 году и ставшей через десять лет приват-доцентом в Стокгольме, не повлиял на решение Ученого совета философского факультета. До конца Первой мировой войны Эмме Нётер так и не разрешили защитить вторую докторскую диссертацию и получить звание приват-доцента.

Только с падением монархии и установлением Веймарской республики положение с правами женщин в университетах немного изменилось, и в 1919 году «хабилитацион» Эммы Нётер был признан университетом. Но чтобы читать лекции студентам на законных основаниях, ей пришлось ждать еще три года: 6 апреля 1922 года прусским министерством науки, искусства и народного образования фройляйн доктору Эмми Нётер было выдано специальное удостоверение «внештатного профессора» гёттингенского университета. Правда, в нем было подчеркнуто, что новое звание не позволяет претендовать на преимущества «настоящего» профессора, в частности, на звание государственного служащего с гарантированной зарплатой. Такое звание на немецком языке характеризуется каламбуром: «Titel ohne Mittel» («титул без средств»). Только через год, 22 апреля 1923 года, после многочисленных ходатайств математического отделения факультет счел возможным заключить с внештатным профессором Эммой Нётер договор о чтении курса лекций по алгебре. В результате Эмма получила хотя бы маленький, но относительно устойчивый источник существования, что было для нее жизненно необходимым: после смерти отца в 1921 году других средств на жизнь у нее просто не было. Хорошо еще, что легкий характер Эммы позволял ей с улыбкой переносить бытовые трудности. Они не мешали ей заниматься наукой, воспитывать учеников и помогать другим людям, которые нуждались больше нее. Ее увлеченность наукой не оставляла ей времени на сетования по поводу скромной карьеры, она жила в том мире, где бытовых неурядиц просто не существует.

Карьера Фрица внешне складывалась гораздо успешнее, чем у сестры. Его талант, конечно, не сравним с гением Эммы, однако Фриц Нётер смог достичь вершины академической карьеры в Германии – стал в 1922 году ординарным профессором Технического университета города Бреслау.

Сравнительно быстро защитив положенные две докторские диссертации (в 1909 и 1911 годах), Фриц получил право читать лекции студентам. Однако до того, как взойти на кафедру, ему пришлось повоевать на фронтах Первой мировой войны. В апреле 1917 года молодой доктор философии был ранен и награжден Железным крестом за храбрость. Только в 1918 году Фриц Нётер стал экстраординарным профессором в Техническом университете Карлсруэ. В отличие от отца и сестры, всю жизнь занимавшихся «чистой» математикой, Фриц рано познакомился с ее приложениями, поработав почти два года на заводе Сименса-Шукерта в Берлине. Там он занимался прикладными задачами математической физики.

И хотя жизнь профессора в Веймарской республике уже не была такой же безбедной и обеспеченной, как раньше, но все равно определенные гарантии пожизненного благополучия она давала. Однако судьба страны и каждого ее жителя круто изменилась в 1933 году, когда к власти пришли нацисты.

Здесь стоит упомянуть, что дети профессора Макса Нётера придерживались откровенно левых взглядов. И хотя и Эмма, и Фриц Нётер отошли от веры отцов и стали христианами (Эмма ‑ протестанткой, Фриц ‑ католиком), для гитлеровцев они были дважды врагами: левыми социалистами и евреями по происхождению. Пожалуй, в этом мы имеем еще одну общую точку в судьбах немецких математиков и польских бундовцев.

Политическая ориентация Эммы и Фрица Нётер была не типична для немецкой академической среды, где господствовали, как правило, консервативные и националистические настроения.

Экономические проблемы побежденной в Первой мировой войне Германии, инфляция, безработица, мировой экономический кризис больно ударили по всем слоям населения. Не обошли они и профессоров и преподавателей университетов, издавна считавшихся самой уважаемой и обеспеченной группой в стране.

Мюнхенский профессор математики Альфред Прингсхайм, о котором мы говорили выше, благодаря наследству, доставшемуся от отца, принадлежал к числу богатейших людей Баварии. Даже среди коллег-профессоров Альфред выделялся своими доходами. В ежегоднике «Имущество и доход миллионеров в Баварии» за 1914 год тайный советник, профессор, доктор Прингсхайм стоял на 33 месте. Его имущество оценивалось в 13 миллионов марок, а годовой доход составлял 800 тысяч марок. Для сравнения: средний доход университетского профессора составлял от 5 до 10 тысяч марок в год[13]. Но послевоенная инфляция свела на нет все состояние Альфреда Прингсхайма. Когда он перешел в 1922 году в статус эмеритуса, т. е. почетного профессора на покое, то ему пришлось считать каждый пфенниг, и вместо регулярной помощи своей дочери Кате и ее мужу Томасу Манну, Альфред Прингсхайм вынужден был сам рассчитывать на помощь своего выдающегося зятя.

Не удивительно, что у большой части немецких профессоров проявились ностальгические взгляды «назад», в старое доброе время, когда должность профессора гарантировала пожизненное безбедное существование. Обещания Гитлера справиться с «модернизацией», приведшей к обнищанию большинства населения, находило сочувственный отклик в сердцах академических «мандаринов».

Но есть и еще одна причина, по которой интеллектуальная элита Германии охотно стала на сторону новой власти: это так называемый «образованный антисемитизм», который существовал и в кайзеровской Германии, и во времена Веймарской республики, причем к началу тридцатых годов он еще больше набрал силу[14].

Историк Михаил Катер писал: «Число профессоров, которые склонились к национал-социализму, к 1932 году существенно возросло, причем часто из-за антисемитизма, и даже если большинство про себя решило держаться вне партии, есть много доказательств того, что в глубине души они уже перебежали на сторону Гитлера»[15].

Из-за «академического антисемитизма» процент евреев-профессоров был существенно ниже, чем процент евреев среди приват-доцентов. Еврею добиться профессорского звания было в сто раз сложнее, чем нееврею.

Макс Нётер перебрался в Эрланген по приглашению своего друга и главы научной школы Феликса Клейна. Макс долго оставался экстраординариусом, несмотря на обещания Клейна сделать его полным профессором. Клейну никак не удавалось помочь другу, хотя он искренне старался использовать для этого все свое немалое влияние в математическом мире.

Через восемь лет после начала работы Макса в Эрлангене Клейн писал ему с грустью, что, несмотря на все усилия, он не смог отстоять кандидатуру Нётера во Фрайбурге. Ситуация же в Тюбингене еще хуже, так как там факультет твердо придерживается принципа не принимать к себе на работу евреев.

Явным исключением из общего правила выглядел университет Гёттингена, где молодые талантливые еврейские ученые без особых проблем занимали профессорские кафедры. Астроном Карл Шварцшильд в двадцать восемь лет стал в 1901 году ординарным профессором и директором обсерватории. Через восемь лет он был приглашен директором астрофизической обсерватории в Потсдаме и избран академиком Прусской академии наук, несмотря на свой категорический отказ креститься.

Карл Шварцшильд

Карл Шварцшильд

Герман Минковский стал ординарным профессором в Гёттингене в 1902 году в возрасте тридцати восьми лет. Не последнюю роль здесь сыграла дружба с Давидом Гильбертом, с которым Герман познакомился еще в Кёнигсберге, где оба начинали свою научную карьеру. Приглашая Минковского в Гёттинген, Феликс Клейн стремился задержать там его знаменитого друга, получавшего заманчивые предложения от других университетов. Замысел Клейна удался – Гильберт оставался в Гёттингене до конца своей долгой жизни.

После внезапной смерти Минковского от аппендицита в 1909 году его кафедру занял Эдмунд Ландау, которому в то время было тридцать два года.

Герман Минковский Эдмунд Ландау

Герман Минковский и Эдмунд Ландау

Следует еще раз подчеркнуть, что Шварцшильд, Минковский и Ландау были исключениями из общего правила. Их ранний карьерный рост до ординарных профессоров во многом произошел благодаря тому, что в Гёттингене у руководства математического факультета стояли такие крупные личности, как Феликс Клейн и Давид Гильберт, начисто лишенные чувства ненависти или страха перед евреями, чем грешило большинство их коллег из других университетов.

И, тем не менее, даже Гёттинген был глубоко поражен националистической заразой. Факты, которые я приведу, для многих покажутся обескураживающими. Основанный в 1737 году на принципах Просвещения, гёттингенский университет в двадцатом веке вовсе не был бастионом Свободы и Равенства. Напротив, в эпоху Веймарской республики он стал оплотом национал-социалистической партии, которая уже в 1922 году открыла в университетском городе свою первичную ячейку. К концу следующего года местное отделение штурмовых отрядов (СА) насчитывало более двухсот боевиков в униформе[16].

Самая большая городская газета «Гёттингер Тагеблат» без устали подогревала националистические настроения в 20-е годы, то восхваляя генерала Эриха Людендорфа за его борьбу с мировым еврейством, то публично называя знаменитого сатирика Курта Тухольского «еврейским пачкуном» и сожалея, что не нашлось никого, кто бы «нарисовал хлыстом звезду Давида на его роже».

В 1925 году у нацистов уже была в Гёттингене своя газета, и результаты ее пропагандистской деятельности не заставили себя долго ждать: во время выборов национал-социалисты набирали в Гёттингене больший процент голосов, чем в среднем по стране. В 1930 году, когда партия Гитлера впервые добилась заметного успеха на выборах и получила 20 процентов голосов по Германии, у них в Гёттингене было даже 38 процентов. А во время самой большой победы нацистов на выборах 1932 года, когда они привлекли на свою сторону 37 процентов избирателей, в Гёттингене они получили даже абсолютное большинство.

Студенческие организации Гёттингена отличались крайним антисемитизмом и противились любым демократическим преобразованиям. Национальный студенческий союз еще во времена Веймарской республики не принимал в свои ряды ни одного еврея. Прусский министр культуры и науки Карл Хайнрих Беккер указал, что это противоречит заложенному в конституцию республики принципу равенства граждан. В ответ восемьдесят шесть процентов гёттингенских студентов проголосовали против изменений своего устава.

Через пять лет после того, как в 1926 году нацисты основали в Гёттингене свою собственную студенческую организацию, в нее входило уже большинство студентов университета. С приходом к власти Гитлера студенты-национал-социалисты стали играть в университете все более важную роль. Они устраивали бойкоты профессоров-евреев, вынудили уйти на пенсию Эдмунда Ландау, не пустив на его лекцию весной 1933 года ни одного слушателя. Трудно поверить, но среди боевиков, бойкотирующих лекции Ландау, были и талантливые молодые ученые, проявившие себя потом в науке. Одним из таких «заблудившихся гениев» был Освальд Тайхмюллер, погибший на фронте Второй мировой войны гениальный математик.

Освальд Тайхмюллер

Освальд Тайхмюллер

Тяготело к правому политическому лагерю и большинство гёттингенской профессуры, несмотря на либеральные взгляды лидеров (Феликса Клейна, Давида Гильберта и др.). Профессора были не так радикально настроены, как студенты, и поддерживали не партию Гитлера NSDAP, а две другие партии, тоже находящиеся в правой части политического спектра страны, названия которых почти совпадают: немецкую национальную народную партию (DNVP) и немецкую народную партию (DVP).

В 1920 году 36 процентов из 98 гёттингенских профессоров были политически активны, т. е. либо были членами какой-то партии, либо часто выступали на партийных собраниях. Распределение по партиям было следующим: 15 было членами DNVP (42 процента), 11 – немецкой демократической партии (DDP – 31 процент), 9 – DVP (25 процентов), один профессор был коммунистом (KPD).

Через семь веймарских лет политическая активность составила уже 42 процента, и центр тяжести распределения по партиям еще более сместился вправо: к DNVP принадлежало уже 54 процента, 23 процента – к DVP, 15 процентов – к DDP... В 1931 году вес DNVP стал еще больше.

Таким образом, политические взгляды профессорской среды Германии не сильно отличались от идеологии активных сторонников Гитлера.

На этом политическом фоне социалистическая ориентация Эммы и Фрица Нётер выглядит особенно вызывающе. Правда, Эмма активно участвовала в общественной жизни лишь в начале двадцатых годов: в 1919-1922 годах состояла членом Независимой социал-демократической партии Германии[17], после чего до 1924 года – членом Социал-демократической партии (СПД)[18]. После этого заметной политической активности Эммы не наблюдалось. Но в 1931 году, незадолго до перехода власти к нацистам, она подписала «Заявление протеста республиканских и социалистических преподавателей высшей школы» против попыток националистических студентов Гейдельберга лишить права преподавания статистика и политического полемиста Эмиля Гумбеля[19] за его «антинемецкие» и пацифистские высказывания.

Неприятие левых взглядов Эммы Нётер в академической среде доходило до того, что ее в буквальном смысле выгнали из одного гёттингенского пансиона, где она жила и столовалась. Студенты, жившие в том же пансионе, не пожелали жить под одной крышей с «марксистски настроенной еврейкой»[20]. Все это произошло задолго до прихода нацистов к власти.

Еще одно ее «преступление» с точки зрения национал-социалистов состояло в том, что в зимнем семестре 1928-29 учебного года она читала лекции в Москве. По словам академика Павла Сергеевича Александрова, лично знакомого с Эммой, «она восхищалась советской наукой и, особенно, математикой. Ее симпатии безоговорочно были на стороне Советского Союза, в котором она видела начало новой эры в истории и твердую поддержку всего прогрессивного»[21], хотя открытое выражение таких симпатий было не принято в академических кругах того времени. Возможно, это восхищение сталинским СССР передалось и ее брату, что стоило ему потом жизни.

Кроме того, в 1933 году Эмме Нётер поставили в вину проводившиеся в разные годы на ее квартире собрания левоориентированных студенческих групп. Герман Вейль полагал, что в этом и состояла, главным образом, ее «партийная деятельность»: оставаясь, по существу, в стороне от какой-либо партийной жизни, она охотно и страстно участвовала в политических дискуссиях об актуальных проблемах общества.

Куратор гёттингенского университета в Прусском министерстве Юстус Валентинер (Justus Valentiner) – консервативный, но не национал-социалистически настроенный чиновник – дал Эмме Нётер точную характеристику в служебной записке от 9 августа 1933 года: «насколько я знаю, в политическом смысле фройляйн Нётер со времен революции 1918 года и до наших дней придерживается марксистских взглядов. И даже если я допускаю, что ее политические установки были и являются сейчас скорее теоретическими, чем осознанными и практическими, я убежден, что ее симпатии столь решительно отданы марксистской политике и мировоззрению, что нельзя ожидать ее безоговорочного перехода на сторону националистического государства»[22].

На политическом жаргоне того времени «марксистские взгляды» означали «некоммунистические левые» установки, что-то вроде социал-демократических принципов СПД.

