"Альманах "Еврейская Старина"
Январь-март 2010 года

Давид Малкин


Иерусалимская повесть о любви

– Теперь тебе не хватает только хозяйки, – пошутил грек, хозяин таверны, и тут же во двор проникли звуки ударов и крики.

– Ребёнка бьют, – сказал, выглянув наружу, грек. – Схожу посмотрю.

Он вернулся с всхлипывающей девочкой, коротко постриженной и обёрнутой в тряпку, бывшую когда-то рубахой. Лицо, тёмное от синяков и грязи, девочка прикрывала рукой, но видны были кровь, размазанная по бровям, и засохшие царапины на шее.

– Господин римлянин, купи эту иерусалимскую рабыню, – сказал Марку запыхавшийся хозяин. – Сириец просит недорого. Она будет готовить тебе еду, стирать одежду, прибирать в доме. Когда захочешь, будет тебе женой – разве у тебя не бывает потребности в женщине?

– Уходи вместе с ней! – оборвал его Марк. – Я хочу отдохнуть.

Вдруг она подошла, встала на цыпочки, положила ему руку на плечо и заглянула в лицо.

– С каких это пор в Иудее продают рабов? – проворчал Марк и повернулся к ней спиной. – Меня уверяли, что у вас нет рабов или их обязаны отпускать на волю на седьмой год.

– Я ничего не знаю, – быстро заговорил хозяин таверны. – Сириец говорит, что она сирота. Сирийцам, конечно, верить нельзя… Слушай, – повернулся к девочке, – ты только не реви. Может, он тебя украл, а? – и опять Марку: – Да вон он, сириец, стоит, ждёт. А я только спросил, сколько мне положено как посреднику и разбирайся с сирийцем сам.

Марк подошёл к окну и увидел мужчину напротив входа на постоялый двор: бородатого, скрюченного и в такой же грязной рубахе, как у девочки. Рядом с сирийцем приставали к прохожим продавцы зелени, орехов и холодной воды. Они с утра стояли там в тени стены таверны.

– Сколько он просит?

Марк отсчитал деньги и протянул хозяину ещё один сестерций: «Тебе».

Грек вышел спиной вперёд, благодарно кланяясь. Девочка продолжала всхлипывать. Хозяин опять появился в дверях.

– Побить? – спросил, указывая плечом на девочку. – Или ты сам?

– Иди расплатись с сирийцем, – велел Марк.

Он достал из пояса кувшинчик с соком цикламена, пенившимся, когда его разбавляли водой, и пошёл в конец двора, где нагревались на солнце медные умывальники. Медленно и тщательно, как делал это в Кумране, умылся, связал волосы шнурком. Вернулся. Девочка сидела на полу и уже не плакала.

– Как тебя зовут? – она не ответила. – Пойди, умойся. Возьми мою чистую пенулу – вон ту, без рукавов.

Она с отвращением отбросила пенулу – видно, предпочитала языческой одежде свой драный халат, стянутый медным поясом.

Принесли глиняные чаны с горячей и холодной водой, и девочка сразу начала мыться. Марк не стал смотреть на это костлявое существо. Про себя удивился: как женщины моются, имея серьги в носу и в ушах да ещё и на запястьях цепочки со звенящими подвесками?!

Марк написал записку прокуратору Маруллу, напомнил, кто он и по какому делу приехал из Рима, рассказал, что благополучно возвратился из поездки по Иудее и просил принять его для беседы. Отнёс записку греку-хозяину таверны и велел узнать, когда прокуратор приедет из Кесарии в столицу. Вернулся в свою комнату, расстелил на полу одежду, лёг, прикрыл глаза, стал обдумывать свои срочные дела, прежде всего, визит к прокуратору, который наверняка скоро будет в Иерусалиме, потому что приближается иудейский праздник Песах, – и уснул. Когда проснулся, было ещё светло, и он сразу увидел рядом свернувшуюся калачиком девочку, нет, девушку, пожалуй, даже женщину маленького роста. Она спала. Её умытое, блестевшее от умащения лицо сохраняло синяки и царапины, но оно было красиво: высокие скулы, густые к переносице брови, аккуратные уши, едва прикрытые волосами. И детские губы – такие же были у его дочери. Марк вспомнил, как в Иудейской пустыне оживал от прикосновения воды колючий комочек из веток, превращаясь в иерихонскую розу. От лица женщины шёл едва слышный аромат, Марк втянул его ноздрями и засмеялся.

Женщина проснулась и, не разжимая век, потянулась к Марку.

Начало темнеть, когда он поднялся, достал подаренную Элишей мазь, которой его самого лечили после избиения разбойниками, и смазал женщине синяки.

– Увидишь, уже к утру будешь выглядеть лучше.

– А что сейчас я такая некрасивая? – рассмеялась она, и Марку было приятно услышать её голос.

– Очень красивая. А теперь выйди, купи хлеба, сыра, масла, лука, холодной воды и вина и сделай нам что-нибудь поесть. Вот тебе деньги. На обратном пути передай хозяину, чтобы прислал светильник.

Через полчаса они сидели возле очага, ели и смотрели на угли и друг на друга. Вдруг женщина улыбнулась, и Марк опять удивился: как хороша!

Он похвалил салат из шпината и кисло-терпких листьев руколы, отхлебнул вина и стал думать, чем занять вечер. Может, попросить ещё один светильник и привести в порядок записи в дневнике? Это нужно, но он знал, что не сможет настроиться на работу в присутствии постороннего человека, будет бояться, что ей скучно, что он сделал или сказал что-нибудь не так, что нужно будет ей рассказывать о своих занятиях.

Молчание затягивалось, и Марк сказал так:

– Пора познакомиться. Меня зовут Марк, я – сын Квентия Лапида, эдила из Остии. Мне тридцать лет. Семьи у меня уже нет. Я – историограф, знаешь, кто это? – Кивнула. – Меня нанял новый король Иудеи Агриппа. Ты о нём уже слышала? Хорошо. Он дал мне несколько поручений, пока кесарь Клавдий отпустит его в Иерусалим. Теперь твоя очередь.

– Я буду говорить про меня, – так она всегда начинала. – Зовут Ханна, мне девятнадцать лет. Это всё, больше тебе знать не надо.

Разговор происходил по-гречески. Он чувствовал, что она образована, но вопросов не задавал, тем более что женщина сразу предупредила:

– Ты меня купил и, значит, можешь делать со мной всё, что захочешь. Но отвечать на вопросы язычника я не буду.

Иногда один из них поднимался, подливал масло в светильник, поправлял фитиль. Когда женщина оказывалась на свету, Марк искоса посматривал на неё и думал: «Тебе показалось. Что в ней красивого! Ключицы задраны кверху, посмотри, какая глубокая ярёмная вырезка между ними…». Взгляд перепрыгнул на её лицо: высоко открытый лоб – в Риме он привык видеть такой у рабов, из-за их короткой, почти наголо стрижки, – прямоугольный подбородок, широкий, постоянно приоткрытый рот с ярко-белыми зубами. На все будущие минуты жизни он запомнил аромат её грудей с тёмными сосками и прохладный пупок, который ему нравилось целовать.

Женщина засмеялась, подошла к Марку и, обняв, повела к расстеленным на полу одеждам.

Он проснулся первым, лежал, боясь разбудить Ханну, и рассматривал кисть её руки, лежащей на его животе. Никакой красоты! Пальцы кривые, ногти обкусаны, из-под железных колец и обручей видны царапины. Но мазь Элиши уже работала: рубцы повсюду начали затягиваться.

Марк припомнил события вчерашнего дня. Иудей, у которого он одалживал мула, получив плату за все дни, предупредил:

– Будь осторожен, римлянин. На Песах в город наверняка придут не только зелоты, но и сикарии. А для этих зарезать язычника – богоугодное дело. Может, на время праздников тебе лучше уехать из Иудеи?

«Ну, уж нет, – думал Марк. – Я так долго шёл к своей женщине, я так верил в нашу встречу не для того, чтобы теперь потерять мою Ханну». Ему было странно, потому что раньше он никогда не слышал в себе таких разговоров. Удивился, что его не мучает совесть за измену памяти жены и дочери с иудейской рабыней. Впервые за последние годы он целый день не вспоминал свою римскую семью, и она ему не приснилась.

Женщина поднялась, вышла из комнаты, он прикрыл веки, прикинулся спящим. Ханна вернулась и, тёплая, ароматная обняла Марка.

На следующий день, когда Ханна уснула. Марк поднялся, нашёл масляный светильник, зажёг его, развернул и расправил лист пергамента и начал записывать услышанное сегодня в городе. Он вёл дневник.

«…Знакомство с мальчиком лет десяти, продавцом воды Натаном. Он всегда стоит в тени колонн Ксиста. Я купил у него кружку воды, выпил и попросил ещё одну.

– Никто теперь не хочет покупать воду, – пожаловался мальчик, наполняя из кувшина мою флягу. – Совсем обеднел народ. А ведь вода у меня холодная и самая вкусная в Иерусалиме, верно, господин?

– Верно.

– Что же я принесу домой! – продолжал он сокрушаться. – Что скажу отцу!

– Принеси мне какой-нибудь папирус о короле Ироде или о Хасмонеях, я тебе заплачу.

– Если господин даст мне вон ту монетку из кулака, – у нас её называют «семисс», она – как половина бронзового асса, – я расскажу господину историю короля Иуды-Хасмонея. В Афинах, Александрии да и у вас в Риме его звали Аристобул, а у нас – Иуда. Стоит послушать эту историю, чтобы узнать, какой бывает подлость человеческая, и к чему она приводит доверчивых людей, вроде короля Иуды. Спасибо, господин. Глоток воды, и сразу начинаю.– Это случилось при моём деде Ицхаке, да будет благословенна память праведника!…

– Всё, что я вам сейчас рассказал, записано здесь, в греческом свитке.

Марк протянул руку за папирусом.

– Я его куплю. Откуда у тебя это?

Мальчик сделал неопределённый жест, и Марк догадался, что не стоит его допрашивать, чтобы не спугнуть.

В тот же вечер у себя в таверне Марк расправил папирус на доске стола. Текст был написан по-арамейски, на дифтре – зачищенном пергаменте. Писец не очень старался: некоторые буквы были даже размазаны в спешке. Марк начал читать.

«…Последний "наси", то есть князь Иоханан Гиркан, отец хасмонейских королей, приняв власть в Иудее, продолжил начатые его братьями войны. Он укрепил иудейскую армию и добавил к ней наемные части, после чего захватил значительную часть Заиорданья и Эдом, в котором насильственно обратил население в иудаизм. Гиркан овладел Самарией и разрушил храм самаритян на горе Гризим. Завоевание Бет-Шеана открыло для Иудеи путь к присоединению Галилеи, осуществлённому уже после смерти Гиркана его сыном Иудой Аристобулом. Населявшие Верхнюю Галилею племена итуреев слились с остальным населением Эрец-Исраэль. Таким образом, все приняли нашу веру и вошли в иудейский народ.