Фриц Нётер не принимал активного участия в политике, хотя и числился членом Немецкой демократической партии[23]. С точки зрения нацистов, преступлением было его участие в Лиге защиты прав человека. Формально Фриц не был ее членом, хотя до лета 1932 года получал журнал, издававшийся Лигой. Кроме того, Фриц Нётер написал в 1925 году письмо в поддержку ганноверского профессора Теодора Лессинга, которого травили националистически настроенные студенты за пророческое предсказание, сделанное перед президентскими выборами: «В лице Гинденбурга на трон взойдет не философ. Это будет только представительский символ, только Вопросительный Знак, Нуль. Могут сказать: "лучше Нуль, чем Некто". К сожалению, история показывает, что за Нулем всегда скрытно стоит будущий Некто»[24].

Все это новые власти Германии припомнят профессору Фрицу Нётеру, когда будут увольнять его из Технического университета Бреслау.

Траектории спасения

Мало кто ожидал, что одной из первых мишеней новой власти в Германии, объявившей о национал-социалистической революции в стране, станет немецкая интеллигенция, деятели науки и культуры, далекие, как правило, от политики. И, тем не менее, чистки начались именно с них.

Первым законодательным актом Третьего рейха, содержащим так называемый «арийский параграф», стал закон «О восстановлении профессионального чиновничества» («Gesetz zur Wiederherstellung des Berufsbeamtentums») от 7 апреля 1933 года. Третий параграф этого закона говорил, что «государственные служащие неарийского происхождения должны быть отправлены на пенсию».

Текст закона «О восстановлении профессионального чиновничества» от 7 апреля 1933 года

Текст закона «О восстановлении профессионального чиновничества» от 7 апреля 1933 года

Исключения делались для тех чиновников, кто был принят на государственную службу до первого августа 1914 года (так называемых «старых служащих»), либо воевал за Германию или ее союзников на фронтах Первой мировой войны, либо имел детей или родителей, павших на той войне.

Еще один параграф этого закона (§ 4) позволял увольнять с государственной службы политически неблагонадежных, «кто своей предыдущей политической деятельностью не гарантировал беззаветную преданность национальному государству». Под эту формулировку попадали социал-демократы и коммунисты, а также все, кто поддерживал идеалы Веймарской республики.

Специальным разъяснением, опубликованным 11 апреля 1933 года, определялось, кто понимался под «неарийцем» в § 3 этого закона: у кого кто-то из дедушек или бабушек были неарийцами (прежде всего, евреями).

Меньше чем через месяц, 6 мая 1933 года действие этого закона распространили на приват-доцентов, которые не считались государственными служащими[25].

В начале 1933 года в немецких университетах насчитывалось около 6 000 преподавателей – профессоров, доцентов, ассистентов. С учетом технических институтов численность преподавательского состава высшей школы увеличивается до 8 000. Уже в течение зимнего семестра 1934/35 годов по новому закону было уволено 1 145 профессоров и доцентов, или 14,34 процента от общего числа преподавателей в предыдущем зимнем семестре[26].

Если учесть уволенных ассистентов, сотрудников научных библиотек и научно-исследовательских институтов, то число уволенных научных работников и преподавателей в первый зимний семестр возрастет до 1684. В это число не входят, естественно, случаи смерти ученого, а также «нормального» ухода на пенсию или переход в статус «эмеритуса»[27].

Однако увольнения продолжались и в следующие семестры. В 1935 году фактически отменили все льготы для участников Первой мировой войны и их семей, а также для «старых служащих». С присоединением Австрии к Третьему Рейху в 1938 году начались чистки и в австрийских университетах. По данным «Центрального управления по еврейской экономической помощи» («Zentralstele für jüdische Wirtschaftshilfe») до 1938 года было уволено свыше 2 000 ученых и преподавателей высшей школы.

Математики пострадали больше других: гонения затронули 187 преподавателей и исследователей, из них 134 эмигрировали из Германии[28]. Ученых увольняли из университетов по всей Германии, но интенсивность чисток была неодинаковой. Например, в Кенигсберге отправили в бессрочный отпуск 6 математиков, во Франкфурте – 8, а в Брауншвайге, Фрейбурге, Мюнстере – по одному.

Почти две трети всех изгнанных преподавателей математики работали в Гёттингене и Берлине. В Гёттингене оказались уволенными 27 ведущих математиков, 24 из них вынуждены были эмигрировать.

Покинуть страну пришлось и Эмме Нётер и ее брату Фрицу. Показательно, что оба они не подлежали увольнению по закону от 7 апреля 1933 года. Эмма вообще не была государственным служащим, так как министерство при назначении ее экстраординарным профессором Гёттингенского университета специально оговорило это условие. Ни зарплата, ни другие привилегии государственного служащего ее не касались. Она получала жалкие 200-400 марок в месяц за ведение курсов лекций по алгебре, причем разрешение на эти курсы ей нужно было получать в министерстве ежегодно.

И, тем не менее, ее имя попало в черный список немедленно увольняемых преподавателей Гёттингенского университета, опубликованный 25 апреля 1933 года.

Кроме нее, в этот список входили профессора Рихард Хониг[29] (юридическое право), Курт Бонди[30] (социальная психология), Феликс Бернштейн[31] (математическая статистика), Макс Борн[32] (физика), Рихард Курант[33] (математика). Все они оказались евреями. Хотя на этом этапе с точки зрения властей не менее преступными считались либеральные политические пристрастия преподавателей.

Брата Эммы – Фрица Нётера – тоже не должны были уволить по закону о чиновничестве, так как он участвовал в боях Первой мировой войны. Но и здесь воля активистов национал-социалистического движения оказалась сильнее буквы закона. После неравной борьбы, Фриц был отправлен на досрочную пенсию[34].

И перед ним, и перед Эммой встал непростой вопрос, что делать дальше? То, что в Германии для них больше нет будущего, было ясно. Но куда отправиться, с надеждой снова найти себя и продолжить любимую работу?

В начале двадцатого века Соединенные Штаты Америки были привлекательным местом для эмигрантов из Европы. Наука и университетское образование в США бурно развивались, по всей стране требовались новые преподаватели и исследователи, опыт и знания европейских ученых были весьма кстати. Подбором кадров для американских университетов и институтов занимались многие организации. Среди них был активен Международный комитет по образованию, созданный рокфеллеровским фондом. Комитет выдавал стипендии талантливым молодым ученым из Европы. Многие из них оставались потом в Америке навсегда.

Но не нужно думать, что в Америке найти место даже известному ученому было легко и просто. Нет, и свободных кафедр было не безгранично, и языковой барьер существовал, и конкуренцию с местными кадрами надо было выдержать.

Руководители многих американских университетов не доверяли европейским ученым, считая, что они не станут патриотами Америки. Дополнительные преграды выстраивал и антисемитизм в академических кругах США, ничуть не меньший, чем в Европе.

Особенно трудно стало найти место после 1933 года, когда Америку захлестнул поток еврейских беженцев из Германии. Здесь и высокий авторитет ученого помогал слабо. Директор Института математики в Геттингене Рихард Курант был вместе с Эммой Нётер в апреле 1933 года отправлен в бессрочный отпуск «до окончательного решения вопроса». После мучительных колебаний Курант все же уехал из Германии: сначала в Кембридж, а в 1934 году в США. Несмотря на всемирную известность и славу, устроиться на работу ему было очень нелегко. Секретарь Американского математического общества Ричардсон писал в июне 1933 года датскому математику Харальду Бору в отношении его друга: «Рихард Курант – способный администратор и талантливый математик и, без сомнений, не хотел бы занять в Америке второстепенную позицию. Однако, учитывая его слабое знание американских условий, я не думаю, чтобы какой-нибудь американский университет предоставил бы ему соответствующую должность».

Но Куранту, в конечном счете, повезло: с большим трудом он все же получил место профессора в нью-йоркском университете, где создал математический институт, который сейчас носит его имя.

Рихард Курант

Рихард Курант

Рихард Курант старался помочь своим коллегам, бегущим от преследований нацистов. Но часто усилия оказывались безрезультатными. В 1935 году он писал в английский Комитет поддержки ученых в отношении своего ученика, уже известного тогда математика Фрица Джона: «К сожалению, обстановка сейчас такова, что среди американских ученых растет сопротивление к приему иммигрантов, которые могут занять рабочие места. Поэтому я не думаю, что Джон мог бы эмигрировать в Америку сейчас»[35].

В отличие от Рихарда Куранта другому Гёттингенскому профессору – директору института статистики Феликсу Бернштейну – в эмиграции повезло меньше. Оказавшись в США в 1933 году, он так и не смог найти себе постоянное место работы, соответствующее его опыту и таланту. Всего через год после начала его последнего пребывания в США, в бумагах Рокфеллеровского фонда появляется запись от 21 мая 1934 года, дающая убийственную характеристику еще недавно процветающего ученого и научного организатора: «Бернштейн – определенный неудачник среди ученых-беженцев, которым помогал фонд»[36].

Так что распространенное мнение о том, что крупному ученому легко найти себя в эмиграции, не соответствует действительности. Эмиграция для большинства людей, не исключая и выдающихся ученых, становится тяжелым испытанием, выдержать которое удается немногим[37]. Массовая эмиграция случается только во времена бедствий, когда оставаться в стране, не рискуя свободой или жизнью, уже невозможно. Такие условия сложились в нацистской Германии для «неарийцев».

Куда бежать из страны, охваченной «национал-социалистической революцией», каждый решал для себя сам. Кому-то удалось устроиться в Палестине, кто-то нашел место в Турции, кто-то уехал в Южную Америку. Но большинство ученых стремились попасть в США, где перспективы трудоустройства были самыми обнадеживающими.

Для Эммы и Фрица Нётер более привлекательным представлялось направление не на запад, а на восток. По словам П.С. Александрова, Эмма «серьезно думала об окончательном переезде в Москву»[38]. Павел Сергеевич пишет, что он вел с Наркомпроссом переговоры о предоставлении ей кафедры в Московском университете, однако в Наркомпроссе, как водится, медлили с принятием решения и не давали окончательного решения. Между тем, время шло, и Эмма Нётер, лишенная даже того скромного заработка, который она имела до увольнения, вынуждена была принять приглашение из-за океана – в женский колледж в американском городке Брин Мор (Bryn Mawr) в штате Пенсильвания. Кроме того, она получила возможность вести научную работу в Институте перспективных исследований в Принстоне.

К сожалению, Эмме не дано было проработать в колледже и двух лет: 14 апреля 1935 года после неудачной медицинской операции она скончалась. Для всех, кто знал ее, в первую очередь, для ее брата, эта преждевременная смерть стала настоящим ударом.

Фриц Нётер не мог последовать за сестрой в Америку, так как не надеялся найти там работу, а рисковать благополучием семьи, в которой росли двое сыновей, он не хотел. Зато в Советском Союзе для немецкого профессора место работы нашлось. В Томском государственном университете имени Куйбышева требовался специалист по вычислительной математике и математической физике.

Приглашение в Томск Фриц получил от расположенного в Швейцарии «Общества содействия немецким ученым за границей» (Notgemeinschaft Deutscher Wissenschaftler im Ausland). В Томске работали и другие немецкие математики, среди них Штефан Бергман (Stefan Bergmann) и Ганс Байервальд (Hans Bayerwald).

Всего из Германии в Советский Союз эмигрировало в тридцатые и сороковые годы двадцатого века около трех тысяч немецких граждан. Большинство из них были коммунисты, спасавшиеся от репрессий нацистов. Среди эмигрантов из Германии немалую часть составляли и евреи. По сравнению с другими странами, эмиграция в Советский Союз из Германии была одной из незначительных. Столько же беженцев нашли приют в Канаде. А вот в США искали спасения 140 тысяч человек, во Франции – 100 тысяч, в Великобритании – 75 тысяч, среди них десять тысяч детей в рамках так называемой операции «Детский транспорт». Около 60 тысяч немецких евреев нашли приют в Палестине. В Чехословакию бежало 10 тысяч человек, в страны Бенилюкса – 35 тысяч, в Италию – 68 тысяч. Дания и Швеция приняли вместе более восьми тысяч немецких евреев, Швейцария – около 25 тысяч[39].

Фриц Нётер добился, чтобы его увольнение из Технического университета в Бреслау было оформлено как досрочный выход на пенсию. Но получал он ее недолго, только до сентября 1934 года. В связи с переездом в СССР выплата пенсии была прекращена. В жизни профессора Нётера наступил новый этап – советский. Угрозы гитлеровских властей немецким евреям теперь для него были не страшны. Опасность подстерегала с другой стороны, о которой наивный профессор даже не догадывался.

«Троцкистские агенты гестапо»

Фриц Нётер оказался в СССР за пять лет до Эрлиха и Альтера при обстоятельствах куда менее драматических: еще не началась мировая война, его не арестовывали при переходе границы, ему предоставили прекрасные условия для жизни и работы в известном университетском центре Сибири. Однако причины, побудившие оставить родину и приехать в Страну Советов, у всех троих были сходные: все они в той или иной степени бежали от преследования нацистов. Только Фриц Нётер успел уехать из Германии в самом начале Третьего Рейха, а Эрлиху и Альтеру пришлось спасаться из Польши, разорванной на две части Гитлером и Сталиным, в буквальном смысле под пулями и снарядами вермахта.

Поначалу Фриц Нётер чувствовал себя в СССР относительно свободно, и дела в университете развивались успешно. Вскоре немецкий профессор занял должность заведующего отделением математической физики и теоретической механики, его статьи публиковались в советских научных журналах, в сборнике трудов Научно-исследовательского института математики и механики Томского университета. Фриц даже входил в редакционную коллегию этого сборника. Готовилась к изданию его книга о функциях Бесселя. Успешно продвигалось и изучение русского языка – профессор Нётер готовился читать лекции советским студентам.

Сыновья Фрица и Регины Нётер – Герман и Готфрид – тоже чувствовали себя в Сибири неплохо. Старший – Герман – продолжил обучение физической химии, начатое еще в Бреслау, а младший – Готфрид – поступил на математический факультет Томского университета, готовясь пойти в науке по стопам отца и деда.

Сын Герман и жена Регина Нётер вместе с Фрицем на лыжах (трое слева)

Только жена Фрица – Регина – ощущала себя в Советском Союзе чужой и ненужной. Воспитанная в католической немецкой семье, она не смогла долго выдержать жизнь вне Германии и не приняла советский образ жизни. В результате – серьезное нервное расстройство. Фриц отвез жену на родину, в Шварцвальд, надеясь, что заботы ее сестры и привычная обстановка помогут справиться с недугом. Однако болезнь оказалась сильнее. В августе 1935 года фрау Нётер покончила собой: разлука с мужем и детьми оказалась для нее непереносимой. Регину похоронили в ее родном городке Генгенбах (Gengenbach) в Шварцвальде[40].

Эта смерть оказалась не единственной в семье Нётер в том трудном 1935 году: 15 апреля, когда Фриц навещал жену в Шварцвальде, пришла телеграмма из Америки о кончине Эммы. В сентябре того же года Фриц Нётер оказался в Москве в качестве почетного гостя специальной сессии Московского математического общества, посвященного памяти его великой сестры. Основной доклад на сессии о жизни и работах Эммы Нётер делал президент Общества, близкий друг покойной Павел Сергеевич Александров. Гостями сессии оказались и участники Международной топологической конференции, проходившей в те же дни в Москве. Многие из них лично знали Эмму и Фрица.

Может быть, желанием освободиться от печальных воспоминаний, развеяться и сбросить с себя груз тяжелых потерь можно объяснить легкомысленный поступок Фрица, который ему не раз будут вспоминать во время следствия. Речь идет о его решении участвовать в Международном математическом конгрессе, который в 1936 году проводился в столице Норвегии Осло.

Ни одного советского математика на конгресс в Осло власти СССР не пустили, но у Фрица сохранился его немецкий паспорт, а желание встретиться с друзьями-коллегами оказалось сильнее чувства осторожности, и он, не чувствуя опасности, отправился в северную скандинавскую страну на свой страх и риск.

Университет Осло Л.Д.Троцкий

Университет Осло, где в 1936 г. проходил Математический конгресс. В Осло жил и Л.Д.Троцкий

Поездки за границу для советских людей всегда вызывали подозрение властей, но норвежская столица представлялась в то время вдвойне опасным местом, так как на беду Нётера именно там жил тогда Лев Давидович Троцкий – злейший враг всемогущего Сталина. Вряд ли Фриц Нётер представлял себе, какая опасность для него заключалась в самовольной поездке на Математический конгресс. Он еще недостаточно ясно осознал, в какой стране он искал защиту от гитлеровской диктатуры. И более информированные люди не могли предвидеть, что в СССР начинается эпоха «Большого террора», как назвал ее историк и бывший разведчик Конквест[41].

Репрессии, последовавшие за убийством Кирова в 1934 году, показались Сталину недостаточными. Остался нетронутым его главный враг – Троцкий, который в 1936 году опубликовал очередную антисталинскую книгу «Преданная революция: что такое СССР и куда он идет?». Борьба с троцкистами стала главной заботой советского вождя и его преданных органов безопасности. Начиналась кровавая «чистка» партии и государства, так называемая эпоха «ежовщины», достигшая пика в 1937-38 годах.

«Немецкая операция» в Большом терроре

«Большой террор» организовывался в стране по хорошо продуманному стратегическому плану. Согласно анализу Н.Г. Охотина и А.Б. Рогинского, в нем выделялись три главных направления:[42]

1) чистка «новой элиты», т. е. партийного и государственного аппарата;

2) уничтожение «врагов советской власти», т. е. по терминологии НКВД, «лиц с компрометирующим социальным и политическим прошлым»;

3) ликвидация в СССР «шпионско-диверсионной базы» стран «капиталистического окружения», т. е. всех подозрительных иностранцев.

К этим-то «подозрительным иностранцам» оказался причастным и Фриц Нётер.

Не удивительно, что немецкий математик рискнувший поехать в город, где жил самый опасный политический противник сталинского режима, попал под подозрение чекистов. Целый год за профессором наблюдали, пытаясь выявить связи, затем 22 ноября 1937 года Фрица арестовали.

Здесь следует подчеркнуть, что судьба Фрица Нётера вряд ли была бы иной, если бы он и не поехал в Осло. Волна репрессий накрыла в те годы практически всех немецких эмигрантов, спасавшихся в СССР от гитлеровского преследования. И обвинение в «троцкизме» было одним из самых распространенных[43]. Особенно ярко это видно на примере политических эмигрантов, главным образом, коммунистов и социалистов, приехавших в Советский Союз в тридцатые годы.

В 1937 г. в СССР находилось около четырех тысяч политэмигрантов, до половины из них являлись немцами. Этот статус, дававший ранее солидные преимущества (пенсия, обеспечение жильем, социальные льготы), с середины 30-х гг. превратился в несмываемое клеймо[44].

Сотрудники НКВД видели в каждом, кто побывал в лапах гестапо, завербованного шпиона и провокатора, и с началом «большого террора» такой человек практически не имел шансов на выживание. Классификация эмигранта как «троцкиста» тоже означала обвинительный приговор, как правило, «по высшей мере» или с большим сроком заключения в тюрьме или лагере.

Начало целенаправленному преследованию иностранцев послужило Постановление ЦК ВКП(б) «О мерах, ограждающих СССР от проникновения шпионских, террористических и диверсионных элементов», принятое в феврале 1936 года[45]. После него репрессии против иностранных граждан, особенно политэмигрантов, заметно активизировались. Для решительного проведения в жизнь запланированной Сталиным «большой чистки» было решено сменить наркома внутренних дел: вместо недостаточно кровожадного Ягоды на этот пост в сентябре 1936 года назначен Николай Ежов. Первый свой приказ по НКВД о вступлении в должность он подписал первого октября.

Генрих Ягода Николай Ежов

На смену Генриху Ягоде в 1936 г. пришел Николай Ежов

Против кого будут направлены новые репрессии, определил Пленум ЦК ВКП(б), проходивший в Москве с 23 февраля по 5 марта 1937 года. С основным докладом «О недостатках партийной работы и мерах по ликвидации троцкистских и иных двурушников» на нем выступил И.В. Сталин, повторивший свой известный тезис об обострении классовой борьбы. Основными врагами советской власти были объявлены троцкисты, превратившиеся, по мнению И.В. Сталина, «в беспринципную и безыдейную банду вредителей, диверсантов, шпионов, убийц, работающих по найму у иностранных разведывательных органов»[46]. Троцкистов стали выискивать и уничтожать во всех слоях советского народа, во всех регионах необъятного СССР. Не остались «неохваченными» и иностранцы, проживавшие в Советском Союзе. Вредителей-троцкистов стали выявлять и среди них. Фриц Нётер оказался среди «вредителей».

В выявлении и аресте так называемых «троцкистов» среди немецких политических эмигрантов активное участие принимал Коминтерн, тесно сотрудничавший с НКВД. Весьма характерна в этом отношении судьба Герберта Венера, известного политика в послевоенной Германии, деятеля Социал-демократической партии Германии, до 1983 г. председателя фракции СДПГ в бундестаге. С 1927 по 1942 годы Венер был активным членом коммунистической партии Германии, как член ее Центрального комитета в 1935 году получил политическое убежище в Москве, где прожил до 1941 года. Здесь, как показывают недавно найденный Райнхардом Мюллером документы, Венер не только работал референтом секретаря Исполкома Коминтерна (ИККИ) Пальмиро Тольятти и руководителем радио- и киносектора отдела пропаганды ИККИ, но и служил информатором НКВД.

Герберт Венер

Герберт Венер

На основе доносов и личных показаний Герберта Венера было подготовлено и разослано во все отделения комиссариата внутренних дел директивное письмо № 12 от 14 февраля 1937 года «О террористической, диверсионной и шпионской деятельности немецких троцкистов, проводимой по заданию гестапо на территории СССР». Многие формулировки этого письма повторяли донос Венера «К расследованию троцкистской подрывной деятельности в немецком антифашистском движении», отправленный в Исполком Коминтерна в конце января 1937 года, а также его доклад «Раскольнические группировки в немецком антифашистском движении», прочитанный на заседании Исполкома 9 февраля 1937 года[47].

Следующее директивное письмо НКВД было разослано уже после Пленума ЦК ‑ 2 апреля 1937 года. Это письмо за № 26 имело длинное название: «О возрастающей активности германских разведывательных органов и специальных учреждений фашистской партии (иностранный и внешнеполитический отделы «Антикоминтерн», разведывательная служба охранных отрядов и так далее) на территории Союза ССР». К нему была приложена многостраничная «Ориентировка о деятельности германских фашистов в СССР», созданная по следам только что прошедшего февральско-мартовского Пленума ЦК. В ней уже явственно просматриваются контуры грядущей «немецкой операции». В тексте «Ориентировки» также много буквальных совпадений с упомянутым доносом Герберта Венера[48].

Репрессии против немцев, проживавших в Советском Союзе, начались в июле 1937 года с записки Сталина, приложенной к протоколу заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 20 июля 1937 г. В этой записке с небывалой для Иосифа Виссарионовича эмоциональностью изложено требование к НКВД: «Всех немцев на наших военных, полувоенных и химических заводах, на электростанциях и строительствах, во всех областях всех арестовать»[49] (подчеркнуто Сталиным).

Рукой Сталина написан и проект постановления, в котором предлагается «т. Ежову дать немедля приказ по органам НКВД об аресте всех немцев, работающих на оборонных заводах (артиллерийские, снарядные, винтовочно-пулеметные, патронные, пороховые и т. п.), и высылке части арестованных за границу»[50]. О ходе арестов и количестве арестуемых надлежало ежедневно сообщать в ЦК.

Нарком Ежов не заставил себя долго ждать: требуемый Сталиным оперативный приказ за номером 00439 был выпущен через пять дней – 25 июля 1937 года ‑ и в тот же день разослан во все управления НКВД.

В преамбуле этого приказа содержались утверждения, которые через несколько месяцев будут фигурировать в обвинительном заключении Фрица Нётера: «Агентура из числа германских подданных, осуществляя уже сейчас вредительские и диверсионные акты, главное внимание уделяет организации диверсионных действий на период войны и в этих целях подготавливает кадры диверсантов»[51].

Чтобы «полностью пресечь эту деятельность», нарком приказывал арестовать всех германских граждан, проживающих в СССР, работающих (или работавших ранее) в оборонной промышленности и на железных дорогах.

Здесь важно подчеркнуть, что в приказе 00439 резко сужены задачи операции по сравнению с запиской Сталина и решением Политбюро от 20 июля 1937 года. В приказе говорится не о «всех немцах», а только о «германских подданных». Время для полноценной массовой немецкой операции в рамках Большого террора еще не пришло, она начнется осенью того же года.

Понятие «оборонная промышленность» в тексте приказа 00439 может толковаться широко, и Институт математики и физики Томского государственного университета, в котором работал Фриц Нётер, тоже был отнесен к оборонным предприятиям. В обвинительном заключении, зачитанном в новосибирском суде 23 октября 1938 года, утверждалось, что профессор Нётер с 1934 года занимался шпионажем в пользу гитлеровской Германии и организацией актов саботажа на оборонных предприятиях СССР. Утверждалось, кроме того, что он был членом террористической шпионской организации, основанной в Советском Союзе немецкими разведывательными службами, и действовал по их заданию. В числе обвинений фигурировали и совсем фантастические: Фриц, якобы, должен был помочь немецким подводным лодкам пройти через устье Оби! Фантазии советским следователям было не занимать, а проверять правдоподобность массовых обвинений было некому.

Аресты граждан Германии, проживавших и работавших в Советском Союзе, начались в ночь на 30 июля, а к 6 августа, было арестовано 340 человек германских подданных, из них 130 в Москве и Московской области. К 29 августа число арестованных достигло 472 человека, но на этом операция практически выдохлась. Арест Фрица Нётера в ноябре 1937 года пришелся уже на завершающую стадию операции, которая согласно тексту приказа 00439 должна была закончиться в пять дней, но растянулась на несколько месяцев, плавно перейдя в операции против других групп населения, в частности, против граждан СССР немецкой национальности. Тут уж счет арестованных и осужденных пошел на десятки тысяч.

Собственно «немецкая операция» как составная часть «Большого террора» впервые упоминается в телеграмме Ежова, разосланной 3 ноября 1937 года. В ней нарком потребовал от отделов НКВД на местах ускорить аресты «врагов народа», в том числе, немцев: «Проводимые сейчас операции антисоветским элементам, немцам, полякам, харбинцам, женам изменников родины ряде областей идут крайне медленными темпами. <...> Приказываю: 1. Форсировать проведение операций антисоветским элементам, немцам, полякам, харбинцам, женам изменников родины. 2. Срок окончания всех этих операций установить 10 декабря 1937 года. К этому сроку провести все аресты, закончить следствие и рассмотреть все следственные дела»[52].

Здесь уже не говорится о «немецких гражданах», т. е. речь идет не об очередном этапе реализации приказа 00439, который с этого момента все реже упоминается в переписке НКВД. Арест Фрица Нетера, последовавший через неполных три недели после телеграммы Ежова, пришелся на начало новой крупной «чистки», в которой репрессии против германских граждан занимали лишь незначительное место.

По оценке Н. Охотина и А. Рогинского, общее число граждан Германии, арестованных в 1937-1938 годах, составляло от 750 до 820 человек, что неплохо соотносится и с данными немецкого посольства. Как пишет Павел Полян в цитированной выше работе, «по отношению к общему числу немецких граждан на территории СССР (4 015 человек, по данным Отдела виз и регистраций Главного Управления милиции НКВД на 1 января 1937 года), это составляло не менее 20 % – исключительно высокий процент».

Всего за 1937-38 годы было осуждено около семидесяти тысяч немцев, из них около сорока тысяч по «немецкой операции».

В фонде Александра Николаевича Яковлева имеется документ № 276 – спецсообщение Н.И. Ежова И.В. Сталину с приложением телеграммы Г.Ф. Горбача об «агентах» германской разведки. Телеграмма имеет прямое отношение к Фрицу Нётеру:

07.01.1938

№ 100122

Совершенно секретно

СЕКРЕТАРЮ ЦК ВКП(б) тов. СТАЛИНУ

Направляю копию телеграммы № 6 502 начальника УНКВД по Новосибирской области т. Горбач.

Народный комиссар внутренних дел СССР

Генеральный комиссар государственной безопасности ЕЖОВ

Из Новосибирска

4 января 1938 г.

НАРКОМУ ВНУТРЕННИХ ДЕЛ СССР тов. ЕЖОВУ

В ноябре нами арестованы в Томске и привлечены к ответственности агенты германской разведки бывший директор профессор научно-исследовательского института математики и механики ВИШНЕВСКИЙ Лев Александрович и профессор того же института германский подданный бывший артиллерийский офицер рейхсвера НЕТЕР Фриц.

ВИШНЕВСКИЙ показал, что на разведывательную работу в пользу Германии привлечен в 1933 году бывшим начальником научно-технического отдела ГАУ РККА ЖЕЛЕЗНЯКОВЫМ Яковом Александровичем.