От наси Иоханана перешла к его наследникам драчливость, неутоляемая ни опасностью, ни победой, – а также воинская удача. За триста лет, прошедших от возвращения из Вавилона до восстания Хасмонеев, иудейское население приумножилось, и ему уже не хватало места на той крошечной площадке вокруг Иерусалима, куда загнали его власти Персии, а потом диадохи – наследники Александра Великого. Иудея обнищала, крестьянам нечем было платить налоги, у властей не хватало средств на содержание армии, на строительство пограничных крепостей, даже на жалование иерусалимской городской страже.

«Нужно воевать», – понял наси-князь Иоханан Гиркан. И он начал.

Всю жизнь Иоханан Гиркан провёл в походах и наследникам завещал продолжить отвоевание земли, обетованной иудеям их Богом. Приводя в пример первого короля иврим, Шаула, Иоханан Гиркан приучал сыновей к походной жизни, и едва старшим из них, Аристобулу и Антигону, исполнилось по восемнадцати лет, отправил их во главе войска на восток, где они разгромили армии эдомцев и самаритян, захватили их земли и, поставив там иудейские гарнизоны, возвратились домой со славой и добычей.

Третьего своего сына, Ионатана, наси растил при себе в военных лагерях и, умирая, завещал Аристобулу и Антигону продолжать приучать младшего брата к походной жизни, что они и выполняли.

Иудеи быстро научились войне и, переняв новейшую технику осады городов и штурма крепостей, неожиданно для соседей и самих себя, стали грозной силой, с которой они заставили считаться всех правителей Средиземноморья. Иудею призывала в союзники даже далёкая Спарта, не говоря уже о соседних государствах Средиземноморья.

Перемены произошли быстро. Внезапно Иудея обнаружила себя большой страной со свободными землями, куда ринулись для поселения жители из переполненного людьми Иерусалима.

После тридцатилетнего правления наси Иоханан Гиркан умер, оставив наследниками сыновей, которых наделил воинственным характером и греческими именами: Аристобул, Антигон и Александр. Иуда-Аристобул был старшим сыном, он и получил власть. Неожиданно для всех Иуда объявил себя королём. В Иерусалиме был большой праздник, в Храме на жертвеннике сожгли трёх быков, народ ликовал: «Через шестьсот лет в Иудею вернулась королевская власть!»

Любимого брата, Антигона, король Иуда-Аристобул поставил во главе войска, готовившегося к северному походу.

В Иерусалиме Антигон собрал армию и долго готовил своих солдат: заставлял их шагать, сохраняя строй, обучал приёмам владения мечом, дротиком, луком и пращой. Они стреляли в цель, неприятеля изображал высокий чурбан, крепко врытый в землю. Воин приближался к нему, прикрытый щитом и вооруженный мечом, и наносил удары по всем правилам рукопашного боя: пробовал ударить то в голову, то в ноги, делал вид, будто нападает сбоку, а сам атаковал спереди, стараясь при этом не раскрыться, уклонялся от воображаемых ударов справа и слева или отступал назад, сообразно с тем способом защиты, который употреблял в данном случае «враг».

Антигон упражнялся вместе со своими солдатами.

Всадники, в это же время учились вспрыгивать на лошадь с оружием или без него – этому иудеи обучаются ещё раньше, чем верховой езде.

За упражнениями отдельных воинов следовали упражнения группами. Иногда каждая группа разделялась на два отряда, которые «бились» один против другого.

Вскоре Антигон смог сказать брату Аристобулу, что армия готова. Король посмотрел учения и разрешил поход.

– Помнишь, мы говорили о королевстве великого Давида и решили, что уважение соседей к Иерусалиму происходило оттого, что государство наше было большим и многолюдным? Не забывай этого, – напутствовал он брата…

***

Посланный во дворец прокуратора мальчик вернулся с ответом. В записке говорилось, что Марулл рад появлению в Иерусалиме каждого римлянина, что ему что-то напоминает имя отца Марка, эдила Квентия Лапида, и самое главное: прокуратор останется в Иерусалиме ещё целый месяц, пока длятся иудейские праздники. Но откладывать встречу не нужно, и Марка ждут во дворце уже завтра.

На следующее утро Марк принёс благодарственные жертвы своим домашним ларам – глиняной фигурке юноши с собакой, найденной им на пожарище, – и отправился к прокуратору Маруллу. Перед этим он расспросил грека-хозяина таверны и узнал, что три дня назад Марулл переехал из своей резиденции в Кесарии в Иерусалимский дворец Ирода. Марку опять повезло.

Он подозвал Ханну.

– Завтра утром я пойду к прокуратору Маруллу. Я ему обещал, что как только вернусь из своего путешествия, – если вернусь! – сразу приду и расскажу. Заодно узнаю новости из Рима и одолжу денег до приезда короля Агриппы. Я тебе говорил, что меня на корабле обокрали? Говорил. Тогда я прямо из порта пошёл к нему во дворец, и Марулл дал мне вполне приличную сумму, хватило и нанять мула, и поселиться в таверне, и на жизнь.

– И меня купить, – подсказала Ханна. – Прокуратор Марулл – он что, грек?

– Наверное, раз Рим назначил его правителем Иудеи. Я прочитал в Табуларии, что прокураторами в Иерусалим всегда назначались греки, от Капония до Понтия Пилата.

– Но почему?

– Такова политика Империи. Все знают, что греки ненавидят иудеев, особенно тупые чиновники-греки, которых направляет сюда Рим. Поэтому страсти здесь постоянно накалены: то Капоний, не поинтересовавшись верой и обычаями местного населения, пытался установить на главной площади статую кесаря, то Понтий Пилат ночью, тайно внёс в Иерусалим значки легионов с изображениями Августа и орла, – он вздохнул и повторил: – Такова политика Империи. Видишь, я кое-что разузнал в Риме.

Утром он поцеловал свою женщину, велел ей не выходить за пределы таверны и ждать его возвращения.

***

Прокуратор ещё более растолстел, а лицом стал окончательно похож на свой медальон, вывешенный в приёмном зале: складки, припухлости, морщины, каскад волнистых кудрей. Он вспомнил Марка, обрадовался и попросил рассказать о всех приключениях в пути. Жизнь общины ессеев его не заинтересовала. Римские новости из морской почты? Похоже, что кесарь Клавдий скоро отпустит Агриппу в Иерусалим.

– Здесь есть два человека, ожидающих короля, – засмеялся Марулл, – ты и я. Он приедет, мы уплывём в Рим.

– Ещё его здесь ждут жена Кипра и дети, – напомнил Марк.

Когда он вошёл во дворец, около прокуратора Марулла крутился дородный брадобрей-самаритянин с мальчиком-помощником. Мальчик всё время вытирал полотенцем пот со лба Марулла, а в другой руке держал перед его лицом зеркало из полированной бронзы: диск, поддерживаемый корой – юной греческой богиней, улыбающейся своим мыслям.

– А ты вот наоборот отпустил бороду, – шутил Марулл. – Но тебя здесь всегда определят как римлянина, хотя бы по тоге. И перережут глотку – это у них быстро. Смелый ты человек, Марк, если не побоялся приплыть в Иудею.

– Мне было интересно посмотреть на Рим с другой стороны моря, увидеть империю из маленькой провинции, узнать, что говорят о власти Рима. Кроме того, я изучаю Иудею уже пять лет.

– Хочешь сказать, что не смелый, а любознательный? Пусть так. Знаешь, мне здесь попадались не только иудеи, которые нас, язычников, ненавидят, но и такие, кто понимает: как бы там ни было, Рим – это порядок. Уверяю тебя, что даже рабам у нас легче, чем вне империи, потому что, какими бы суровыми ни были правила игры, они известны. Многие поняли, что выжить и даже преуспеть реальней всего – живя в Римской империи. Ты со мной не согласен?

– Не знаю. Но об этом я всё время думаю. Трудно поверить, что большинство народа империи любят римлян. И даже, что большинство римлян любят сами себя.

– Большинство всегда ошибается, и на то и надобен властитель, чтобы направить заблуждающийся народ по правильному пути – ты со мной согласен? Скажи, Марк, ты ещё не потерял интереса к Ироду? Нет? Тогда у меня для тебя кое-что есть.

Марулл поднял руку и щёлкнул пальцами. Тут же появился мальчик-раб. Прокуратор ему что-то сказал, и тот принёс из библиотеки несколько свитков, свёрнутых в трубки и перевязанных красной тесьмой.

– Где-то здесь,– приговаривал Марулл, разворачивая свитки и просматривая их.– Это моя личная переписка с Римом, это – дневник… Это я записал во время учёбы у великого Тита Ливия, послушай. «Когда должна вспыхнуть борьба государства с могущественным противником, люди благоразумные, энергичные и любящие родину, усиленно готовятся, чтобы начать войну в наиболее удобный момент. И всегда им приходится бороться против людей ленивых, робких, рабов богатства, которые стараются, во что бы то ни стало отсрочить тяжёлую борьбу, лишь бы жить и умереть спокойно». Здесь, в Сирии, должна будет начаться война Рима с той самой Азией, которую завоевал когда-то Александр Македонский. Всё повторяется, но... Конечно, Гней Домиций Корбулон сильный командующий, но он не Александр Великий.

Марк слушал, кивал.

– Нашёл, – обрадовался прокуратор. – Это папирус времени, когда Ирод делал первые шаги в командовании Иудеей. Его поставили во главе Галилеи, он изловил там главного разбойника и повесил его безо всякого суда.

– Чего ему никогда не простили иудейские правители. Прикажи, чтобы мне сняли копию с этого папируса.

– Её уже сняли, и ты её получишь. Изучал Иудею, говоришь. Тогда скажи мне, Марк, это правда, что предки иудеев произошли от мулов? Смеёшься, а я это прочитал у Тацита.

– Тацит должен был знать, что от мула не родится даже мул.

За трапезой они заговорили о приезде Агриппы, и Марулл, вспомнив, что Марка на корабле из Рима обокрали, передал гостю небольшую сумму денег. «Хватит тебе до приезда хозяина?» – «Хватит. Спасибо. Ты же мне одолжил ещё в прошлый раз».

– Вот что ещё, – вспомнил прокуратор, – через несколько недель в Иерусалим должен заехать по пути в Антиохию легат Тиберий Александр, которого прочат в губернаторы Египта. Он везёт какой-то подарок иудейскому храму, поэтому будет большой приём, и ты обязательно приходи, я уже обещал, что будет ещё один римлянин.