По показанию ВИШНЕВСКОГО ЖЕЛЕЗНЯКОВ по линии Разведывательного управления НКО неоднократно выезжал в Польшу, Германию, Чехословакию и другие государства, где в одну из этих поездок был завербован разведывательным отделом генштаба в Берлине.

По показаниям ВИШНЕВСКОГО и НЕТЕР устанавливается наличие в артиллерийском управлении НКО, подведомственных ему учреждениях, научно-исследовательских институтах, артиллерийской, воздушной академиях крупных разведывательных диверсионных организаций германской разведки. Из числа участников ВИШНЕВСКИЙ назвал полковника КИРИЛЛОВА-ГУБЕЦКОГО начальника артиллерийского комитета артиллерийского управления, бывшего военного атташе во Франции, ЖЕЛЕЗНЯКОВА бывшего начальника научно-технического отдела артиллерийского управления РККА, ЗАХОДЕР нач. Ленинградского артиллерийского института, УПОРНИКОВА нач. первого отдела того же института, СТРУСЕЛЬБА нач. научно-исследовательского отдела артиллерийской академии, ГРАВЕ нач. баллистической лаборатории, МЕЧНИКОВА нач. внешней баллистики, ДРОЗДОВА проектировщика артиллерийских систем, ГЛОБУС нач. научно-исследовательского отдела артиллерии, КАРДЕ инженера артиллерийской академии, бывшего инженера германской фирмы Круппа, ВЕНТЦЕЛЬ профессора воздушной академии имени Жуковского, *НУМЕРОВА* бывшего директора ленинградского астрономического института, *ГЕРШКОВА* бывшего нач. первого отдела НКО, ФРЕНКЕЛЬ профессора Ленинградского технологического института и других. По показаниям ВИШНЕВСКОГО, а также НЕТЕРА участник организации ФРЕНКЕЛЬ будучи связан по линии всесоюзного общества культурных связей с заграницей, обществом оказания помощи немецким ученым в Цюрихе выполняет специальные задания германской разведки по переброске ее агентуры на территорию СССР. Общество помощи немецким ученым, как об этом показывает ВИШНЕВСКИЙ, широко используется разведывательным отделом рейхсвера с целью военно-политического шпионажа почти во всех без исключения странах.

Арестованный нами НЕТЕР показал, что он на разведывательную работу переброшен в СССР в 1934 году генералом рейхсвера БЕККЕРОМ и майором разведывательного отдела МЮЛЛЕРОМ через общество оказания помощи немецким ученым при активном участии участников организации ФРЕНКЕЛЯ, ЧЕРНЫШЕВА. НЕТЕР от германской разведки имел задание всестороннего наблюдения за работой оборонного института в Томске, выявления интересов руководства армии в артиллерийском отношении и оказания влияния на институт воздействовать на наркомат обороны в смысле неправильного направления научно-исследовательской артиллерийской работы. Доказывая абсурдность проведения предложенных наркоматом обороны тем, нарушать органическую связь одной темы с другой.

Путем предложения неверных экспериментов научно-исследовательской работы понудить наркомат обороны принимать заказы военных заводов для вооружения армии недоброкачественными снарядами и оружием. Представить генштабу данные о работе института об ультраскоростях, сверхдальней стрельбе, новых образцах оружия. НЕТЕР от германской разведки имел явку к ЖЕЛЕЗНЯКОВУ и бывш. германскому консулу в Новосибирске *ГРОССКОПФУ*.

По показаниям НЕТЕР он из Томска дважды выезжал в Берлин для связи с разведывательным отделом генштаба.

С 1936 г. до настоящего времени разведывательную связь поддерживал через Гросскопфа и секретаря германского консульства в Новосибирске КРЕМЕР. НЕТЕР через ВИШНЕВСКОГО для контактирования работы установил связь с разведдиверсионной организацией и артиллерийским управлением НКО.

По показаниям НЕТЕР и ВИШНЕВСКОГО ими в Томском баллистическом институте привлечены к разведработе ряд лиц из антисоветской части профессорско-преподавательского состава: МОЙИН, РОМАНОВ, МАЛЕЕВ, ТРАПЕЗНИКОВ и **другие**.

Организация в Томске проводила широкую разведывательную диверсионную работу в направлении передачи германской разведке сведений об особо важных мероприятиях НКО в области вооружения РККА и срыва важнейших заданий в области изысканий новейших родов оружия с целью ослабления обороноспособности страны.

Протокол допроса высылаю.

2.1.38 г. № 6 502

ГОРБАЧ[53]

Приговор Фрицу Нётеру – 25 лет заключения с конфискацией имущества – не был типичен для того времени, ибо арестованные граждане Германии, как правило, высылались на родину.

Известно, что Ежов осенью 1937 года обещал послу Германии в СССР Шуленбургу выпустить за границу всех арестованных немецких граждан. Полностью это обещание выполнено не было, примерно двести человек из арестованных высланы не были. Среди них оказался и Фриц Нётер.

То, что немецкого профессора, признанного виновным в шпионаже против СССР, не расстреляли, как сотни тысяч других жертв Большого террора, объясняется сложными отношениями двух наркоматов – внутренних дел и иностранных дел. Показательно письмо заместителя Литвинова по НКИД В.П. Потемкина от 21 февраля 1938 г., адресованное председателю СНК Молотову:

«По Вашему запросу от 20 сего февраля М-778 о возможности применения высшей меры наказания к германским гражданам Винтеру и Балтесу, осужденным к расстрелу Военным трибуналом Уральского округа, мнение НКИД сводится к следующему:

Учитывая, что до сих пор не было случая применения высшей меры наказания к германским гражданам, приговоренным к расстрелу нашими судами, и в предупреждение ответных репрессий в отношении наших собственных граждан, проживающих в Германии, НКИД полагал бы возможным заменить Винтеру и Балтесу высшую меру наказания 20-летним заключением»[54].

Внимание НКИД заставляло местные органы подходить к осуждению германских граждан с определенной осмотрительностью.

Дети Фрица ‑ студенты Герман и Готфрид ‑ были высланы из СССР, несмотря на то, что немецкие власти лишили всю семью их отца немецкого гражданства.

Высылка иностранцев стала широко распространенной практикой с весны 1937 года. Тогда по предложению Ежова Политбюро ВКП(б) вынесло решение: «Отказать проживающим в Западно-Сибирском крае иностранцам (при продлении вида на жительство) в праве дальнейшего проживания в Западно-Сибирском крае. В первую очередь провести это мероприятие по отношению к германским, японским и польским подданным»[55]. Через месяц эта же задача была поставлена перед всеми местными отделениями НКВД:

«Осуществить в течение полугода оперативные и профилактические мероприятия, направленные к удалению из пределов СССР всех германских подданных и всех иностранных подданных, в той или иной мере подозрительных по шпионажу и контрреволюционной работе. В число германских подданных, подлежащих удалению из пределов СССР и в необходимых случаях – арестам и высылкам, включить всех числящихся на милицейском учете германско-подданных, кроме политических эмигрантов, в отношении которых подготовительная работа проведена и соответствующие мероприятия будут осуществлены особо»[56].

Судя по словам «числящихся на милицейском учете», речь в этом циркуляре идет о всех без исключения германских подданных. Ведь «милицейский учет» есть просто учет Отдела виз и регистраций, обязательный для всех иностранцев.

Н. Охотин и А. Рогинский, комментируя эту директиву, отмечают, что «для "удаления" немцев, в отличие от других иностранцев, не требовалось никаких компрометирующих материалов – основанием являлось только германское гражданство. В этом смысле указание выглядит фантастическим для страны, формально не находящейся с Германией в состоянии войны, – ничего подобного в практике даже 1937-1938 гг. мы не встречали»[57].

Для Германа и Готфрида Нётеров компрометирующий материал все же был – их отец был объявлен немецким шпионом. К счастью, сыновей Фрица приютили в Швеции и дали возможность впоследствии выехать в США математики, помнившие Эмму Нётер и ее брата.

«Польская операция» НКВД

Фриц Нётер стал жертвой двух диктатур – уехав из гитлеровской Германии, он оказался в застенках НКВД в сталинском СССР. Что-то подобное мы видели и в судьбах Хенрика Эрлиха и Виктора Альтера. Они тоже бежали от гитлеровских войск, оккупировавших Польшу, и были приговорены советскими трибуналами к расстрелу за антисоветскую, по существу, антифашистскую деятельность, так как критиковали они Пакт Молотова-Риббентропа. Правда, расстрельные приговоры им были вскоре заменены тюремным заключением, а через пару недель осужденные были и вовсе освобождены. Их поселили в роскошных номерах гостиницы «Метрополь» и поручили важное государственное задание: организовать Еврейский антигитлеровский комитет. Об этом подробно говорилось в первой части настоящей работы[58].

Эрлиха и Альтера арестовали осенью 1939 года, когда эпоха Большого террора уже закончилась, и на смену Ежову к руководству НКВД в ноябре 1938 года пришел Лаврентий Берия. Однако след ежовщины есть и в делах польских бундовцев. Сотрудник Немецкого исторического института в Варшаве (ныне профессор Свободного университета Берлина) Гертруда Пикхан (Gertrud Pickhan), изучавшая в 1992 году соответствующие материалы НКВД, обнаружила протоколы четырнадцати допросов других заключенных, проведенных в период с 31 декабря 1937 года по 19 июля 1938 года, т. е. задолго до арестов Эрлихи и Альтера[59].

В этих допросах следователи искали компромат на руководителей польского «Бунда». Оперативная разработка велась в рамках так называемой «польской операции», ставшей первой из массовых чисток времен ежовщины, проводимых по национальному признаку. Формально приказ НКВД СССР № 00485, по которому репрессировались поляки, появился на свет позже оперативного приказа 00439 от 25 июля 1937 года. Однако, как мы видели, приказ 00439 касался лишь «германских подданных», работающих или работавших на определенных оборонных заводах или на транспорте. Осуждать по нему предлагалось через Военную коллегию Верховного суда или Особым совещанием при НКВД СССР (ОСО). Расширение категорий, подлежащих аресту, до рамок национальной операции и установление «альбомного порядка»[60] осуждения произошли в октябре 1937 г.

Приказ 00485 был утвержден Политбюро ЦК ВКП(б) 9 августа 1937 г., 11 августа подписан Ежовым и после этого вместе с закрытым письмом «О фашистско-повстанческой, шпионской, диверсионной, пораженческой и террористической деятельности польской разведки в СССР», также предварительно одобренным Сталиным и подписанным Ежовым, был разослан во все местные органы НКВД.

Это необычный случай в практике НКВД – сопровождать приказ обширным разъяснительным письмом. Приказ 00447, изданный 30 июля 1937 года, вышел без сопроводительного текста: и так было ясно, против кого он направлен – против традиционных «врагов советской власти», кулаков, уголовников, духовенства, бывших членов иных политических партий... Хотя в приказе 00485 речь шла о «польских шпионах», фактически под подозрением оказывалось все польское население СССР, что не очень вязалось с официальными лозунгами правящей партии об интернационализме и дружбе народов. Даже у кадровых сотрудников НКВД это вызывало недоумение, так что тридцатистраничное сопроводительное письмо, ярко рисующее фантастическую картину деятельности польской разведки на территории СССР за двадцать лет существования независимого польского государства, было необходимо, чтобы прекратить ненужные вопросы.

Среди намеченных к аресту категорий специально выделялись члены Польской социалистической партии (Польской партии социалистичной ‑ ППС) и других политических партий. Очевидно, что руководители еврейской рабочей партии БУНД тоже относились к числу злейших политических врагов и подлежали при первой возможности аресту и уничтожению.

Закрытое сопроводительное письмо к приказу 00485 содержало перечень стандартных обвинений, которые следовало выдвигать арестованным полякам. Одно из них – антисоветская агитация – фигурировало и в делах Эрлиха и Альтера. Конкретно эта агитация выражалась, якобы, в критике Пакта Молотова-Риббентропа, т. е. имела откровенно антифашистскую направленность. Благодаря судебной инерции обвинение в антифашистской пропаганде сохранилось даже при вынесении смертных приговоров в июле-августе 1941 года, когда вовсю шла война с немецкими фашистами, уже оккупировавшими значительную часть Советского Союза!

Польская операция была не только первой, но и самой крупной из всех национальных операций по числу жертв. По «польскому» приказу были рассмотрены дела на 143 810 человек, из которых осуждено 139 835, в том числе приговорено к расстрелу 111 091 человек, что составляет 77,25 % от числа рассмотренных дел и 79,44 % от числа осужденных[61].

Число осужденных по «польской операции» составляет примерно десять процентов от общего числа всех осужденных в ходе массовых политических репрессий 1937-1938 годов. С приходом к руководству НКВД Лаврентия Берии национальные операции Большого террора прекратились. Однако отголоски «польской операции» слышны и в последующие годы. В 1939 году репрессии в массовом порядке охватили граждан другого государства – польских военнопленных и беженцев от нацистской оккупации Польши.

Нечаянная встреча

Вернемся теперь в лето 1941 года и сравним последние месяцы жизней наших героев. Из первой части настоящей работы мы уже знаем, что до июля 1941 года Хенрик Эрлихи и Виктор Альтер ожидали суда в следственных изоляторах НКВД. После почти двух лет следствия 20 июля 1941 года Военная коллегия Верховного суда СССР в Москве приговорила Виктора Альтера к расстрелу, а 2 августа трибунал НКВД в Саратове вынес такой же приговор Хенрику Эрлиху.

Однако вскоре, 27 августа того же года, приговоры были изменены на тюремные заключения сроком по десять лет каждому, а 12 сентября сначала Эрлих, а за ним на следующий день и Альтер были освобождены и помещены в шикарную гостиницу «Метрополь», где начали работать над проектом создания Еврейского антигитлеровского комитета.

Правда, отмена приговора оказалась на деле лишь отсрочкой, и 4 декабря 1941 года оба руководителя польского Бунда снова были арестованы, на этот раз в Куйбышеве, и уже никогда больше не вышли на свободу. Эрлих покончил собой в тюремной камере 14 мая 1942 года. А Виктора Альтера расстреляли 17 февраля 1943 года.

Официальным сообщениям о смерти Эрлиха и Альтера верить нельзя, ибо в ноте советского правительства от 23 февраля 1943 года всему миру объявили, что поляки стали вести прогитлеровскую пропаганду, за что в декабре 1941 года их расстреляли в тюрьмах НКВД. Только когда открылись архивы Лубянки, стала известна подлинная трагическая судьба «заключенных 41 и 42».

Что же происходило в это время с Фрицем Нётером? Его судьба подробно описана в уже цитированной статье «Одиссея одной династии» (см. примечание 1). Фриц по-прежнему отбывал двадцатипятилетний срок заключения в Орловском централе. Так что в июле 1941 года все три наши героя находились за решеткой, кто в следственном изоляторе, кто в тюрьме.

Орловский централ

Орловский централ

Когда в конце лета 1941 года война с бывшим союзником, а теперь заклятым врагом – гитлеровской Германией – подкатила к городу Орлу, большая часть заключенных Орловского централа была этапирована в другие тюрьмы и лагеря, подальше от линии фронта. Но от наиболее опасных своих врагов Сталин решил избавиться немедленно. Он подписал специальное постановление высшего в то время государственного органа – Государственного комитета обороны за № ГКО-634сс от 6 сентября 1941 года, позволявшее Военной коллегии Верховного суда СССР осуждать людей и выносить им смертные приговоры. При этом даже возбуждать уголовное дело и проводить предварительное и судебное разбирательства не требовалось.

В отношении 157 орловских заключенных, в том числе и Фрица Нётера, смертный приговор был вынесен 8 сентября 1941 года. Военная коллегия под председательством уже знакомого нам В.В.Ульриха заочно осудила заключенных по статье 58-10 (часть вторая) за антисоветскую агитацию и пропаганду и приговорила их к расстрелу.

Сталин придавал операции по уничтожению своих политических противников такое большое значение, что не доверил расстрел заключенных местной тюремной администрации, как было обычно принято. Через день после вынесения приговора в Орел выехала специальная бригада оперуполномоченных из Центра, задачей которых было привести приговор в исполнение. Фриц Нётер был расстрелян одним из первых – 10 сентября.

Все эти подробности стали известны в 1988 году, когда сыновья Фрица – Готфрид и Герман – обратились к Михаилу Сергеевичу Горбачеву с просьбой сообщить судьбу их отца. По указанию Генерального секретаря КПСС Верховный Суд СССР поручил Генеральной прокуратуре пересмотреть «дело профессора Нётера».

В Постановлении Верховного суда СССР № 308-88 от 22 декабря 1988 года говорится: «С учетом всех этих обстоятельств следует заявить, что Нётер был осужден безосновательно. В соответствии с пунктом 1 параграфа 18 Закона о Верховном суде СССР Верховный суд СССР постановляет: приговор Военной коллегии Верховного суда СССР от 23 октября 1938 года и от 8 сентября 1941 года в отношении Нётера Фрица Максимилиановича отменить и дальнейшее судопроизводство прекратить в связи с отсутствием состава преступления». Постановление подписано председателем Верховного суда СССР С.И.Гусевым.

На могиле Регины Нётер на католическом кладбище старинного городка Генгенбах, рядом с надгробной плитой с ее именем, которую Фриц своими руками установил в 1935 году, его сыновья поставили новый памятный знак: камень, на котором каждый может прочитать такую надпись:

«В память

профессора доктора Фрица Александра Нётера

7 октября 1884 Эрланген – 10 сентября 1941 Орел

Железный Крест 1914-18

ЖЕРТВА ДВУХ ДИКТАТУР

1934 – изгнан из Германии из-за расы

1938 – в Советском Союзе обвинен и осужден

1941 – казнен

1988 – объявлен невиновным»

Казалось бы, в деле несчастного профессора, попавшего в жернова двух самых безжалостных диктатур кровавого двадцатого века, можно поставить точку. Однако мы помним по «делу Эрлиха-Альтера», что к официальным сообщениям, даже исходящих с самого верха, следует относиться с большой осторожностью. С «делом Фрица Нётера» жизнь еще раз подтвердила эту истину.

Борис Шайн, математик, живущий в США, сообщил в редакцию «Заметок по еврейской истории» поистине сенсационную новость: Фрица Нётера видели живым в Москве осенью 1941 года, т. е. после официальной даты его расстрела – 10 сентября. Об этом подробно говорится в нашей с Борисом совместной статье «Одиссея Фрица Нётера. Послесловие», опубликованной в июльском номере «Заметок» за 2009 год[62]. Ниже мы будем цитировать эту статью, а также очень существенные комментарии к ней, часть из которых пришли в редакцию в виде писем.

Борис Шайн

Борис Шайн

Новостью, правда, сообщение Бориса Шайна назвать трудно, ибо первый раз автор упомянул об этом факте еще в 1981 году в немецком реферативном журнале по математике «Zentralblatt für Mathematik und ihre Grenzgebiete». Реферируя книгу Аугусты Дик об Эмме Нётер[63], Борис сделал в реферате примечание: «однако, как говорил мне один мой знакомый, он встретил Фрица Нётера в самом центре Москвы в самом конце 1941 года или в начале 1942 года. После этого, насколько я знаю, никто не встречался с ним больше. Это показывает, что в конце 1941 года Фриц Нётер был еще жив»[64].

Реферат

Реферат Бориса Шайна

До отъезда в США в 1979 году Борис Моисеевич Шайн работал в Саратовском государственном университете. Вот что он сам написал спустя 28 лет:

«В Саратове на мехмате нашей кафедрой аэро- и гидродинамики заведовал проф. Савелий Владимирович Фалькович, он умер в 1983 г.[65] (У него были еврейские имя и отчество и звали его, кажется, Саулом, но в паспорте у него было имя, созвучное советской эпохе). Всё, что я дальше говорю о Ф. Нётере, я слышал от него. Как-то (думаю, где-то в 70-х годах), мы разговорились о жертвах сталинского террора, и он заметил, что даже в самые плохие годы кое-кого изредка выпускали из тюрем и лагерей.

Он рассказал как, будучи аспирантом или недавно защитившимся сотрудником того же мехмата, он ехал в командировку в Москву в начале войны (кажется, в декабре 1941 г., но точного месяца я уже не помню). Я родился в Москве, война началась в мой третий день рождения, и нас эвакуировали в конце сентября или октябре 1941 г., когда война была проиграна, и город собирались сдать немцам. (Мне кажется, что время, когда Фалькович был в Москве в тот раз, было после того, как мы оттуда уехали, но на 100 % я в этом не уверен). Чтобы купить билет на поезд, нужно было предъявить так наз. "мандат", который у него был. В Москве в вагоне метро он неожиданно встретил Фрица Нётера, с которым был знаком с предвоенных времён. Поскольку Фалькович знал из слухов, что Нётера арестовали, он не поверил своим глазам, но поздоровался и проф. Нётер его узнал»[66].

С.В.Фалькович (справа)

С.В.Фалькович (справа) 

Обратим внимание на слова про «мандат», мы к ним вернемся позднее. Далее Борис Моисеевич пересказывает со слов Савелия Владимировича Фальковича историю появления Фрица Нётера в Москве (я только исправил оговорку «Омск» на правильное «Томск»):

«Нётер рассказал, что его арестовали в Томске, держали в Орле, он всё время доказывал свою невиновность (если я правильно помню, его обвиняли в шпионаже в пользу нацистской Германии). Затем его неожиданно освободили, он только что приехал в Москву и ехал на Лубянку, где должен был получить билет для проезда в Томск к своей семье. На Лубянке он собирался жаловаться на поведение НКВД во время ареста – что-то насчёт его книг. Кажется, какие-то из них забрали работники НКВД во время обыска в его квартире. Фалькович пожелал ему успеха, они распрощались, и больше Фалькович его никогда не видел. Более того, он спрашивал многих людей, и никто ничего не знал о Нётере. Т. е. "все" знали, что его арестовали, и он исчез, но деталей никто не знал»[67].

Напомню, что первоначальный приговор Фрицу Нётеру включал не только тюремное заключение сроком 25 лет, но и конфискацию имущества, так что вопрос с пропавшими книгами выглядит вполне естественно и правдоподобно.

Реферат Бориса Шайна в немецком журнале нашел одного из самых заинтересованных читателей – сына покойного профессора Нётера. Старший сын Фрица – Герман – стал химиком, а младший – Готфрид – пошел по стопам отца, деда и знаменитой тети – стал математиком, руководителем отделения статистики в американском университете Коннектикута. Готфрид прочитал реферат и нашел его автора. Вот что об этом пишет сам Борис (исправляю еще одну оговорку: «Отто» вместо «Готфрид»):

«По возвращении в Америку осенью того же года я получил письмо от Готфрида Нётера, который был Chairman of the Department of Statistics at the University of Connecticut in Storrs (а может, он мне звонил, пока меня не было, и просил перезвонить ему, уже не помню). Он читал мой реферат и заинтересовался замечанием, которое я там сделал. Он сказал, что хорошо помнит, как арестовывали его отца. Отец исчез, и больше они его никогда не видели. По их сведениям отца выдали гестапо в группе других антинацистов (или, в коминтерновской и советской фразеологии, «антифашистов»).

После всего этого Готфрид звонил мне по телефону, а я звонил ему, когда было, что сказать»[68].

Напомню, что разговор происходил в 1981 году, за семь лет до того момента, когда детям Фрица советские власти официально сообщили судьбу их отца. Слухи о выдаче Фрица Нётера нацистам не подтвердились, хотя такое изощренное издевательство над людьми, которых можно было бы считать союзниками советской власти, в те годы было распространено.

Естественно, Готфрид Нётер захотел встретиться с Фальковичем, адрес и телефон которого сообщил ему Борис Шайн, но «железный занавес» в то время выглядел абсолютно непроницаемым, и встреча не состоялась. В том же 1981 году у Савелия Владимировича произошел инсульт, и через год он скончался.

Для оценки правдоподобности приводимых Борисом Моисеевичем сведений уместно привести мнение сына профессора Фальковича – Александра Савельевича – о его университетском преподавателе и руководителе дипломной работы:

«У нас на мехмате Саратовского университета было много хороших и очень хороших преподавателей и ярких личностей, но Борис Моисеевич выделялся даже на этом фоне. Казалось, что математику он знал всю целиком, что во второй половине 20 века вряд ли возможно. У него были обширные познания в истории, языках и литературе. Доктор физико-математических наук в 27 лет (а в 29 опять кандидат – антисемитское лобби в ВАКе не утвердило). Он говорил очень быстро – и в бытовом общении и на лекции – но не как футбольный комментатор Синявский, не захлёбываясь, а очень четко. Надеюсь, что он и сейчас говорит так же. Речь Бориса Моисеевича была грамматически правильной, все периоды правильно завершались и согласовывались, и не было ощущения суетливости – весь этот устный текст был плотно заполнен информацией и мыслями. Каждый вопрос быстро освещался со всех сторон, с необходимыми оговорками и взаимосвязями со всем, чем можно и нужно. При этом лекцию можно было легко записать, потому что он отделял интонацией крупный шрифт от мелкого. Мог привести пример из совершенно неожиданной области, который всегда оказывался очень уместным. Я такого больше никогда не видел.

Я об этом рассказываю потому, что вчера понял – все эти годы я считал голову Бориса Моисеевича какой-то совершенной машиной, и память его – компьютерной памятью, подчиняющейся законам реляционной алгебры, а не человеческой психологии. То есть что вся информация в его сознании не то что не забывается, но хранится точно в том виде, в котором он ее туда поместил – не обобщается на первичном уровне, не отделяется главное от второстепенного, не отсекаются незначащие детали и т. д. А над всем этим хранилищем уже совершаются мыслительные процессы.

Вчера я понял, что это мое представление было очень наивным – просто я об этом не задумывался никогда. Мое восхищение Борисом Моисеевичем от этого не уменьшилось»[69].

И, словно подводя итог оценке личности своего бывшего научного руководителя, Александр Фалькович пишет:

«А вообще, почему папа рассказал эту историю именно Борису Моисеевичу? Может быть, именно зная о точной памяти Шайна, его неравнодушии, общительности и широком круге знакомств, в том числе с зарубежными математиками, папа надеялся, что про встречу с Нётером станет известно»[70].

Если так, то Савелий Владимирович не ошибся – именно благодаря Борису Шайну мы обсуждаем сейчас эту историческую загадку: когда и с какой целью Фриц Нётер был выпущен на свободу из Орловского централа?

Жизнь после смерти

Сразу оговорюсь, что в последующих рассуждениях мы с каменистой тропы фактов переходим на зыбкую почву правдоподобных рассуждений. Пока не раскрыты и не исследованы все архивы, связанные с «делом профессора Нётера», мы не можем достоверно говорить, как собирались использовать немецкого математика еврейского происхождения НКВД и высшее руководство СССР. Тем не менее, определенные суждения мы можем высказать и сейчас, опираясь на имеющуюся информацию.

Прежде всего, стоит подчеркнуть, что сам факт встречи Савелия Фальковича с Фрицем Нётером в Москве установлен достаточно убедительно. Феноменальная память Бориса Шайна ухватила и навсегда зафиксировала этот эпизод в случайном, в общем-то, разговоре: «То, что Фалькович сказал мне, что видел Нётера в Москве, – это я хорошо помню. О времени этой встречи – тут я на 100 % не уверен. Про железнодорожный "мандат" я помню хорошо. Но их, кажется, ввели задолго до войны. Может быть, это было перед войной, но мне кажется, что после её начала. Так или иначе, Фальковичу не было никакой необходимости что-то сочинять, про Нётера он сказал чисто случайно. Т. е. я уверен, что Ф. его действительно видел. Значит, Нётера на самом деле выпускали из тюрьмы, а потом снова посадили, притом до того, как он успел с кем-то связаться, а может, и связался с кем-то, но мы об этом не знаем»[71].

Точно так же уверен в том, что его отец встретился с Фрицем Нётером, и сын Савелия Владимировича – Александр:

«Точно известно 2 факта:

1. Отец не рассказывал мне о встрече с Нётером (хотя несколько раз я слышал от родителей фразу "иногда выпускали, но очень редко", но не помню, чтобы они хоть раз приводили в пример хоть одного человека, от чего слово "очень" в моем сознании подчеркивалось).

2. Эта встреча действительно имела место (Борис Моисеевич не мог перепутать, а уж Савелий Владимирович – естественно, т. к. это произошло с ним самим)»[72].

Менее определенно можно говорить о времени встречи. В самом первом упоминании о ней в реферате 1981 года Борис Моисеевич написал, что встреча состоялась «в самом конце 1941 года или в начале 1942 года».

В письме в редакцию «Заметок по еврейской истории», написанном летом 2009 года, Борис Шайн пишет о конкретном месяце, оговариваясь при этом: «кажется, в декабре 1941 г., но точного месяца я уже не помню»[73].

Очень важное личное замечание сделал Борис Моисеевич по этому поводу: «Я родился в Москве, война началась в мой третий день рождения, и нас эвакуировали в конце сентября или октябре 1941 г., когда война была проиграна, и город собирались сдать немцам. (Мне кажется, что время, когда Фалькович был в Москве в тот раз, было после того, как мы оттуда уехали, но на 100 % я в этом не уверен)»[74].