В комнату вошла толстая женщина, неся на руках младенца, закутанного в белый свивальник. Марк догадался, что это иудеянка-кормилица и вспомнил, что по Иерусалиму прошёл слух, будто у прокуратора родился внук.

Марулл преобразился, осторожно забрал младенца на руки, стал ходить с ним по комнате, что-то напевать и строить рожицы. Марк в армии привык, что легионеры имели жён в каждом селении, где стоял их отряд, иногда, попав в это же место ещё раз, узнавали, что от них там родились дети, но относились к этому так, будто всё происходило с кем-то посторонним, не признавая дитя от язычницы своим. Ребёнка даже не приносили к отцу, чтобы положить у его ног и увидеть: поднимет – значит, признаёт своим и хочет, чтобы его вскормили. Так римляне вели себя только на родине. И вот сейчас прокуратор Марулл как будто хотел возместить себе непознанное счастье растить детей.

Воспользовавшись суматохой, Марк помахал в воздухе рукой и тихо покинул дворец Ирода – резиденцию прокуратора.

У выхода из дворца в сад были сложены горкой мечи и щиты. Перехватив удивлённый взгляд гостя, офицер стражи объяснил: это из отобранного патрулём у местного населения за последние дни. Хочешь, можешь взять себе что нужно – у тебя ведь, как у римского гражданина, есть право носить оружие. Марк подумал и выбрал македонский меч, такой, какой был у него в армии.

Уходя к прокуратору, Марк спросил:

– Что тебе купить, Ханна?

– Купи платок на голову, а то я не могу даже выйти на улицу.

На обратном пути Марк зашёл на рынок в Верхнем городе и выбрал для своей женщины большой, очень мягкий набатейский платок с кисточками по краям.

– Он ей обязательно пойдёт, – заверил его продавец.

– Но ты же её ни разу не видел!

– Я чувствую, к какой женщине идёт мой покупатель.

Марк расплатился и двинулся к своей таверне. Люди, попадавшиеся ему навстречу, улыбались, и Марк не сразу сообразил, что это они отвечают на его улыбки – он мысленно примерял платок на Ханну и возвращался довольный.

Возле сложенной из камней стены напротив таверны всё так же стояли торговцы мелким товаром, изюмом, сушеным инжиром и финиками. Сирийца среди них не было, а у Марка желание расспросить про Ханну нарастало. Он быстро прошёл к своей комнате, вошёл и…не увидел Ханну. Поискал, выглянул на улицу – нет! У него перехватило дыхание: пропала!

Марк вбежал в комнату хозяина.

– Ты не видел Ханну?

– Какую Ханну? А, твою рабыню? Так вон же она.

В конце двора несколько женщин варили еду. Запахи мясной похлёбки плыли по воздуху, привлекая тощих иерусалимских кошек. Женщины помешивали варево и беседовали между собой. Ханна наклонилась над стоящим на камнях бронзовым котлом, под которым горел огонь, подсыпала в похлёбку порошки сушёных трав, помешивала, нюхала или, достав что-то из котла деревянной лопаткой, дула и пробовала. Услышав шаги Марка, она обернулась и засмеялась. Когда он подошёл, женщина велела ему расставить руки, поставила на них широкое глиняное блюдо, выложила туда из котла мясо и налила в чашки похлёбку. Марк втянул ноздрями воздух и вспомнил, как славилась в Риме иудейская кухня. То ли они добавляли в свои блюда какие-то особенно ароматные травы и коренья, то ли дело было в искусстве поваров, но, приглашая в гости, хозяин оповещал: «У меня повар – иудей!»

Пришли к себе. Ханна благословила еду, велела Марку сказать: «Амен». Они молча ели, отламывая от хлеба, и только теперь Марк заметил, что руки его продолжают дрожать.

«Чего ты испугался? – спросил он себя.– Ну, украли бы твою рабыню, купил бы другую». – «Замолчи!» – крикнул внутрь себя.

После еды женщина сказала благодарственную молитву и улыбнулась Марку: «Такая уж я набожная!»

***

Через несколько дней он уговорил Ханну прогуляться с ним по Иерусалиму. Слукавил: «Покажи мне свой город, я его совсем не знаю».

Поднявшись по виадуку на верх Храмовой горы, они прошли направо вдоль стены, огораживающей храмовый двор, – к главному входу – воротам Алдамы[1]. Там сидели за столиками денежные менялы, к ним стояли небольшие очереди паломников. – Дальше мне нельзя. Я пойду во Двор женщин.

– А я? – Ты можешь пойти вон туда, в Королевскую стою, – Ханна показала рукой на базилику с четырьмя рядами колонн. – Встретимся на углу, где написано: «место для трубления» – оттуда левиты трубами извещают город о наступлении субботы и праздников. Спросишь – тебе покажут.

Становилось очень жарко, но на верху горы жил ветерок. В колоннадах и просторных портиках собирались члены религиозных братств. Раввины и преподаватели Закона разговаривали там с учениками, другие вели учёные диспуты. Большинство собравшихся в Королевской стое, судя по одежде, не были иерусалимцами. Все смотрели в направлении храмового жертвенника, ожидая, когда оттуда раздастся сигнал рога-шофара к началу жертвоприношения в честь римского кесаря: в его славу ежедневно сжигались части специально разделанного быка. Под решёткой, накрывавшей жертвенник, уже полыхало пламя, на самый верх только что поднялся первосвященник и осматривал приготовленные для службы золотые вилки, лопатки и сосуды для крови животных. Он поправил блюда с солью и кувшины с вином, также необходимые для жертвоприношения.

– У нас в Риме жертвенных животных не сжигают, – объяснял кто-то рядом. – У нас гадают по внутренностям жертвенного животного, по полёту птиц, по блеску молнии.

Марк скосил глаза, чтобы рассмотреть говорящего. Где-то он его встречал, может быть, при первом визите к прокуратору? Как же его зовут? Нет, не помню и лучше не оборачиваться. «В нашем Риме больше богов, чем граждан», – шутил отец Марка. Сам он, как его сограждане, постоянно совещался с богами, старался узнать их волю.

Голос за спиной у Марка продолжал объяснять: – Римлянин – даже не какой-нибудь темный простолюдин со скудным умом, которому нищета и невежество мешают избавиться от предрассудков, а патриций, знатный человек, могущественный и богатый, – так вот этот патриций может быть воином, магистратом, консулом, земледельцем, торговцем, но всегда и везде его мысли сосредоточены на богах.

Первосвященник нетерпеливо посмотрел через плечо назад, где уже должны были бежать по пандусу наверх молодые левиты. Они всё ещё суетились у подножья жертвенника возле каменных столов для разделки овец. Наконец вереница босоногих красавцев-левитов побежала наверх: впереди те, кто несли чаши с собранной кровью, чтобы вылить её на углы жертвенника, за ними – левиты с большими кусками мяса на плече. Каждый раскладывал свою ношу на решётке и спускался за новой. Первосвященник вилками и лопатками передвигал части бычьей туши по решётке, рассыпал по мясу соль, поливал жертву вином. Высокий ровный дым поднялся над вершиной жертвенника.

– У чаш для вина нет ножки, – объяснял голос за спиной у Марка. – Знаешь почему? Чтобы её нельзя было поставить. Иначе кровь может свернуться.

Марк уже знал, что на весь период праздников первосвященник занимается только службой в Храме и совершенно устраняется от управления переполненным богомольцами Иерусалимом. Город находится под полным контролем римского прокуратора.

– Сколько народа! – изумлялись люди в Королевской стое. – Говорят, собралось тридцать тысяч!

С площадки на вершине виадука Марк осматривал город, узнавал: вот крепость Антония над северо-западным углом Храмовой горы, это – дворец Ирода и три башни, которые его защищают, дворец первосвященника.

– Ты давно меня ждёшь? – Подумал: если бы надо было изобразить голос Ханны, выбрал бы белый мрамор. – Вон туда, во дворец Ирода ты ходил на встречу с прокуратором?

Марку хотелось обнять и поцеловать свою женщину. Сдержался, только спросил: «Ты сама там бывала?»

Она рассмеялась:

– Кто же меня туда пустит!

– Но ведь это твоя иудейская столица!

– Нет,– поправила Ханна.– Это – твой римский город.

– Тогда я тебе расскажу. От этих трёх башен сдвинься взглядом вправо – там высечен в скале бассейн для сбора дождевой воды. Это – бассейн Хизкиягу. Такой же, как Струтион вот здесь. Струтион снабжает водой крепость Антонию, видишь, он к ней подходит.

– Зачем он двойной?

– Ты не туда смотришь, Ханна. Двойной это – Овечий бассейн, из него обмывают овечек для жертвенника. А тот, самый большой, – Брехат Исраэль. Он очень глубокий.

– Отец говорил, что вода в Храм притекает по водоводам из самого Бет-Лехема.

Спустившись с Храмовой горы, Ханна и Марк пошли на север и сразу оказались в столичном пригороде Бет-Зейта, где были Дровяной и Овечий рынки и несколько водохранилищ.

Через Женские ворота в Третьей городской стене они вышли на Северную дорогу. Поднялись на холм, полный травы и солнца. После Иерусалима тишина здесь оглушала.

– Хар ѓа-Цофим, – сказала Ханна, обернувшись к городу. – Посмотри отсюда.

Храмовая гора, окруженная массивной стеной и мраморными колоннадами, отражала сияние на весь город. Целая система дворцов и великолепных зданий, украшенных белым камнем и позолотой, – занимала центральную часть площади на вершине горы, и посередине её находилось здание Храма.

– Как называется это место? – спросил Марк.

– По-нашему, Хар ѓа-Цофим.

– Значит, по-гречески, Скопус, Гора Обозрения.

Они спустились со Скопуса и пошли вдоль городской стены, под которой был сплошной базар. Ханна изредка подходила к маленьким лавочкам, приценивалась и возвращалась к Марку в удивлении.

– Как всё дорого! Это из-за праздников: приходит много паломников со всей страны, всем нужно есть, приносить жертвы. Так всегда бывает на Песах, Шавуот, Суккот. Цены подпрыгивают до неба. Отец говорил, что в эти дни делаются большие пожертвования золотом и серебром в казну Храма. – Богатый у вас Храм! – сказал Марк. – Я знаю, что налоги в полшекеля, которые каждый иудей империи должен раз в году передавать коэнам, приносят казне миллион динаров в год. В армии я получал 225 динаров – вот и суди. Выходит, доходы Храма от налога на иудеев равны годичному жалованью 4 500 римских солдат. Это же целую армию можно содержать!