Другими словами, для Бориса Шайна сентябрь-октябрь 1941 года – это рубеж в судьбе его семьи: за ним началась эвакуация. Поэтому события, случившиеся до этого рубежа, откладываются в сознании отдельно от событий, случившихся после. Вот почему для меня утверждение Бориса Моисеевича о том, что встреча Фальковича и Нётера состоялась после октября 1941 года, высказанное в 1981 году и повторенное в 2009-м, выглядит убедительным, несмотря на все оговорки и сомнения.

Иной точки зрения придерживается Александр Савельевич Фалькович: «Я знаю, что отец бывал в командировках в Москве во время войны, но в декабре 1941 – как-то уж слишком… Могло ли это быть, я не уверен. Во всяком случае, я знаю, что до начала ноября весь мехмат СГУ (те, кого не мобилизовали, в том числе и отец с минус семью диоптриями), был на рытье окопов»[75].

Отметим, прежде всего, что здесь содержатся два косвенных аргумента в пользу сказанного Борисом Шайном. Во-первых, Александр Фалькович подтвердил, что его отец бывал в командировках в Москве во время войны, и, во-вторых, уточнил, что в 1941 году поездка была возможна после начала ноября.

Основаниями сомнений Александра Фальковича относительно декабря 1941 года являются, во-первых, тяжелое военное положение Москвы в эти месяцы и, во-вторых, семейное предание: «Мой папа очень педантично относился к встречам Нового года. Как-то он рассказал мне, что один раз в жизни он не встречал Новый год за столом в кругу семьи, и вообще в тот самый момент был на улице – шел по Москве к вокзалу на поезд, чтобы в Саратов ехать – и этот Новый год был сорок первым годом. Папа был крайне несуеверным человеком, но после этого второй раз проверять не хотел»[76].

Про первое – тяжелое военное положение Москвы – можно сказать, что оно достигло своего пика в середине октября 1941 года, когда, действительно, угроза взятия столицы немцами была реальной. Днем 15 октября на заседании Политбюро было принято решение об эвакуации правительства в Куйбышев. Эвакуация должна была начаться уже вечером того же дня, Сталин должен был оставить Москву назавтра[77]. Самым страшным днем стало 16 октября, когда бегство из столицы стало массовым и бесконтрольным. И хотя Сталин после твердого обещания Жукова отстоять Москву, не поехал в Куйбышев и остался в Кремле, вся городская и партийная власть в городе бросила все на произвол судьбы и позорно бежала на Восток. В столице царили хаос и безвластие.

Однако к концу октября положение стабилизировалось, а с начала декабря началось контрнаступление Красной армии, отбросившее гитлеровцев от Москвы.

Здесь уместно напомнить о квалификации Савелия Владимировича, объясняющей необходимость его командировок в столицу в годы войны. Вот что пишет о профессоре Фальковиче Борис Шайн: «Фалькович всегда был засекречен, все его основные труды были опубликованы в закрытых журналах... Он занимался распространением ударных волн в газах, когда скорость была много чисел Маха и вся традиционная математика резко менялась, т. е. состоянием атмосферы после ядерного взрыва...»[78].

По-видимому, и во время войны он занимался теорией взрыва, пусть и не ядерного, понятно, что область его исследования явно имела прикладное военное значение. Так что необходимость согласования планов оборонных работ в Саратове с соответствующими руководящими инстанциями в декабре 1941 года вполне реальна.

Семейное предание, согласно которому Савелий Фалькович встречал новый 1941 год в Москве, с одной стороны, не противоречит тому факту, что в декабре этого года он снова оказался в столице. С другой стороны, за давностью лет возможна и аберрация памяти, и саратовский математик «шел по Москве к вокзалу на поезд, чтобы в Саратов ехать» как раз 31 декабря 1941 года.

Почему мне представляется декабрь 1941 года более надежной датой встречи Нётера и Фальковича в Москве, чем любой довоенный месяц? Вспомним, что говорил Борис Шайн про мандат: «Чтобы купить билет на поезд, нужно было предъявить так наз. "мандат", который у него был». И в другой раз: «Про железнодорожный "мандат" я помню хорошо. Но их, кажется, ввели задолго до войны».

Насколько могу судить по воспоминаниям родственников и других знакомых людей, мандата для поездки в столицу до войны не требовалось. В гости к москвичам приезжали родственники из других городов и сел. Вряд ли требовались мандаты свинарке Глаше из российской деревни и пастуху Мусаибу из дагестанского аула, героям фильма «Свинарка и пастух», которые приезжают в довоенную Москву на сельскохозяйственную выставку.

Все изменилось после 22 июня 1941 года. В первый день Великой отечественной войны Президиум Верховного Совета СССР утвердил два важных для нашей темы указа: «Указ о военном положении» и «Указ об объявлении в отдельных местностях СССР военного положения»[79].

Второй указ определял список регионов, в которых вводилось военное положение. Среди них был город Москва и Московская область, но не было ни Саратова, ни Саратовской области. Вот с введения в Москве военного положения въезд в столицу стал возможен только по специальному мандату.

Известный историк Марк Солонин в беседе со мной подтвердил, что мандатов для въезда в Москву до войны не требовалось, и высказал еще более сильное предположение: мандаты потребовались после введения в столице режима осадного положения. Оно было введено Постановлением Государственного Комитета обороны от 19 октября 1941 года и объявлялось вступившим в силу на следующий день ‑ 20 октября.

Так что встреча Фальковича и Нётера в Москве вероятней всего произошла в конце ноября ‑ декабре 1941 года. А теперь задумаемся, с какой целью выпустили из тюрьмы «опасного преступника», попавшего в список 157 заключенных Орловского централа, которых непременно нужно было расстрелять перед приходом гитлеровцев?

Если 10 сентября 1941 года Фриц Нётер, вопреки официальной информации, не был расстрелян, а, напротив, был выпущен на свободу, то его судьба с точностью до дней совпадает с судьбами Эрлиха и Альтера. Ведь их тоже освободили 12-13 сентября после того, как в июле-августе приговорили к расстрелу.

Цель руководства СССР в их случае понятна: Сталин собирался привлечь польских евреев к созданию антигитлеровского комитета. Предложение, как мы помним, исходило от Лаврентия Берии, наркома НКВД, присутствовавшего на некоторых допросах руководителей Бунда и Второго Интернационала. Главным аргументом при выборе Эрлиха и Альтера для столь необычной задачи являлась международная известность обоих деятелей рабочего и социалистического движения.

Мог ли найти свое место в этой «компании» Фриц Нётер? Конечно, да. Профессор Нётер был хорошо известен среди коллег-математиков всего мира не только сам, но и как представитель славной математической династии: сын профессора Макса Нётера и брат великой Эммы Нётер. Чекисты, без сомнений, знали, что на Международном математическом конгрессе 1936 года в Осло, в котором участвовал Фриц, и куда не был выпущен ни один советский математик, профессор из Томского университета тесно общался с коллегами из разных стран.

Когда Фрица арестовали, сам Альберт Эйнштейн ходатайствовал о нем и его детях. В 1994 году опубликован русский перевод письма великого физика наркому иностранных дел М.М. Литвинову[80].

Альберт Эйнштейн

Альберт Эйнштейн

Письмо написано в апреле 1938 года, когда подследственный Фриц ждал вынесения приговора:

Господину Народному Комиссару

Литвинову

Москва, СССР

28 апреля 1938 г.

Глубокоуважаемый господин Литвинов!

Обращаясь к Вам с этим письмом, я выполняю тем самым свой долг человека в попытке спасти драгоценную человеческую жизнь. Речь идет о математике, профессоре Фрице Нетере, который в 1934 г. был назначен профессором Томского университета. 22 ноября 1937 г. он был арестован и препровожден в Новосибирск в связи с обвинением в шпионаже в пользу Германии. Два его сына были 20 марта 1938 г. высланы из России.

Я очень хорошо знаю Фрица Нетера как прекрасного математика и безукоризненного человека, не способного на какое-либо двурушничество. По моему убеждению, выдвинутое против него обвинение не может иметь под собой оснований. Моя просьба состоит в том, чтобы Правительство особенно обстоятельно расследовало его дело, дабы предотвратить несправедливость по отношению к исключительно достойному человеку, который посвятил всю свою жизнь напряженной и успешной работе. Если его невиновность подтвердится, я прошу Вас поспособствовать тому, чтобы и оба его сына смогли вернуться в Россию, чего они хотят более всего. Эти люди заслуживают особого к ним внимания.

С глубоким уважением

Профессор А. Эйнштейн[81]

Ходатайствовал за Фрица Нётера и известный математик Герман Вейль, ставший на короткое время директором знаменитого Института математики Гёттингенского университета. В письме, написанном 3 октября 1939 года математику Н.И. Мусхелишвили, Вейль, тоже вынужденный эмигрировать из Германии, страшась за судьбу двух сыновей и жены-еврейки, просил грузинского коллегу подключить к делу Фрица Нётера всемогущего Лаврентия Берию, которого Вейль назвал в письме Николаю Ивановичу «твой друг»[82].

Герман Вейль Николай Мусхелишвили

Герман Вейль и Николай Мусхелишвили

Так что профессор Нётер мог бы своей известностью в научных кругах оказаться полезным и в проекте «Еврейского антигитлеровского комитета». Именно известных ученых, способных привлечь к проекту интеллектуалов всего мира, не хватало коллективу, складывавшемуся вокруг Эрлиха и Альтера: там были актеры и режиссеры, литераторы и журналисты, политики и деятели профсоюзного и рабочего движения, но ученых, с которыми лично был бы знакомы Альберт Эйнштейн и Герман Вейль, найти было нелегко.

Фриц Нётер в этом смысле подходил организаторам Еврейского антигитлеровского комитета идеально: всемирно известный математик, еврей по происхождению, сторонник левых, социалистических взглядов, подвергавшийся преследованию со стороны Гитлера и лишенный в 1938 году немецкого гражданства...

Предположение о том, что Фриц Нётер рассматривался руководством НКВД в качестве возможного члена создаваемого антигитлеровского комитета, объясняет и отмену расстрельного приговора от 8 сентября, и освобождение из Орловского централа, и встречу с Савелием Фальковичем в ноябре-декабре 1941 года.

Как мы знаем, планы Сталина в отношении Эрлиха и Альтера и проекта антигитлеровского комитета круто изменились именно в декабре сорок первого. Тогда произошло временное сближение с правительством Польши в изгнании, которым руководил генерал Сикорский. Третьего декабря 1941 года состоялась встреча Сталина и Молотова с Сикорским и недавно освобожденным из Лубянки генералом Андерсом. Во время этой встречи польские руководители подняли вопрос о бесследно исчезнувших тысячах польских офицеров, расстрелянных годом раньше в Катыни. Сталину пришлось пережить несколько неприятных минут, когда поляки своей настойчивостью буквально прижали его к стенке. Всесильному диктатору пришлось придумывать жалкую ложь о том, что польские офицеры в массовом порядке убежали, якобы, в Манчжурию.

Понятно, что Сталину было крайне неприятно неуклюже изворачиваться от прямых вопросов Сикорского. Но он бы попал в еще более щекотливое положение, если бы правда о случившемся в Катынском лесу стала известна миру. То, что Эрлих и Альтер взялись за поручение Сикорского, переданное польским послом в СССР С. Котом, разыскать следы пропавших офицеров, стало известно вождю от приставленных к полякам наблюдателей от НКВД. Своей политической наивностью бундовцы фактически подписали себе второй смертный приговор. На этот раз – окончательный.

На следующий день после встречи Сталина с Сикорским и Андерсом, Эрлих и Альтер были арестованы в Куйбышеве, и уже никто на свободе не видел их живыми. В том же декабре исчез и Фриц Нётер, которого после Савелия Фальковича никто больше живым не встречал. Проект «Еврейского антигитлеровского комитета» закрылся, так и не начавшись. Актеры, предназначенные на главные роли, оказались не нужны. Мавр может умереть, даже не сделав своего дела.

Верна ли наша гипотеза о связи Нётера с Еврейским антигитлеровским комитетом, или НКВД использовал немецкого профессора в какой-то другой своей игре, мы узнаем только тогда, когда откроются все соответствующие архивы. А сейчас даже изученные историками фонды содержат большие лакуны. Гертруда Пикхан, которой разрешили в архиве КГБ на Лубянке ознакомиться с «делами» Эрлиха и Альтера, отмечает, что в предоставленных ей томах отсутствуют протоколы многих допросов. Например, лейтенант НКВД Федотов, который вел дело Альтера в Москве, в постановлении о продлении срока заключения от 12 сентября 1940 года указывает, что уже состоялось 33 допроса подследственного. Однако в деле Альтера, которое предоставили для изучения Гертруде Пикхан, содержалось всего 15 протоколов, т. е. большая часть документов из «дела» была изъята[83].

Что уж говорить о «деле Фрица Нётера», которого никто не видел: детям профессора предоставили только решение Верховного Суда о реабилитации.

«Как собеседника на пир»

Часто вспоминают вещие слова поэта: «Блажен, кто посетил сей мир в его минуты роковые», мысленно ставя кавычки вокруг слова «блажен». Три наших героя, безусловно, сполна ощутили на своей судьбе эти «минуты», длившиеся годы, когда две кровавые диктатуры, то объединяясь, то воюя друг с другом, рвали на части карту Европы и уничтожали миллионы жизней. Вряд ли представлял себе и сам Федор Иванович Тютчев, что означают его пророческие слова, ибо буквально в следующих строчках уточнял: «Его призвали всеблагие как собеседника на пир». Если и «призвали всеблагие», то не «как собеседника», а как корм для ненасытных людоедов, как топливо в пылающие костры, на которых сгорала цивилизация.

В спокойные времена стал бы Хенрик Эрлих успешным адвокатом, Виктор Альтер – преуспевающим инженером, и вряд ли бы они пересеклись по жизни с благополучным немецким профессором математики Фрицем Нётером. Но история распорядилась по-своему, и глобальный террор двух диктатур привел их судьбы к общему знаменателю: все трое бежали от одной диктатуры, а погибли в застенках другой.

В тоталитарном государстве террор приобретает новые черты, это уже не средство справиться с чрезвычайной ситуацией, он не направлен больше на идеологических врагов, как было всегда. В двадцатом веке в сталинском Советском Союзе и гитлеровской Германии террор становится сутью и формой существования режимов, он приобретает системность, неслыханный ранее масштаб и не разделяет врагов и друзей.

С ужасающей наглядностью это проявилось в годы Большого террора в СССР, когда за неполные два года было арестовано более полутора миллионов человек, из которых почти семьсот тысяч было расстреляно.

«Национальные операции» в общей системе репрессий 1937-38 годов заслуживают особого внимания. Они начисто перечеркнули традиционные схемы классовой борьбы, поставив на первое место уничтожение не реальных, а потенциальных врагов. Сталин видел Советский Союз во «враждебном окружении», причем «врагами» считались не только Германия, Франция и Англия, но и все граничащие с СССР страны. Граница, по представлению Сталина, – это линия фронта, а все, так или иначе «перебравшиеся» через нее – реальные или потенциальные враги. Это уже не «братья по классу», бежавшие от «гнета буржуазии», как считалось раньше. Классовая принадлежность, политическая ориентация, верность социалистическим идеалам – все это для Сталина не имело больше никакого значения. «Перебежчики» стали теперь представителями «враждебных государств», т. е. врагами – в настоящем или будущем. Стало быть, и обращаться с ними следовало как с врагами, решительно и беспощадно.

Как обычно, идеология в тоталитарных государствах оказалась сильнее здравого смысла, диктатура уничтожала не столько своих потенциальных противников, сколько ни в чем не повинных людей, готовых верно и беззаветно поддерживать существующий строй. Так тиран готовит свое будущее поражение и приближает свой конец.

В мае 1933 года великий физик Макс Планк добился приема у Гитлера и пытался убедить свежеиспеченного рейхсканцлера, что такие люди, как Фриц Габер или Альберт Эйнштейн полезны для страны. По мнению Планка, для таких евреев следовало бы сделать исключение и дать им возможность продолжать научные исследования на благо Германии. Планк настаивал, что нужно подходить к евреям дифференцированно, делать различия между ними. Гитлер резко возразил: «Это неверно. Жид есть жид, все евреи связаны одной цепью. Где есть один жид, там сразу соберутся евреи всех видов»[84].

Макс Планк осмелился возразить рейхсканцлеру, что изгнание за рубеж лучших ученых ослабит Германию и, наоборот, укрепит возможных противников. В ответ на это Гитлер стал хвастаться, что обойдется без евреев, его речь становилась все более быстрой и возбужденной, в конце концов, фюрер впал в такой раж, что сильно ударил себя по колену и закончил с угрозой: «Говорят, что я страдаю временами от нервной слабости. Это клевета. У меня стальные нервы». Планку не оставалось ничего другого, как замолчать и попрощаться[85].

Если бы история чему-то учила, то люди давным-давно усвоили бы простой вывод: не нужно искать логики и здравого смысла в преступлениях тиранов. Нет, внешне во всех этих «операциях» и «акциях», в которых задействована вся мощь тоталитарного государства, видна продуманная система и глобальная цель, диктуемая идеологической грезой. Но, по сути, эта цель ничего общего с процветанием государства или с благополучием людей не имеет. Уничтожая евреев Европы, Гитлер хотел осчастливить Германию. Осуществляя Большой террор, Сталин хотел усилить Советский Союз в предстоящей войне. На деле, оба достигли противоположных результатов.

Идеологическая греза ослепляет. Тот, кто недрогнувшей рукой написал в 1937 году полную ярости записку членам Политбюро: «Всех немцев на наших военных, полувоенных и химических заводах, на электростанциях и строительствах, во всех областях всех арестовать», вполне мог бы написать то же самое и в пятьдесят третьем, заменив «немцев» «евреями» или любой другой национальностью, благо под жестокой властью Кремля оказались десятки народов многонационального советского государства.

У диктаторов, как правило, «стальные нервы», а доводы разума им не указ, если эти доводы противоречат идеологической иллюзии. И хотя своей безумной непреклонностью тиран сам роет себе могилу, он успевает сломать жизнь миллионам ни в чем не повинных людей. Жаль, что история учит лишь тому, что она ничему не учит.

Примечания



[1] Беркович Евгений. Одиссея одной династии. Триптих. В сборнике «Историко-математические исследования», № 14(49), М. 2010. См., также, альманах «Еврейская Старина», № 2(61) 2009.

[2] Еврейская энциклопедия. Том 15, кол. 350. Издание «Общества для Научных Еврейских Изданий» и издательства Брокгауз-Ефрон. С.-Петербург 1913 г.

[3] Barbeck Hugo. Geschichte der Juden in Nürnberg und Fürth. Nürnberg 1878.

[4] Декларация прав человека и гражданина. Документы истории Великой французской революции. М., 1990. Т. 1.

[5] Bergmann Birgit, Epple Moritz (Hrgb). Jüdische Mathematiker in der deutschsprachigen akademischen Kultur. Springer-Verlag, Berlin Heidelberg 2009, S. 39.

[6] О Клебше см. мою статью Беркович Евгений. «Альфред Клебши и его школа». «Заметки по еврейской истории», № 10(113) 2009.

[7] Более подробно в моей статье Беркович Евгений. «Сага о Прингсхаймах». Альманах «Еврейская Старина», № 2(55) 2008.

[8] См., например, в моей статье Беркович Евгений. «Символы Ландау». «Заметки по еврейской истории», № 3(106) 2009.

[9] См., например, в моей статье Беркович Евгений. «Дело Феликса Бернштейна, или Теория анти-относительности». «Заметки по еврейской истории», № 12(103) 2008.

[10] Рид Констанс. Гильберт. Изд. «Наука», Москва 1977.

[11] Там же, с. 216

[12] Александров П.С. Памяти Эмми Нетер, УМН, 1936, № 2, с. 260.

[13] В конце XIX века одна марка соответствовала примерно 10 современным евро, к началу Первой мировой войны ее стоимость упала почти вдвое.

[14] См., например, мою статью Беркович Евгений. Антисемитизм высоколобых. «Заметки по еврейской истории», № 4(95) 2008.

[15] Kater Michael H. Die missbrauchte Muse. Musiker und Komponisten im Dritten Reich. Europa Verlag Hamburg, 1998.

[16] См. Rowe David. Jewish Mathematics” at Gottingen in the Era of Felix Klein. Isis, Vol. 77, No. 3, (Sep., 1986), pp. 422-449

[17] Независимая социал-демократическая партия Германии (Unabhängige Sozialdemokratische Partei Deutschlands -USPD) – в период с 1917 по 1922 годы – одна из массовых политических партий. После 1922 года потеряла большую часть членов и не была представлена в парламенте. Окончательно распущена в 1931 году.

[18] Социал-демократическая партия Германии (Sozialdemokratische Partei Deutschlands – SPD) – одна из старейших политических партий, представленных в парламенте.

[19] Emil Julius Gumbel (1891-1966) – немецкий математик-статистик и политический публицист. По требованию национал-социалистически настроенных студентов был уволен из Гейдельбергского университета в 1932 году еще до прихода нацистов к власти. Имя Гумбеля стояло в первом списке лишаемых немецкого гражданства по нацистскому закону от 14 июля 1933 года.

[20] Александров П.С. Памяти Эмми Нетер, УМН, 1936, № 2, с. 262.

[21] Из некролога, написанного П.С. Александровым. Цитируется по книге Segal Sanford. Mathematicians under the Nazis. Princeton University Press. Princeton 2003, S. 9.

[22] Цит. по работе Schappacher Norbert: Das Mathematische Institut der Universität Göttingen. 1929-1950; in: Becker, Dahms, Wegeler (Hrsg.), Die Universität Göttingen unter dem Nationalsozialismus, München (K.G. Saur) 1998.

[23] Немецкая демократическая партия (Die Deutsche Demokratische ParteiDDP) – леволиберальная партия в Веймарской республике, принимала участие во всех правительствах вплоть до 1932 года.

[24] Подробнее в статье Беркович Евгений. Теодор Лессинг – пророк и жертва. В кн. Беркович Евгений. «Банальность добра». «Янус-К», Москва 2003, с. 254-259.

[25] Подробнее в статье Беркович Евгений. «Вы уволены, господин профессор!». «Заметки по еврейской истории», № 3(94) 2008. См. также статью Беркович Евгений. Наука в тени свастики. «Нева», № 5 2008.

[26] Engelmann Bernt. Deutschland ohne Juden. Steidl. Göttingen 1998, S. 128.

[27] По старой немецкой традиции профессор университета мог при достижении определенного возраста или уйти на пенсию, или стать «почетным профессором», так называемым, эмеритусом . Профессор-эмеритус по-прежнему считался государственным служащим и сотрудником университета, только был освобожден от обязанностей непременного чтения лекций. Он мог вести научную работу, руководить диссертациями или выполнять отдельные поручения университета, в любом случае его оклад был таким же, как в момент изменения статуса. Немецкое слово Emeritierung часто переводится на русский язык «уход на пенсию», как и Pensionierung, однако смысл этих слов разный.

[28] Siegmund-Schultze Reinhard. Mathematiker auf der Flucht vor Hitler. Deutsche Mathematiker Vereinigung. Braunschweig/Wiesbaden 1998

[29] Richard Honig (1890-1981) – профессор юридического права в Гёттингене, эмигрировал в 1933 году в Стамбул.

[30] Curt Werner Bondy (1894-1972) – профессор социальной психологии в Гёттингене, после увольнения в 1933 году работал с Мартином Бубером во Франкфурте в организации по оказанию помощи евреям, после Хрустальной ночи попал в концлагерь Бухенвальд, потом эмигрировал в Англию, потом в США.

[31] См. о нем мою статью Беркович Евгений. «Дело Феликса Бернштейна, или Теория анти-относительности», «Заметки по еврейской истории», № 12(103) 2008.

[32] Max Born (1882-1970) математик и физик. Лауреат Нобелевской премии по физике за 1954 год. До 1933 года – директор физического института Гёттингенского университета.

[33] Richard Courant (1888-1972) немецкий и американский математик, педагог и научный организатор. До 1933 года – директор математического института Гёттингенского университета.

[34] Подробности увольнения Фрица Нётера см. в статье Беркович Евгений. Одиссея одной династии. Триптих. В сборнике «Историко-математические исследования», № 14(49), М. 2010. См., также, альманах «Еврейская Старина», № 2(61) 2009.

[35] Siegmund-Schultze Reinhard. Mathematiker auf der Flucht vor Hitler. Deutsche Mathematiker Vereinigung. Braunschweig/Wiesbaden 1998, S. 170.

[36] Там же, стр. 217-218.

[37] См. об этом мою полемику с журналистом Леонидом Радзиховским: Беркович Евгений. Гипотеза Ферма и казус Радзиховского. «Заметки по еврейской истории», № 7(98) 2008.

[38] Александров П.С. Памяти Эмми Нетер, УМН, 1936, № 2, с. 263.

[39] Данные приводятся по книге Unger Corina. Reise ohne Wiederkehr? Primus Verlag. Darmstadt 2009.

[40] В работе Schlote K.-H. Fritz Noether – Opfer zweier Diktaturen. NTM-Schriftenreihe. Gesch. Naturw., Techn., Med. 28, Leipzig 1991 говорится о городе «Gegenbach im Schwarzwald». Это, скорее всего, ошибка, так как населенного пункта с именем Gegenbach в Шварцвальде нет (письмо автору сотрудника государственного архива во Фрайбурге Рееса (Rees) 11 мая 2009 года).

[41] Conquest R. The Great Terror: Stalin's Purge of the Thirties. Toronto, 1968. Русский перевод: Конквест Роберт. Большой террор. Ракстниекс, Рига 1991.

[42] Polian Pavel. Soviet Repression of Foreigners: The Great Terror, the GULAG, Deportations [Советские репрессии против иностранцев: Большой террор, ГУЛАГ, депортации]. // Annali. Anno Trentasttesimo, 2001. Feltrinelli Editore Milano, 2003. – P. 61-104 (на английском языке). См. также статью Полян Павел. Иностранцы в ГУЛАГЕ: советские репрессии против иностранноподданных. В книге «Россия и ее регионы в XX веке: территория-расселение-миграции», отв. ред. П.М. Полян, О.Б. Глезер. М.: ОГИ, 2005.

[43]. Tischler C. Flucht in die Verfolgung. Deutsche Emigranten im sowjetischen Exil 1933 bis. 1945. Münster 1996.

[44] Ватлин Александр. Немецкие политэмигранты в Советском Союзе: жизнь под контролем. Форум новейшей восточноевропейской истории и культуры – русское издание, № 2 2007.

[45] Хаустов В.Н., Самуэльсон Л. Сталин, НКВД и репрессии 1936-1938 гг. РОССПЭН, Москва 2010.

[46] Сталин И.В. Заключительное слово на Пленуме ЦК ВКП(б). Сочинения. Т. 14. Март 1934-1940. Москва 1997. С. 164.

[47] Мюллер Райнхард. Донос и террор: Герберт Венер в московской эмиграции. В кн. «Сталин и немцы». Новые исследования. Под редакцией Юргена Царуски. Российская политическая энциклопедия. М. 2009, стр. 67.

[48] Müller Reinhard. Herbert Wehner. Moskau 1937. Hamburger Edition, Hamburg 2004, S. 485-518.

[49] Охотин Н., Рогинский А. Из истории «немецкой операции» НКВД 1937-1938 гг. В кн. «Наказанный народ», «Звенья», М. 1999.

[50] Там же.

[51] Опубликован в книге «Бутовский полигон. 1937-1938 гг. Книга памяти жертв политических репрессий». Институт социальной социологии, М. 1997, стр. 348.

[52] Охотин Н., Рогинский А. Из истории «немецкой операции» НКВД 1937-1938 гг. (см. прим. 48)

[53] АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 254а. Л. 84-88. Подлинник. Машинопись.

На первом листе имеется рукописная помета Сталина: «Важно поговорить с Савченко».

*–* фамилии обведены в кружок.

**–** на полях имеется помета Сталина: «Какие другие?»

[54] Охотин Н., Рогинский А. Из истории «немецкой операции» НКВД 1937-1938 гг. (см. прим. 48)

[55] Там же.

[56] Там же.

[57] Там же.

[58] Беркович Евгений. Расстреляны при невыясненных обстоятельствах. Загадки предыстории Еврейского антифашистского комитета. Часть первая. «Дело Эрлиха-Альтера». Альманах «Еврейская Старина», № 1(64) 2010.

[59] Pickhan Gertrud. Das NKWD-Dossier über Henryk Erlich und Wiktor Alter. Berliner Jahrbuch für osteuropäische Geschichte. Institut für Geschichtswissenschaften. Berlin 1994, S. 155-186.

[60] «Альбомный» порядок осуждения состоял в следующем. Работники управлений НКВД на местах по окончании следствия составляли справки на каждого арестованного с предложением о приговоре («первая категория» ‑ расстрел или вторая ‑ заключение в лагерь на 5–10 лет). Справки, скомплектованные в специальный список («альбом»), подписывали, поддерживая или корректируя предложенные меры, начальник УНКВД и местный прокурор, затем альбом направлялся в Москву, где окончательное решение выносили нарком внутренних дел и прокурор СССР (Ежов и Вышинский) или их замы. Приговоры исполнялись по возвращении альбомов в местные УНКВД.