– Отец говорил, что храмы ваших римских богов, да и египетских, вавилонских – все они имеют землю, рабов и торгуют разными вещами. А у нашего Храма ничего такого нет. Он просто самый святой, вот и всё.

Марк купил мёд. Ханна услышала, как он торговался, спросила:

– Марк, ты давно живёшь в Эрец-Исраэль?

– Больше года.

– Ты хорошо говоришь на нашем языке. Я думала, что ты можешь только по-гречески.

Они лежали в траве на тёплой земле, её затылок – у него на груди, рассматривали фигуры облаков, и им было хорошо. Этому Марк научился во время военных походов, когда не нужно было рыть траншею вокруг лагеря, разгружать оружейный обоз, ставить палатки, когда уставшим легионерам давали покой, и они падали в траву и замирали, а, едва передохнув, переворачивались на спину и рассматривали облака, в фигурах которых каждый узнавал свою семью, свой дом, своё будущее.

Поля были окрашены в алый и жёлтый цвета. Двое лежали в траве, а у самых их лиц ветер раскачивал маки, ноготки и пушистые одуванчики. Лёгкие, ещё неустоявшиеся запахи собирали пчёл и мотыльков. Тли и муравьи передвигались по каждому стеблю, купались в чашечках цветков.

– Вдохни, – сказала Ханна. – Чувствуешь, какой у нас вкусный воздух весной?

Марк набрал полные лёгкие воздуха и задержал его.

– Теперь подумай о чём-то очень важном и тогда медленно выдохни, – велела сидевшая рядом женщина.

Он так и сделал, а потом поднялся на локте и поцеловал её. Рассмеялся: «Какой холодный у тебя нос!»

– Идём?

– Идём.

В иерусалимских дворах шли весенние работы: стригли овец, собирали овощи, окапывали виноградники. Ханна подобрала шерсть возле стригалей баранов и сплела из неё верёвочку.

– Ловко!

– Умею, – и накинула верёвочку на шею Марка. – Захочу – пойдёшь со мной, – засмеялась, и он понял, что ради того, чтобы видеть её улыбку – пойдёт. Куда угодно!

– Зачем ты меня купил? – вдруг спросила Ханна.

Он растерялся.

– Можно я отвечу за тебя? «Потому что ты была очень красивой, а я хотел женщину».

            Он кивнул и засмеялся. Вспомнил: девочка, почти без волос. Купил, как птицу – чтобы отпустить на волю. А что, если бы хозяин таверны не уговорил его тогда?

 

Репродукция из иллюстраций Марка Шагала к «Песнь Песней»

Стало жарко. Ханна достала мех с водой, протянула Марку, потом напилась сама. Вода ещё оставалась прохладной. Марк прислушался: что она декламирует?

– «Вот зима пришла, дождь миновал, удалился, цветы показались на земле; время пения настало, и голос горлицы слышен в стране нашей… Встань же, возлюбленная моя, прекрасная моя, иди за мной…»

– Что это?

– «Песнь Песней»! Её сочинил наш король Шломо – тот, который построил самый первый Храм. Сейчас спросит: «А что сочинил ваш король Клавдий?»

Не спросила.

– Ты помнишь дальше?

– Помню. Слушай…

И повсюду, повсюду, – так он и вспоминал их первую прогулку, – жёлтела сурепка. «Как у вас её называют?» – «Я забыла», – и рассмеялась. Больше ничего ему в жизни не хотелось, только бы лежать в сурепке и слышать этот смех.

Девочка, сопливая, с золотыми кудряшками и взрослыми морщинами в углах рта, смотрела вдаль и громко смеялась. Помахала двум незнакомцам, Марк и Ханна, проходя рядом, погладили её по тёплому затылку. Обернулись на детские голоса. Это дети собирали опавшие листья винограда, выбирая самые широкие.

– Что они станут делать с этими листьями?

– В них завернут кусочки мяса и будут варить. У тебя в Риме растёт виноград? – спросила Ханна.

– Не так, чтобы лоза была возле каждого дома, как у вас, но его много. Любимое лакомство для всех. Кроме того, из винограда делают уксус для придания остроты и вкуса разным блюдам и чтобы их хранить.

Идя рядом, Марк посматривал на девушку. В платке, накинутом на лицо, она ничем не отличалась от встречных женщин. «Слава богам, согласилась надеть пенулу!» – думал Марк. В империи эта одежда была одинаковой для мужчин и для женщин: шерстяной плащ без рукавов, который покрывал тело до колен. Сверху в пенуле делалось круглое отверстие, через которое она надевалась.

Гранатовые кусты ещё только очнулись от зимы и расцвели оранжевым и алым. По окраинам виноградников и во дворах рос инжир. Заметив, что Ханна собирает опавшие ягоды, Марк спросил:

– Что ты будешь с ними делать?

– Засушу между камнями, и будет у нас прессованный каравай. Сухой инжир можно хранить очень долго, и если мы пойдём куда-нибудь далеко, то возьмём такой каравай с собой и не останемся голодными.

– А гранат?

– Гранат очень вкусный, но он долго не хранится. Не знаю, как у ессеев, но у нас гранатовый сок считается очень полезным. Скоро ты его попробуешь.

Ессеи её очень интересовали.

– Ты рассказывай мне про ессеев, Марк. Они ведь держатся от женщин подальше, поэтому мы о них так мало знаем.

И он рассказывал ей про Кумран, про то, как там живут, как ессеи стараются сохранить в чистоте и тело своё, и дух. Однажды, послушав его рассказ, Ханна всплеснула руками:

– Твои ессеи помешались на, как ты говоришь, ритуальной чистоте. Это – главная цель их жизни. Даже в пустыне, в Кумране, ты видел, что они устроили ванны для омовений, и воды на них не жалеют.

В другой раз разволновалась и сказала:

– Марк, как же ты не понял: мессия, которого ожидают кумраниты, он придёт не спасти, а погубить мир. Чистыми и достойными спасения ессеи считают только самих себя.

– Они действительно самые лучшие из людей, какие мне встречались.

– Гордыня у них! – глаза у женщины стали узкими. – Так можно погибнуть. Все думают, что ессеи стремятся к Богу, а они только хотят быть праведными.

И Марк подумал: ведь она права. Замкнутость, бегство от мира… После одной из бесед он ушёл от Элиши с тяжёлой уверенностью, что в жестокой Римской империи судьба кумранитов предрешена. Эта девочка права: стремление к праведности, ставшее их идолом, привело общину к гордыне. Они презирают наш мир.

– Чему ещё научили тебя ессеи?

– Чему ещё я научился у ессеев? Каждый из них носит в поясе горшочек с отваром из клубней цикламена и использует его при умывании? – рассказывал Марк. – Оказывается, этот прекрасный цветок ядовит, но ессеи научили меня, как им можно лечиться. Если я простужусь зимой, мы соберём цикламены в скалах, выжмем сок, процедим, и ты закапаешь мне с острия палочки по две капли в ноздрю. Я при этом буду дышать только носом. Потом повяжу себе голову и лягу. И увидишь, как я вскоре начну сильно чихать и сморкаться, потом усну и проснусь здоровым.

– Буду говорить об отце, – начала Ханна. – Весной у него всегда была работа, потому что зимние дожди разрушают грунтовые дороги, и сразу по весне посланники Храма сперва отмечают места, которые нужно починить, а потом посылают туда рабочих. Это чтобы паломники со всего света, идущие на Песах от Тверии, Беэр-Шевы и Яффо к Иерусалиму, по таким дорогам могут благополучно добраться до Храма. Отца всегда звали на эти работы, потому что знали, как честно и старательно он трудится. И пока отец был жив, у нас в доме всегда была еда. Отец уходил из дома на недели. Иногда братья относили ему хлеб, и однажды взяли с собой меня, и я посмотрела Эрец Исраэль от Иерусалима до Тверии, видела море Кинерет. – Засмеялась: «Так Давида отправляли в стан к братьям. Мои братья тоже пугали меня: вот придём, а нас ждёт Голиаф!»

Так она познакомилась с Рахмиелем из рабочего отряда её отца. Его тоже всегда звали весной ремонтировать дороги, потому что он работал честно.

– Кто у тебя есть из родных, Ханна?

– Братья. Они меня презирают. Старший и продал меня сирийцу. Как братья – Йосефа, – она опять рассмеялась, но уже хрипло, будто разжёвывала осколки кувшина.

Солнце село в невидимое море, и сразу стало прохладно. Двое неохотно направились к своей таверне. Увидев торчащих у входа торговцев, Ханна сказала:

– Марк, купи горшочек масла. Мы будем добавлять его в салат и в творог, в нём можно будет хранить сыр или рыбу.

Опередив её, он направился к торговцам и только тогда заметил, что между ними снуют мальчишки, кривляясь и что-то выкрикивая. Грязные и перецарапанные, они напоминали Ханну в тот день, когда хозяин таверны привёл её в комнату к Марку. Он не сразу сообразил, что эти дети швыряют песком в Ханну и кричат ей: «Шлюха римская!» Марк погнался за мальчишками, но те сразу рассеялись и исчезли во дворах соседних домов.

Запыхавшись, он вернулся за женщиной, взял под локоть и увёл в каменное здание. Войдя в их комнату, заметил, что Ханна не испугалась, и даже не похоже было, что её сильно огорчило происшествие.

– Хочешь, переедем в другую таверну?

Махнула рукой: «Везде так будет».

Марк вздохнул, подумал: «Надо следить, чтобы она никуда без меня не выходила». Вслух сказал: «В мире столько зла! Но к тебе никто не прикоснётся!».

– Значит, так этот мир устроил Бог, – было эхо.

***

Марк проснулся. Мать говорила: «Не спеши открывать глаза, пока не скажешь утреннее слово пенатам»[2]. Тогда можешь впустить в себя свет. Он попросил прощения за грехи каждого дня, особенно за те, которые совершал, не сознавая их, за порочные мысли. И открыл глаза.

Рядом дышала Ханна. Его женщина Ханна! Боясь её разбудить, он лежал неподвижно, иногда, скосив глаза, смотрел и видел поры на её щеке и носу, слышал аромат, который уже привык называть «запах Ханны». Ессейские мази залечили все шрамы и царапины, спокойное, светлое лицо вплывало в новый день.

«Тебе её послали боги, Марк!»

Но боги посылали ему женщин и раньше. Он захотел увидеть их лица, но не вспомнил ни одного. Решился и вызвал из памяти жену. Но и тогда перед ним было лицо Ханны. «Неужели всю жизнь я думал только об одной женщине? Неужели боги вели меня к этой маленькой иудейке?»

Во время их прогулки он с удивлением наблюдал, как часто взглядывала она на облака, готовился подхватить её, но Ханна не спотыкалась, её босые подошвы «видели» землю Иудеи. Догадался: у неё привычка ходить с поднятым подбородком. Наверное, это многих раздражает, думают: гордыня!

Он вспомнил взгляды прохожих и как дразнили Ханну мальчишки. Надо бы её увезти отсюда. Куда? Империя огромна. Уехать в любую провинцию, выправить ей документы, внести в ценз, как жену, служанку, только не как рабыню.

Он вспомнил закон: ребёнок, рожденный рабыней, – раб, принадлежащий господину его матери. А раб он не человек, не гражданин и не может иметь семью. У него нет собственности, он не имеет права вести дело в суде от своего имени. У господина над ним неограниченная власть, такая же, как власть над любой вещью, которая ему принадлежит. Господин может поэтому продать или подарить своего раба, наказывать его, казнить.

Не открывая глаз, Марк продолжал размышлять. На следующий год придёт время очередного ценза, от предыдущего прошло уже четыре года… Каждые пять лет в Риме производится перепись, когда каждый гражданин должен вносить в списки свое имя с указанием размеров имущества, имени отца, состава семьи и местожительства. На основании этих списков граждане распределяются по классам, производится раскладка податей и организация военной повинности. Гражданин, уклонившийся от переписи, тем самым уклонялся и от уплаты податей, и от военной службы, за что и подвергался наказанию, вплоть до того, что объявляется рабом. Значит, в следующем году я должен буду вернуться в Рим. Не-хо-чу!.. Но должен.

Куда же мы можем деваться? Римлян ненавидят повсюду. Даже смиреннейшие ессеи предупреждали: берегись, Марк. Надо хотя бы уехать из Иерусалима. Скажем, на север, где правит Ирод-Антипа. Но ты же видел, повсюду римские посты и военные лагеря. Надо будет объяснять, почему я не в армии, показывать документы, рассказывать про ранение. Так было с новым королём Иудеи Агриппой, он поделился со мной. А что я буду говорить про Ханну? Как объясню кто она?

Мужчина, грек из соседней комнаты, предупредил Марка, что к нему, греку, и к ним приходили «эти бандиты сикарии». Марк видел, проходя по коридору, как двое неопрятного вида молодых людей быстро покинули таверну. Ханна, когда он вошёл, была совершенно спокойна.

– Ханна, что у тебя общего с этими людьми? – спросил он, указывая бровями в коридор.

– Общая вера их отцов и моего в Единого Господа. У тебя ведь тоже была общая вера с другими римлянами?

– Ничего общего у меня с ними не было. Запомни: ничего!

– Не злись, Марк. У меня с этими людьми тоже ничего общего.

Сильно пахло тимьяном. Марк уже знал, что в Иерусалиме, как и в Риме, тимьян используют для защиты жилищ от насекомых и даже от мышей.

Куда уехать? Он знал, что уже привязался к Иерусалиму и сможет ли жить в другом месте? А Ханна – та полная иерусалимка. Согласится ли она поехать со мной в другое место, туда, где нас не знают и где нет такой ненависти к Риму – да есть ли такие земли! Ладно, успею с ней поговорить. Всё равно собирался навестить королеву Кипру, вот заодно и осторожно посоветуюсь с ней о жизни в Иудее, спрошу, где может быть работа для историка из римского Табулария? И не узнала ли она чего-нибудь о муже? Нам с Кипрой нужен Агриппа, чтобы устроить свои семейные дела. Конечно, его ещё ждут дети, семья Кипры, даже толстяк Марулл… Нет, пока не буду начинать серьёзные разговоры с Ханной. Нам хорошо, и не надо ничего менять. Завтра пойду к Кипре, а там будет видно.

***

Но назавтра вместо встречи с королевой Иудеи Марк отправился на постоялый двор в Верхний город, потому что утром оттуда прибежал мальчик и принёс записку от старого приятеля Марка – Валерия Сабина. Тот писал, что заехал в Иерусалим на один день по пути в Антиохию и прослышал, что в городе поселился Марк, сын Квентия Лапида. После ухода из армии Валерий находился на государственной службе, и последние пять лет жил с семьёй в Египте.

Валерий Сабин встретил его и, обняв, повёл в свою комнату в большом каменном доме. Оба были рады встрече. Когда-то они вместе учились «семи свободным искусствам»: грамматике, логике, риторике, геометрии, арифметике, астрономии и музыке. После этого родители Марка перевели его в школу, где обучали истории, а Валерий начал изучать архитектуру – эти предметы наряду со «свободными искусствами» входили в курс необходимого образования. Потом у каждого была своя служба в армии, в дальних провинциях, и встречались они только при наездах в Рим. Когда у Марка случилось несчастье, и он сидел в трауре, Валерий навещал его, и однажды Марк услышал от него такую римскую мудрость: «открытая рана сперва боится прикосновения врачующей руки, потом терпит ее и, наконец, требует. Так и душевная боль вначале отталкивает слова утешения и бежит от них, но затем их ищет и успокаивается от добрых слов».

Валерий, был ровесником Марка, но выглядел моложе. Марк, сидя напротив и попивая воду, узнавал неизменившиеся с детства полные щёки, сжатые губы и оплывший подбородок. И длинную шею с большим кадыком, по которому Марк однажды высмотрел приятеля в толпе на форуме. С детства же сохранялась складка на лбу – свидетельство постоянной тревоги: Валерий всегда предчувствовал мрачные события. У него была прекрасная память, и учителя ожидали от него больших успехов, если он пойдёт в политику, тем более что Валерий происходил из старинного римского рода. Сейчас товарищ сидел напротив Марка и рассказывал, как он рад, что продержался эти годы вдали от политики.

– Если бы ты или я приблизились к кесарям Тиберию или Гаю, сегодня бы мы так не беседовали, живыми и на свободе, – сказал Валерий, и Марк с ним согласился, потому что все общие знакомые по ученичеству, кого они вспомнили и перечислили вначале встречи, – погибли. И не на войне, а в Марментинской тюрьме или в допросных камерах римского претория.

– Ладно, подвёл итог Марк, – будем считать, что это в прошлом, и при кесаре Клавдии кровь литься не будет. Я только не понимаю, почему он не отпускает в Иудею моего хозяина Агриппу. Может, ты знаешь?

Валерий покачал головой – не знаю.

Помолчали, потом Валерий спросил:

– Ты помнишь Марсия? При тебе его обвиняли в убийстве отца? Голоса судей тогда разделились, и Марсий был освобожден, но сошел с ума. Он ходил по городу и повторял: «Я убил тебя, отец». Магистрат счел это за признание и совершил над ним казнь. Когда я уезжал, нашли настоящего преступника – спившегося циркового бойца. Теперь римский магистрат обвиняется в убийстве. Что ты скажешь?

Марк ничего не мог сказать. Зато его интересовало, что думает приятель о покойном иудейском короле Ироде.

– В Александрии его, если вспоминают, то называют Ирод Великий, – сказал Валерий. – А здесь, на родине, в Иудее?

– Иродом Кровавым.

– Не пришлось им жить вблизи кесаря Гая! – у Валерия от волнения задёргался кадык. И, как всегда мрачно, он предсказал: – И они, и мы ещё узнаем, каково это существовать под кровавым кесарем

Валерий был ровесником Марка, к своим тридцати годам имел двоих сыновей и жил с семьёй и родителями в Александрии.

– А ты чем здесь занимаешься, Марк?

– Я – римский шпион. – Ответ прозвучал убедительно, и Марк подумал, что так теперь и будет представляться «своим»: римский шпион. – Собираю сведения о вождях здешних сект, потому что в столице обеспокоены настроениями в Азии.

– Во всех провинциях сейчас неспокойно, – подтвердил Валерий. – Но я понимаю, отсюда слишком близко Парфия. А другой службы у тебя нет?

– Я служу в Табуларии. Там, узнав, что меня нанял король Иудеи, поручили заодно собирать папирусы, относящиеся ко времени Хасмонеев и Ирода Великого. Ты знаешь, кто это такие?

– Что-то слышал.

– Это – предки нового иудейского короля Агриппы, моего нанимателя.

– А-а, – произнёс Валерий, было ясно, что Хасмонеи ему не интересны. – Что ты думаешь о местных женщинах? – Марк пожал плечами. – Я думал, ты, как шпион, знаешь здесь всё и сможешь подсказать, где нанять толстую рабыню, я люблю, чтобы женщина была жирной, но имела упругий зад. – Марк покачал головой. – Ладно, скажи другое. В Александрии меня будут спрашивать, как можно успокоить Иудею. Что мне отвечать? Что ты уже успел здесь понять, Марк? Как у тебя со здешним языком?

– Он называется «арамейский». Всюду слушаю, учу в храме, на улице. Отвечаю тебе: мне кажется, иудеи принимают Рим, как временное несчастье – мол, пройдёт и Рим, как проходят засуха, болезни.

– Это иудеи, а как ты сам считаешь, что будет?

Марк вздохнул.

– Ничего хорошего. Удержать здесь народ от бунта уже нельзя. Прольётся много крови, но ничего нам, римлянам, теперь не поможет. Поздно, Валерий, слишком поздно. Между Иудеей и Римом полное непонимание! Наш Рим думает, что с помощью своих замечательных законов он может объединить народы всего мира. А для иудеев законы их Танаха – единственные, которые нужно соблюдать. Иудеи никогда не станут исполнять римские законы.

– Разве небольшое влияние греческой культуры не облагораживает иудеев? Я слышал, что здесь имеется немало так называемых «эллинизаторов», сторонников Рима.

– Один местный иудей, хитрый и набожный плут, рассказал мне, что эллинизаторов в народе называют «оттягиватели» По его хихиканью я понял, что из-за их потуг скрыть следы обрезания.

– И всё-таки, – настаивал Валерий, – благодаря Ироду, в Иерусалиме есть и театр, и гимнасиум, а скоро даже откроют амфитеатр и привезут из Африки зверей…

– Там будут устраивать их травлю, охоту, которая иудеям противна. В этом всё и дело, Валерий. Я не говорю, что здешнее население – добропорядочные граждане. Они невежественны, наглы и упрямы, они держатся за свои обычаи и уверены, что их Бог всегда им поможет, придёт и изгонит Рим из Иерусалима – только надо немного Ему помочь. Они как будто считают Бога своим слугой: вот я ему скажу, и он убьёт всех самаритян или всех римлян. При этом уверены, что Бог служит только им, все остальные – толпа на сцене, язычники.

– Думаешь, есть народы, рассуждающие по-другому, не «бог только наш»?