[61] Петров Н.В., Рогинский А.Б. «Польская операция» НКВД 1937-1938 гг. В книге «Репрессии против поляков и польских граждан. Издательство «Звенья». М., 1997.

[62] Беркович Евгений, Шайн Борис. Одиссея Фрица Нётера. Послесловие. «Заметки по еврейской истории», № 11 2009.

[63] Dick, Auguste. Emmy Noether: 1882-1935. «Birkhäuser», Boston-Basel-Stuttgart 1981.

[64] Фото реферата приведено в цитируемой статье «Одиссея Фрица Нётера. Послесловие» (см. примечание 60). Перевод с английского мой – Е.Б.

[65] На официальном сайте мехмата СГУ говорится: «Профессор Савелий Владимирович Фалькович (1945-1983 гг.) – основатель научной школы газодинамики в СГУ, отечественной школы аэродинамики околозвуковых и сверхзвуковых скоростей». В скобках указаны годы заведования кафедрой. На сайте Российского национального комитета по теоретической и прикладной механике приведены даты рождения и смерти профессора: ФАЛЬКОВИЧ Савелий Владимирович (02.06.1911-31.11.1982). Как пояснил нам сын профессора Фальковича Александр Савельевич, его отец «скончался 30 октября 1982. Сайты Российского национального комитета по теоретической и прикладной механике и мехмата СГУ добавили ему от одного до нескольких месяцев жизни, за что на них трудно обижаться, хотя это все-таки неряшливость» (см. комментарии к статье Беркович Евгений, Шайн Борис. Одиссея Фрица Нётера. Послесловие. – примечание 60).

[66] Беркович Евгений, Шайн Борис. Одиссея Фрица Нётера. Послесловие. (см. примечание 60).

[67] Там же.

[68] Там же.

[69] Из комментариев к статье Беркович Евгений, Шайн Борис. Одиссея Фрица Нётера. Послесловие. (см. примечание 60).

[70] Там же. Интересно, как Александр Фалькович комментирует описку Бориса Шайна «Отто-Готфрид»: «Еще о неточностях Б.М. Шайна, которые на самом деле только подчеркивают его хорошую память. «Готфрид – Отто»: по-русски Готфрид почему-то пишется с одним «т», поэтому в английском или немецком тексте русский глаз (гм! – сразу представил себе глаза Бориса Моисеевича) видит в первую очередь двойное «tt» и «о» перед ними, они и запоминаются. Человек с более плохой памятью не перепутал бы».

[71] Беркович Евгений, Шайн Борис. Одиссея Фрица Нётера. Послесловие. (см. примечание 60).

[72] Из комментариев к статье Беркович Евгений, Шайн Борис. Одиссея Фрица Нётера. Послесловие. (см. примечание 60).

[73] Беркович Евгений, Шайн Борис. Одиссея Фрица Нётера. Послесловие. (см. примечание 60).

[74] Там же.

[75] Из комментариев к статье Беркович Евгений, Шайн Борис. Одиссея Фрица Нётера. Послесловие. (см. примечание 60).

[76] Там же.

[77] Млечин Леонид. Октябрьский позор Москвы. Профиль, № 36(497) от 02.10.2006.

[78] Беркович Евгений, Шайн Борис. Одиссея Фрица Нётера. Послесловие. (см. примечание 60).

[79] История советской прокуратуры в важнейших документах. Юрид. изд-во МЮ СССР, М. 1947, с. 511-518.

[80] М.М. Литвинов (1876-1951) – советский дипломат. В 1930-1939 гг. – Народный Комиссар иностранных дел, в 1941-1943 гг. – заместитель министра иностранных дел, посол СССР в США.

[81] Письмо Альберта Эйнштейна М.М. Литвинову в защиту проф. Ф. Нетера. 28 апреля 1938 (а также письма в защиту физиков Ф. Хоутерманса и А. Вайссберга). Публ. и пред. В.Я. Френкеля. Пер. Л.В. Славгородской и В.Я. Френкеля // Звезда, 1994, № 12, с. 187-193.

[82] Siegmund-Schultze Reinhard. Mathematiker auf der Flucht vor Hitler. Deutsche Mathematiker Vereinigung. Braunschweig/Wiesbaden 1998, S. 121

[83] Pickhan Gertrud. Das NKWD-Dossier über Henryk Erlich und Wiktor Alter (см. примечание 58), S. 164.

[84] Отчет Планка 1947 года опубликован в книге Albrecht Helmut (Hrsg.). Naturwissenschaft und Technik in der Geschichte. GNT-Verlag, Stuttgart 1993.

[85] Подробнее в статье Беркович Евгений. Прецедент. Альберт Эйнштейн и Томас Манн в начале диктатуры. Альманах «Еврейская Старина», №1(60) 2009. См. также одноименную статью в журнале «Нева», № 5 2009.

 


К началу страницы К оглавлению номера

Всего понравилось:0
Всего посещений: 484




Convert this page - http://berkovich-zametki.com/2010/Starina/Nomer2/Berkovich1.php - to PDF file

Комментарии:

бутовский михаил
рубцовск, россия - at 2010-09-12 06:12:31 EDT
отличная вещь!!!сколько еще нераскрытых тайн 30-40-х годов,например о погибших профессорах в 1941 году во Львове и ректоре Львовского политехнического Казимире Бартеле ....
A.SHTILMAN TO: "В.Ф"
- at 2010-07-23 19:18:01 EDT
ВЫ ОШИБАЕТЕСЬ, ПО-МОЕМУ. ТАК КАК ДО ЛЕТА 1943 ГОДА ДЕТЕЙ ИЗ МОСКВЫ ТОЛЬКО ВЫВОЗИЛИ - ГОРОД БЫЛ ПО-ПРЕЖНЕМУ НА ВОЕННОМ ПОЛОЖЕНИИ, ДЛЯ ВСЕХ ДЕТЕЙ ввозимых В МОСКВУ ТРЕБОВАЛСЯ ОБЯЗАТЕЛДЬНО ОТДЕЛЬНЫЙ ОТ РОДИТЕЛЕЙ ПРОПУСК.Мне было в ноябре 1942 семь с половиной лет и я сам лично предъявил патрулю при въезде в Москву свой пропуск и метрику о рождении. Такие пропуска для грудных возможно и были необязательны, но для детей это было обязательным требованием "военного положения".
В.Ф.
- at 2010-07-23 15:54:33 EDT
Евгений Беркович
- Friday, July 23, 2010 at 14:43:56 (EDT)


-------------------------------------------------------------------------
Слово "мандат" в значении "пропуск", "удостоверение" это больше из времён революции и гражданской войны.
(У Маяковского:
Они научные,
напишут - вылечат,
мандат собственноручный
Анатоль Васильича [Луначарского]).
Вот и пьеса Ник. Эрдмана "Мандат" (1925г.)
В 1940 г., по-моему, мандатов уже не было.

Для проезда в Москву во время войны и после требовался "пропуск", но только для лиц старше 13 лет. Вот из-за этого в 1945 г. Жене Евтушенко (будущему поэту) пришлось внести "поправку" в свидетельство о рождении: 1932г был исправлен на 1933. (Двойку исправили на тройку). Он рождения 18 июля 1932г., значит, в 1945 ему исполнилось 13 лет, а пропуска в Москву у него не было. Но подделку не заметили (хотя она была сделана очень плохо), и он благополучно проехал в Москву. Теперь он открыто признался в старом грехе и считает свой возраст как положено, с 1932 г. Я с ним одного года рождения, но мы с матерью вернулись весной 1943 года, мне не исполнилось ещё и 11 лет, проблемы с пропуском не было.

Евгений Беркович
- at 2010-07-23 14:46:33 EDT
Элла
- at 2010-07-23 12:20:04 EDT
В тоталитарном государстве террор приобретает новые черты, это уже не средство справиться с чрезвычайной ситуацией, он не направлен больше на идеологических врагов, как было всегда. В двадцатом веке в сталинском Советском Союзе и гитлеровской Германии террор становится сутью и формой существования режимов, он приобретает системность, неслыханный ранее масштаб и не разделяет врагов и друзей.

Тоталитарный террор - не средство для достижения рациональной цели, а магия, ритуальное убийство.


Это образное выражение того, что я хотел сказать. Главное, что это "иррациональное" действо.
Удачи!

Евгений Беркович
- at 2010-07-23 14:43:58 EDT
A.SHTILMAN
New York, NY, USA - at 2010-07-21 16:48:58 EDT
Дорогой Евгений!
С удовольствием прочитал Ваше эссэ о Нётере в "Старине". Я хочу коснуться здесь небольшой, но немаловажной детали. Мне было 6 лет, когда началась война, то есть в июне 1941 года. В 1942 году 20-го ноября я с родителями вернулся в Москву. Первый, и единственно необходимый документ, был "ПРОПУСК" в Москву, выданный каким-либо учреждением, то есть наподобие вызова на работу или в командировку, и обязательно подписанный как минимум нач. районного НКВД.


Дорогой Артур, сердечное спасибо за очень ценное замечание, подтверждающее мое предположение, что въезд в Москву до войны был свободным, стало быть, ссылка на то, что Савелию Фальковичу нужен был мандат в 1940 году, несостоятельна. То, что в разных городах или разных учреждениях использовали разные слова - ПРОПУСК или МАНДАТ - дело обычное. Мандат мог означать пропуск именно для командированного, а "пропуск" нужен был "простому человеку" для въезда в столицу.
Еще раз спасибо!

Элла
- at 2010-07-23 12:20:04 EDT
В тоталитарном государстве террор приобретает новые черты, это уже не средство справиться с чрезвычайной ситуацией, он не направлен больше на идеологических врагов, как было всегда. В двадцатом веке в сталинском Советском Союзе и гитлеровской Германии террор становится сутью и формой существования режимов, он приобретает системность, неслыханный ранее масштаб и не разделяет врагов и друзей.

Тоталитарный террор - не средство для достижения рациональной цели, а магия, ритуальное убийство.

A.SHTILMAN
New York, NY, USA - at 2010-07-21 16:48:58 EDT
Дорогой Евгений!
С удовольствием прочитал Ваше эссэ о Нётере в "Старине". Я хочу коснуться здесь небольшой, но немаловажной детали. Мне было 6 лет, когда началась война, то есть в июне 1941 года. В 1942 году 20-го ноября я с родителями вернулся в Москву. Первый, и единственно необходимый документ, был "ПРОПУСК" в Москву, выданный каким-либо учреждением, то есть наподобие вызова на работу или в командировку, и обязательно подписанный как минимум нач. районного НКВД. ВОТ ТАКИЕ ПРОПУСКА - ДВЕ УЗКИЕ ПОЛОСКИ БЕЛОЙ БУМАГИ С ПЕЧАТЯМИ - НАМ С МАМОЙ И ПРИВЁЗ во Фрунзе мой отец. Всё это сделал наш добрый друг, бывший тогда директором фабрики пуговиц для парашютных ранцев /или мешков-молнии были делом будущего/Он был отцом моей будущей соученицы, а потом и коллеги в Большом театре.Так вот, её отец попросил своего приятеля, а именно нач. районного НКВД, ТО ЕСТЬ ТОГО Р-НА,ГДЕ НАХОДИЛАСЬ ФАБРИКА, организовать два пропуска. Нач. взял два бланка "системы трудовых резервов" и приказал машинистке вписать наши имена. Всё это "стоило" 3 пол-литра водки, которыми "расплатился" мой отец. Извините за длинное объяснение.
Да, до войны никаких пропусков не было, но была ПРОПИСКА, и больше трёх суток без прописки в Москве никто не мог быть,а после трёх суток нужно было всегда ставить в известность милицию, так как периодически она наведывалась во все квартиры. Но это называлось - пропуск. Странно, что человек имеющий "феноменальную память" ,да ещё математик, не знает, что это называлось "пропуск". И ещё более странно, что никто не помнит более точной даты предполагаемой встречи Нётера в Москве. Ваше предположение о декабре вполне реалистичны, и в принципе такие "отпуска" бывали и описаны в истории НКВД, так как вероятнее всего с него не спускали глаз при всех обстоятельствах.
После войны пропусков уже не было и мой дядя, брат матери, после первой посадки / это я описал в очерке, опубликованном в "Заметках" №64 - "Мой дядя" /, так вот, мой дядя и тётушка свободно приехали в Москву из Минска. До войны никаких проверок документов на вокзалах, за редкими исключениями, я лично не помню. Во всяком случае, мы очень часто ездили с дач в Москву до самой войны и каких-либо проверок "мандата" я никогда не видел. Но до войны я не слышал слова "мандат". Его уже не было в обиходе. Вот, что мне хотелось здесь написать. А очерк, как и всегда, замечательный! Спасибо, дорогой Евгений! Ваш Артур

Левенсон Елена
Оак Парк, Иллинойс, США - at 2010-07-21 14:48:09 EDT
Е.Берковмч "Рсстрелянные при невыясненных обстоятельствах"
Эта работа - не просто "жизнеописания", а "Её Величество История" собственной персоной. Как отрадно видеть, что всё тайное становится рано или поздно явным. Даже если и не всё - то почти всё. Помимо текста - потрясающая библиография. Я давно ищу литературу о 16-м октября 41 года в Москве, которое помню по личным впечатлениям и свежим рассказам очевидцев. Знаю, что найти детали об этом дне непросто. А тут в ссылке №77 - такие великолепные свидетельства!

Финкин
Израиль, - at 2010-07-21 11:43:56 EDT

В поисках мест, где условия жизни были не такими суровыми, евреям не редко приходилось переезжать с места на место, хотя при въезде в любой город нужно было платить унизительную личную пошлину «лейбцоль» (Leibzoll), взимаемую с каждого еврея, словно это скот или неодушевленный товар.

Какие счастливые были времена по сравнению с тем, что сделали с нами в ХХ веке!
Экскурс в далёкое прошлое в сочетании с выводами в заключительной части статьи помогает осмыслить наше бытие. А когда откроют все архивы, вполне возможно, что гипотеза автора станет реальностью.

ГЛАВНЫЙ УРОК ИСТОРИИ
- at 2010-07-21 10:46:07 EDT
Главный УРОК ИСТОРИИ однако таков - лидерами партий и стран становятся монстры (в лучшем случае бездари, в редчайшем случае нормальные люди), которые страстно/маниакально желают ВЛАСТИ и ДЕНЕГ - но именно таких людей и не следует пускать к власти и деньгам.

Быть лидером пока материально очень ВЫГОДНО.Отсюда все трагедии всех народов всех стран.

Пока таковы правила игры в "жизнедеятельность".

Вывод - когда места лидеров будут материально непривлекательны, тогда придут новые лидеры и все трагедии закончатся. Очень просто.