– Нет, не думаю. А местные солдаты, армия сына Ирода! Этим вообще ничего не интересно, кроме как участвовать вместе с римлянами в грабежах населения. Ты же бывал с армией в Галлии, видел тамошние вспомогательные войска. Здесь то же самое. Одна надежда: что новый король, Агриппа, сможет что-нибудь изменить, прежде чем всё здесь взорвётся и полетит в пропасть. Но поможет ли ему то, что он «свой» или наоборот только будет мешать – этого не знает никто.

Стали вспоминать общих знакомых, детство, школу, родителей. «Помнишь?» – «Ещё бы!..».

– Когда был последний раз в Риме, – рассказывал Валерий, – меня нашёл Гай Саллюстий, помнишь в школе был такой длинный, сутулый, хорошо играл в мяч?

– Помню. Кто-то мне говорил, что у него умерла жена, и он сколько-то лет жил со своей домоправительницей, рабыней из Испании. Ну, и что с ним?

– Узнав, что я в Риме, Гай Саллюстий, позвал меня на совет товарищей: что ему делать? У домоправительницы родилась от него девочка, и теперь непонятно, кем ей будет Гай, отцом или хозяином?

– И что ты ему посоветовал?

– Как и все остальные, долго думал, попросил дать время, может, придумаю. Но он к тому дню уже обошёл многих юристов, и ни один не брался ему помочь против римских законов. Жаль мне Гая. Вот каково связываться с рабами!

Сделали по глотку вина и сменили тему.

– Раз ты уже бывал в иерусалимском храме, Марк, расскажи, что такое у иудеев паломничество в праздники, о котором рассказывают всякие чудеса. Действительно их собирается такое множество?

– Это правда. Я не мог себе представить, что так много людей собирается в Иерусалиме на праздники, – начал Марк.– Едут, плывут и приходят из разных городов не только этой страны, которую сами иудеи называют Эрец-Исраэль, то есть Страна Израиля, но и из Рима, изо всех провинций, из Парфии – отовсюду. От Египта до Вавилона. Тот, кто находится в такие дни в Иерусалиме впервые, как я, приходит в изумление от того, как много в мире иудеев и как им дорог этот город и свой храм. За время праздников паломники завязывают дружеские отношения с людьми, которых до этого не знали. По обычаю, на праздник Песах иудей, который привёл в храм овечку, получает от своей жертвы изрядное количество приготовленного мяса. Он его должен съесть в храмовом дворе, пригласив за стол, кроме своей семьи, других паломников. Но люди там не только делятся пищей. В праздники среди иудеев никогда не бывает вражды. Но только в праздники, – закончил Марк, подняв указательный палец. – Кончаются праздники – кончается братство.

– Да, мне такое рассказывали, – вспомнил Валерий. – А вот кто бы объяснил мне, римлянину, откуда берутся деньги на содержание храма и его священнослужителей, на ежедневные жертвы и на праздники?

– Я интересовался этим ещё в римском Табуларии. Оказывается, у иудеев принято, что каждый человек старше двадцати лет ежегодно платит храмовый взнос-выкуп: полшекеля.

– Сколько же это в наших деньгах?

Марк прикинул: – Примерно два римских динария.

– Совсем немало,– удивился Валерий.

– Немало, и тем более удивительно, что люди платят «выкуп» с радостью, уверенные, что получат от Бога кто освобождение от налогов, кто исцеление от болезни. Многие целый год копят деньги на семейный «выкуп».

– А как собранное попадает в Иерусалим?

– Мне тоже это было интересно. Оказывается, сперва собранные «выкупы» и другие дары храму со всех концов мира сосредотачиваются в крупных городах, например, у вас в Александрии, а уже оттуда их переправляют с большими караванами в Иерусалим. Происходит это в один из трех иудейских праздников: Песах, Шавуот или Суккот. В первый праздник объявляется дар храму от имени Страны Израиля, во второй – от имени окружающих ее земель, в третий – от имени Вавилона и дальних стран.

Марк слушал плохо, думал о своём. После рассказа Валерия о злоключении их школьного товарища Гая Саллюстия рассчитывать на благой совет по поводу Ханны не приходилось. Но всё же Марк спросил:

– Расскажи мне об александрийских иудеях. Я слышал им там хорошо, так?

– Не всем и не всегда. В Александрии, как и в других странах и городах нашей империи, иудеи живут в домах греческого или римского образца, носят греческий хитон или римскую тунику, нарекают детей греческими или римскими именами: Филон, Тиберий. Но хорошо ли им там? Перед отплытием из Фароса я видел уличный балаган, где кривлялся мим, изображая отвратительного иудея – любимый персонаж толпы.

– Вернись к жизни самих иудеев.

– Самая большая община находится поблизости от меня, в центре Александрии, а она после упадка Афин – важнейший центр культуры.

– Мусейон, Библиотека, – подсказал Марк.

– Верно. Иудеи составляют около четверти жителей моего миллионного города, они населяют один из пяти кварталов. У иудеев в Александрии такие же права, как у остальных жителей города, в основном греков. Иудеи имеют свое внутреннее самоуправление, возглавляемое этнархом, то есть предводителем народа и советом старейшин, герусией.

– Чем занимаются иудеи в Александрии?

– Ремёслами и торговлей, находятся на государственной службе у Рима, как наш александрийский губернатор Тиберий Александр.

– Я бы там прижился? Нашёл бы службу в Мусейоне?

– Наверняка. Мы с тобой родились в Риме и сразу стали римскими гражданами со всеми правами в любом месте империи.

Потом они, как это было принято среди римлян, оказавшихся вдалеке от столицы империи, обсуждали Рим, дела и политику.

– В чём сила нашей армии, что делает римские легионы непобедимыми? – спросил Валерий, и сам ответил: – Военный опыт и традиции. В армии ценятся лучшие мужские качества: храбрость и взаимовыручка, а закон достойно вознаграждает легионеров. Ты со мной согласен, Марк? – тот кивнул.

Слуги принесли угощения и холодную воду, чтобы разбавлять вино. Валерий рассказал о семье: дети выросли, старики на кладбище. Жена скоро переедет из Рима к нему в Александрию.

– Ты спросил, Валерий, что ещё общее между римлянами и иудеями? Интерес к различным магам, знахарям, почитателям подземных божеств, колдовству. Здесь живёт странный народ. У них, например, есть такое поверье: после того, как человеку исполнится сорок, однажды во сне ему явится ангел и спросит: «Теперь ты пожил и знаешь, что это такое – жизнь. Хочешь ли её продолжать?» И человек или соглашается жить, или умирает. Поэтому, они говорят, что иудей не только рождается и умирает, но и живёт по своей воле, а значит, отвечает перед Богом за все свои поступки. Все!

Марк рассказал о счастливой жизни ессеев в Кумране. Валерий, выслушав, припомнил фразу своего любимого философа Филона из Александрии: «Божественное безумие пророков, радостное и безмятежное», – вздохнул и сказал, что ессеи кончат плохо.

– Ты всегда всё видел мрачным, – сказал Марк и подумал: а ведь и Ханна так считает.

– Скажи, Валерий, ведь ты выделялся среди нас прекрасным знанием права,– какого положение рабов в империи? Я слышал, будто в Риме стали писать и говорить, что раб не вещь, а живое существо.

– Такое же живое, как бык. Это всё, что успел сказать в Сенате Андронил из Ниены, перед тем, как его прогнали с трибуны. Нет, Марк, я не знаю ни о каких переменах в обществе, раб по-прежнему вещь в хозяйстве римлянина. А по римскому праву, человек считается рабом, если его мать была рабыней. Почему? Ребенок у нас наследует юридическое положение своей матери, если только она не сочеталась законным браком с его отцом. Но с рабыней ведь не может быть законного брака. Ребёнок будет «верна», то есть раб, родившийся в доме хозяина. Что ты вдруг стал интересоваться рабами, Марк?

– Просто так. Надеюсь, скоро смогу вернуться в Рим, так может, куплю по пути дешёвого раба.

– Или рабыню! – засмеялся Валерий и вдруг рассказал, что в Александрии, где римские новости узнают раньше всех, просили предупредить Марка, что прокуратор Марулл написал на него донос, будто посланец короля Агриппы слишком много якшается с местным населением и не принял бы он иудаизм.

– Улыбается, улыбается, а за спиной – донос!

– Марк, ты начал отвыкать от Рима, если это тебя удивляет. Кстати, одна известная матрона недавно приняла иудаизм. Общество посплетничало и привыкло.

– Кто эта женщина? Я её знал?

Валерий поколебался, потом сказал:

– Все её знали. Поппея, дочь квестора. Знаешь, что, – предложил Валерий Сабин, – я должен ехать в Антиохию, там обитает всё военное начальство провинции Азия. Хочешь поехать со мной? По пути сможем обо всём поговорить не спеша.

– Не могу, – ответил, подумав, Марк. – Это ведь значит уехать на неделю, верно?

– Не меньше. Не можешь, тогда вот что, поезжай со мной до Ямнии, хоть вспомнишь, как выглядит море, а то здесь в пустыне совсем забудешь. Если завтра на рассвете тронемся в дорогу, то к ночи уже вернёшься. Мул у тебя есть?

– Был, я нанял его, когда ездил на юг и попал к ессеям. Хороший мул, но я его уже вернул хозяину. Ладно, сегодня ещё есть время нанять другого.

– Значит, ты согласен? Завтра на рассвете приходи вон туда. Поедем до начала зноя. Расскажешь мне римские новости, а я тебе про Александрию. До встречи, Марк.

Вернувшись домой, он сразу сказал Ханне, что завтра уедет с Валерием и спросил:

– У тебя есть какие-нибудь документы?

– Нет. Да и зачем они мне. Я – рабыня, значит, не человек.

– И всё-таки, можем мы найти в иерусалимском Табуларии какие-нибудь записи о твоей семье?

Она покачала головой. Потом опять спросила:

– Зачем тебе это, Марк? Разве тебе не хорошо со мной?

– Хорошо. Но если ты – рабыня, я могу попробовать тебя выкупить и увезти в Рим.

– Ничего не получится. И не нужно ничего менять. Сейчас нам обоим хорошо, значит, надо благодарить Бога и просить у Него, чтобы так продолжалось долго.

– А если ты родишь ребёнка? – обрушил на неё самый тяжёлый вопрос. И по тому, как мгновенно ответила, понял, что и она всё время размышляет над этим.

– Если рожу, – глаза её прильнули к небу, – никто никогда не узнает, кто его отец. Это будет только мой ребёнок, – Ханна вырывала из себя каждое слово.

– Мы любим друг друга – значит, мы равные.

– Послушай, – сказала она, зажмурив глаза. – Я так не могу. Я – твоя раба, и ты не должен вести себя со мной, как будто я – римская матрона. Иначе я ничего не понимаю.

Взволнованный, чувствуя, как пылает его лицо, он выскочил из комнаты и, увидев хозяина постоялого двора, подошёл к нему.

– Как найти того сирийца, который продал мне рабыню?

Хозяин даже присвистнул.

– Его, наверное, уже давно нет в Иерусалиме.

– Ты с ним не знаком?

– Ну, что ты! Торговцы здесь появляются каждый день: один продаёт ковры, другой посуду, этот вот продал тебе женщину. И, как неожиданно появился, так же и исчез. Не знаю даже из какого он города. А что ты ею не доволен? Хочешь вернуть и получить назад свои деньги? Не надейся.

Он засмеялся, но тут же затих под взглядом римлянина.

Ханна, пока Марк ходил за мулом, успела собрать его походный мешок и даже еду на дорогу. Утром она налила в седельные фляги холодную воду, накормила и напоила мула, поставила на стол кашу, вымытый и нарезанный лук. Марк ел, а она сидела рядом и поглядывала в его сторону. Он знал, что в мыслях Ханна прощается с ним навсегда, как бывало каждый раз, когда они расставались.

– Может, узнаю что-нибудь об Ироде, – сказал он. – А то скоро приедет король Агриппа, нужно же что-то ему рассказать. И посмотрю, смогли бы мы с тобой жить там на побережье, в греческих городах?

– Меня туда даже не впустят.

– Это я хочу узнать.

Спросив, как он оденется в дорогу, Хана добавила в его мешок ещё одну рубаху-тунику и плащ-пенулу: ночью у моря может быть холодно.

– Ханна, я не останусь там ночевать.

Она счастливо засмеялась.

***

Спускаясь с Иерусалимских холмов, они проехали через серо-жёлтую долину. Марк сказал:

– Помнишь, как учат в армии: старайся двигаться с отрядом по берегу реки, тогда ты вдвое сокращаешь обоз, потому что не надо везти с собой воду. Это было хорошо для Галлии, для Италии, а тут реки появляются только весной и ненадолго, а потом высыхают, превращаются в сухие вади, как вот это, через которое мы сейчас переезжаем.

Валерия сопровождали проводник Эйлам, исполнявший также обязанности конюха, и слуга-египтянин из Александрии. Они двигались сзади, везли палатки, зерно, овощи и воду, разговаривали между собой. Валерий называл их «мой обоз».

К полдню, ещё до начала зноя они далеко отъехали от Иерусалима. Беседовали обо всём.

– От поколения мужчин, которые тряслись от страха во время кровопусканий Суллы, – ты помнишь годы проскрипционных списков? – родились трусливые дети. Теперь они позорно бежали от царя Митридата. Увы, никто не может запретить трусам делать детей, – рассуждал Марк.

– Ты уверен, что имеется такая связь, что трусость передаётся по наследству?

– Уверен, – кивнул Марк и попросил: – Расскажи мне про свою жизнь в Египте. Или постой, начни с объяснения отношений иудеев и греков в Александрии.

– Мы с тобой говорили о ненависти иудеев и греков друг к другу, – напомнил Валерий. – Причины этого в Египте и здесь – разные. Счастье Иудеи, что в Иерусалиме греков нет, а в приморских полисах, в Ашкелоне, Ашдоде, даже в Иоппии, наоборот: иудеи почти не селятся, и там сплошь греки. У меня же в Александрии греки и иудеи живут рядом, хотя и в разных кварталах города. Сейчас, я думаю, те и другие копят оружие, чтобы при первой возможности перебить один другого. Они уверены, что Александр Великий построил город именно для них, иудеев, или для них, греков, и необходимо очистить Александрию от остальных, захвативших в свои руки порт и торговлю. Надо только привлечь на свою сторону римские власти. И они стараются, а заодно пытаются сделать своими союзниками египтян. Губернатор города тонет в доносах, каждый вечер их сжигают, не читая, а на следующий день урны для жалоб, стоящие вокруг дворца, опять полны. И греки, и иудеи твердят, что их привёл в наши края царь Александр, когда города ещё не было, и это они его построили.

В Иерусалиме история другая. Когда-то Хасмонеи изгнали из Иудеи сирийских греков, а тех, кто остался, не подпускали к власти. Но это продолжалось недолго. Среди последних иудейских королей уже процветало греколюбие. Ирод осыпал эллинов особыми милостями – может быть оттого, что видел, как любят их в Риме, не знаю.

– Мой хозяин таверны говорит, что если бы он был греком, а не иудеем, для него нашлась бы хорошая работа в городском хозяйстве, – вставил Марк.

– Вот, вот. Так за что ему любить власти? Прокураторами сюда назначаются греки из Малой Азии, в Иерусалиме расквартировываются вспомогательные войска, в которых сплошь греки из Себастии и Кесарии. А высшая власть в Иудее? Это римский наместник, его называют «прокуратор». Он устанавливает для иудеев налоги и пошлины. Даже торжественное одеяние первого жреца хранится не на территории Храма, и вообще не в Иерусалиме, а во дворце прокуратора в Кесарии, и он выдаёт это одеяние на праздничные дни. Так-то. Всё это унизительно и провоцирует иудеев на бунт. Порядок и безопасность в стране пришли в полное расстройство. В Иерусалиме ещё ничего, а стоит выехать из столицы – анархия, селения страдают от вымогательств насильников, нормальное движение по дорогам прекратилось из-за шаек грабителей Ты можешь расспросить Марулла, толстяк хорошо разбирается в положении в своей провинции.

– То-то, – сказал Марк, – нам не встречаются одинокие путешественники.

Беседуя с Валерием, он успевал рассматривать рощу, через которую проходила дорога: холмы, лужайки, вдруг посреди песка – акация. Скопления ноздреватых камней, между ними по тёплой траве прохаживаются удоды с пёстрыми хохолками. Множество диких тюльпанов и цикламенов, от чисто-белых до светло-фиолетовых. И повсюду разгораются алые цветы, похожие на маки. Ханна сказала, что это – колонит.

Устроили привал – поесть и попить воды.

Пока варилась каша, Марк лежал, опустив лицо в траву. Грунт, присыпавший щели в камнях, походил на грубую соль, кустарник пузырился, и в нём светились лиловые лепестки крохотных цветов-бабочек и раздувшиеся от тёплого воздуха светло-жёлтые ромашки на хрупких стеблях. Рядом со своим лицом Марк увидел паука, лежащего на спине в глубоком обмороке, сорвал травинку и помог пауку перевернуться на лапы. Тот убежал и скрылся среди прошлогодней хвои.

Валерий сидел рядом, и его тень накрывала ноги и сандалии Марка.

– Правитель Галилеи спрашивал у легата Тиберия совета, не стоит ли ему ужесточить наказания бунтовщиков. Легат отсоветовал. Жёсткую политику нужно проводить умело, подготовлено. И не ему подражать Ироду Великому. А почему ты заинтересовался Хасмонеями и Иродом, Марк? Только потому, что тебя нанял для этого король Агриппа? Я чувствую, это тебе и самому интересно, верно?

– Интересно. Очень. А почему, я ещё не понял. Ладно. Валерий, так ты высокого мнения о правлении Ирода?

– Я думаю, он был прав в главном: с народом не надо считаться. Иначе ты никогда не сможешь добиться своей цели.

– Ты не любишь народ, Валерий?

– Не люблю. Народ не может создать ничего достойного. Он легко превращается в толпу, где все неотличимы друг от друга. А толпа может разрушить всё. Я думаю, если бы король Ирод прислушивался к тому, что говорят о нём иудеи, не было бы не только иерусалимского храма, но и Кесарии, Иродиона, Масады и других крепостей.

– Видишь: крепостей. Он строил крепости повсюду, потому что боялся своего народа.

– И это тоже говорит о его мудрости. Народа нужно бояться и всегда ждать от него злодейства.

Проводник Эйлам, местный иудей, когда Валерий отъехал, догнал Марка и спросил, сколько тот уплатил за своего мула. Марк назвал сумму, Эйлам поинтересовался условиями продажи.

– Он взял с меня залог в полную цену мула, но если я верну его живым и невредимым, деньги он мне возвратит, только вычтет из них стоимость найма.

– Это справедливо, – сказал Эйлам. – Все так делают. Сегодня просят в залог полную стоимость: что за мула, что за осла, что за быка для пахоты.

Он хлестнул своего мула плёткой и уехал вперёд. Появился Валерий, попутчики вернулись к разговору.

– Марк, у тебя есть новая семья? Кто тебя ждёт в Риме?

– Никто. Все мои погибли во время городского пожара?

– Помню, конечно. Значит, в Риме тебя никто не ждёт. Смотри, не останься в Иерусалиме навсегда. Такое бывает. Люди уходят в иудейскую веру. Я знаю такого грека…

– Николая Дамасского, друга Ирода?

– Да, и он тоже. Но я имел в виду другого – Артемидора, судовладельца с Крита. Он сказал, что хочет изучать священные книги иудеев. Я рассказал ему, что у себя в Александрии знавал египтянина, который хвастал, что научит крокодила говорить.

– И как, научил?

– Этого никто не знает, потому что египтянин исчез. Вот, если бы крокодил умел говорить, он рассказал бы под пытками, куда девался тот египтянин.

Он рассмеялся, потом вспомнил:

– Марк, ты ведь ещё не рассказал, что нового в Риме, кроме политики, интриг, слухов. Ты ведь близок к науке. Что там нового?

– Нового? Я буду говорить про мореходство. (Выражаюсь как Ханна!) Учёные открыли, что некоторые ветры дуют с большой силой и в одном направлении в одни и те же месяцы года. Кормчие изучают эти ветры[3]и плывут, скажем, на переходе от зимы к лету, в Индию, накупают там товара и ждут. На переходе от лета к зиме эти ветры меняют направление на обратное, кормчие поднимают паруса, и ветер возвращает их суда в Рим.

– Это замечательно! – похвалил Валерий.– И очень важно для Александрии. Во-первых, Египет – главный поставщик для империи хлеба и папируса; во-вторых, только египтяне умеют изготовлять тончайшую ткань – виссон, который пользуется спросом по всей империи. Виссон тоже развозят корабли. Александрийский порт – самый большой в Средиземноморье, через него идёт торговля с Аравией, Индией и Китаем. Поэтому всё, что связано с мореплаванием, мы воспринимаем с особенным интересом. А теперь слушай меня и запоминай. После этого привала караван пойдёт по Морскому тракту на север, а твой путь – к Иоппии. Вспоминай наши беседы в пути и передай своему Агриппе, чтобы он никогда не рассчитывал на благодарность народа. Когда случалась беда, – пожар, наводнение, землетрясение, – только Ирод действовал энергично и щедро. Лет за десять до рождения Агриппы, после засухи иссякли запасы зерна. Ирод на свои деньги закупил хлеб в Египте, накормил и спас Иудею. А когда он умер, из Иерусалима отправили в Рим депутацию просить сенат о низложении «идумейской династии». Ты можешь мне не верить, но «кровавый Ирод» был самым милосердным властителем. За тридцать два года правления он дважды снижал налоги – этого не сделал для своего народа ни один правитель в империи. Все они только повышали налоги. А Ирод снижал! Но этого народ не запомнил. Так и скажи королю Агриппе.

Вдруг вспомнил: – Ты бывал в Александрии, Марк? Нет? Тогда я тебе сейчас о ней расскажу. Это первый из городов, основанных Александром Великим и названных в его честь. Город создавался, как эллинский полис: с агорой, храмами разных богов, палестрой и т. д. Я читал, как Александра осенила мысль построить этот город. Придя в Каноп, он проплыл кругом залива Мариа и вышел там, где сейчас находится Александрия. Место показалось ему самым подходящим для основания города, и он сам разметил, где устроить агору, где и каким богам поставить храмы и по каким местам вести стены. Представь склон огромного холма, спускающегося к морю – на нём и расположился город. Он вытянут с юго-запада на северо-восток и в плане напоминает хламиду – македонский военный плащ. Представил? Я продолжаю. Городская гавань с севера прикрыта островом Фарос, она – прекрасное убежище от шторма. Каналы соединяют гавань города с Нилом, и тем самым со всем Египтом. Семь продольных проспектов пересекаются под прямыми углами одиннадцатью поперечными. Главная улица Александрии, Дромос, удивительна по своей величине и красоте. Она идёт через весь город с запада на восток, начинается Воротами Солнца и оканчивается Воротами Луны. Вся она застроена роскошными зданиями и храмами. На одной стороне Дромоса выделяются красотой такие сооружения, как Гимнасий, Палестра, храм Кроноса и Тетрапилон. На другой стороне – Дикастерион. Это – Дворец Правосудия, мой дом неподалёку от него, рядом – храм Пана, храмы Сераписа и Исиды. Посреди города расположена площадь Месопедион, на которой Птолемей II Филадельф построил гробницу Александра Македонского, называемую Сема. Эту гробницу почитают и римские императоры, которые приезжают на поклонение Александру. Все путешественники отмечают удачную планировку улиц Александрии: город открыт ветрам с моря, они приносят с собой прохладу и делают наш климат умеренным и здоровым.

В Александрии огромное количество подземных каналов и клоак, они связывают озеро Мареотиду, питаемое Канопским рукавом Нила, с морем. Клоаки выводят городские отходы прямо в море, но в стороне от города. Тебе не скучно, Марк? Жена говорит, я рассказываю слишком сухо, по-военному.

– Нет, не скучно. Продолжай, пожалуйста.

– Гептастадион – искусственная насыпь длиной около километра, связывает остров Фарос с материком и разделяет рейд Александрии на два порта. Восточный порт, называемый Большой Гаванью, прикрывается с одной стороны мысом Форос…

– Это на нём стоит знаменитый маяк?

– Да, а с другой – молом, соединенным с мысом Лохиадой. Суда, войдя в Большую Гавань, могут пройти через нее прямо к внутренним царским дворцам. Там же располагается увеселительный флот Птолемея II Филадельфа – роскошные нильские барки. Фараон Птолемей IV держал на огромной барже свою виллу.

Хочу тебя предупредить: Александрия производит ошеломляющее впечатление на впервые попавшего туда человека. В одном папирусе римского путешественника я прочитал: «Все остальные города земли смеют называться городами, но в сравнении с Александрией они только деревни. Александрия – город-Вселенная».

Горизонт впереди зазеленел и стал расширяться. Всадники повеселели: море! Валерий Сабин остановил мула: проводник Эйлам, ехавший впереди строя, махал рукой.

– Это он увидел Иоппию, – сказал Валерий. – Последний привал и разъедемся. Давай принесём жертвы за благополучное окончание дороги. Когда расстанемся, ты начнёшь спуск к морю, там сразу и будет Иоппия. А мне пока продолжать по той же дороге, на север. Обещай, Марк, что когда закончишь дела в Иерусалиме, приедешь ко мне в Александрию.

– Обещаю.

Они обнялись и по обычаю, дали друг другу сделать по глотку воды из своей фляги.

Пока готовили еду, Марк и Валерий удалились от костра в рощу дикого граната. Там каждый прочитал свою молитву, оба пожелали мира этой земле и вылили из фляжек на камень немного воды и покапали вина, а потом высыпали зерна, на которое тут же слетелись птицы.

Вернулись к костру, и Марк попрощался со спутниками, пожелав им мирной дороги.

Эйлам, крестьянин лет тридцати, с розовой лысиной и длинными руками, дал последнее наставление:

– Пока не жарко, можешь ехать не спеша. Солнце должно быть всё время у тебя за левым ухом. Едешь прямо, пока не увидишь жертвенник – большие белые камни. Сразу за ними начинается Иоппия. Продолжай движение к морю, на берегу увидишь таверну. Поешь, отдохни – как захочешь, а уходя, можешь купить фруктов, хлеба, оливкового масла и зерна, себе и мулу, хозяин – человек честный. Расспроси его о том, что ищешь.

Люди поднимались и отряхивались. Эйлам подвёл каждому его мула, напоенного и накормленного. Валерий и его «караван» двинулись на Аполлонию.

Да хранят тебя твои маны, Марк.

– И тебя – твои, Валерий.

***

Иоппия оказалась устроенной, как все города и большие селения империи, её план совпадал с планом любого из римских военных лагерей, в которых Марк провёл шесть лет. Он шёл по каменным плитам, отшлифованным босыми ногами жителей, и был уверен, что найдёт здесь любое место, не спрашивая ни у кого дороги. Одна главная улица пересекала город с севера на юг, другая – с запада на восток, и на их пересечении был устроен форум с невысокой базиликой и мозаиками на её стенах. В отличие от Иерусалима и в довершение сходства всех городов и селений империи, в колоннаде форума стояли статуи, а в его середине бронзовый Юпитер угрожал копьём врагам Рима. Невдалеке они увидели гимнасиум, ипподром, амфитеатр и даже акведук, который мог бы подводить воду от моря к термам, если бы их построили. Всё здесь было знакомо, отсутствовала только праздная римская толпа. На запущенном, пыльном форуме никто не произносил речей перед народом, глашатаи не зачитывали громкими голосами имперские новости, а вместо старых деревьев повсюду дыбились неровно обломанные камни и громоздились кактусы. Попадавшиеся навстречу смуглолицые жители, судя по грубой одежде – рыбаки, спешили явно не на ипподром.

Марк подошёл к базилике, сложенной из блоков песчаника, не сомневаясь, что перед ним дворец местного правителя. Здесь мне делать нечего, – рассудил Марк. – Пойду в порт, наверняка на берегу будет базар, где можно всё узнать и поесть. Поброжу по Иоппии, посижу у моря и подумаю.

Зелёно-коричневое море шипело, выглаживая песок. От берега волны убегали к Италии, возвращались в серую даль. По ту сторону воды был Рим, где ещё могли оставаться следы прошлого Марка, сына Квентия Лапида, эдила из Остии. Когда-то там хранились урны с пеплом его предков, остатки дома. Марк удивился, насколько это ему безразлично. Может быть, ещё до пожара притяжение к Риму разрушилось у него после встречи с легионерами в тёмный вечер праздника Юноны? Он возвращался из храма Аполлона домой, когда услышал: «Помогите!» и прибежал на крики девочки, которую насиловали пьяные солдаты из Десятого легиона. Марк не успел произнести ни слова, не успел ничего сделать, как был сбит с ног легионером, после чего на него накинулись другие солдаты, били всем, что оказалось под рукой, а больнее всего были их калиги – толстые подошвы башмаков, утыканные гвоздями. Марк смог доползти до своего дома, отлёживался несколько дней, и у него навсегда остались боли в рёбрах, так что трудно бывало кашлять и даже громко разговаривать. Ессеи давали ему пить какой-то настой, стало легче, но надолго ли?

Собирая ракушки для Ханны, он шёл у самой кромки воды, и море несколько раз подкрадывалось и запрыгивало к нему в сандалии. По песку близ моря тянулись неровные кварцевые линии, похожие на вены на животе у лошади. Множество чаек плавало в воде, самые смелые из них выбирались на берег и ходили по песку в поисках выброшенной течением рыбы. На несколько минут между приливом и отливом песок покрывали следы птичьих ног. Большие медузы корчились в песке. Мул, которого Марк вёл за собой на поводу, заржал, подсказывая, что пора попить и попробовать зерно, засыпанное Ханной в мешок на спине. А может, он просто боялся медуз.

Накормив мула, Марк огляделся по сторонам, людей видно не было. Впереди, почти у самой воды дымился сложенный из камней очаг, от него шёл запах варёной рыбы. Где-то поблизости должны были быть люди. Действительно, сразу за очагом оказалась стенка из высушенных на солнце кирпичей, а за ней – собранные в виде столов и сидений обломки скалы: таверна! Навстречу Марку вышел, вытирая руки о фартук, высокий худой человек, приветливый, но не очень разговорчивый. Как все на побережье, он отвечал на койне – местном диалекте греческого, объяснил, что люди сейчас заняты, кто в море, кто на своём огороде, но вечером они начнут собираться в таверне. Марк попросил вина, хлеба и жареной рыбы, велел привязать мула в тени и стал ждать заказ.

Молодой мужчина со светлой шевелюрой вошёл, поздоровался и опустился на камень рядом с Марком. Они кивнули друг другу. Мальчики, присланные хозяином, подкатили большой пень, установили его, покрутив для крепости и примяв песок ногами. Вскоре на пне появились тарелки с солёными маслинами, и кубки, а рядом на песке – кувшины с вином и холодной водой. Марк поставил два кубка, налил в них вина, добавил холодной воды и пригласил мужчину выпить. Представился:

– Марк, сын Квентия Лапида, эдила из Остии

Мужчина взял протянутый кубок, поблагодарил, и тоже назвался: «Секст Луций».

За едой Марк смог разглядеть соседа. Одет он был в тунику – может быть, потому что был вольноотпущенником, а может, просто снял верхнюю тогу из-за жары. «Запомню для Ханны: глубокие морщины на лбу и мешки под глазами. Глаза тускловаты, брови смяты, контрастная точка на кончике носа. Складка кожи под подбородком, вдоль зоба…»

Марк подумал, что если бы встречал мужчину раньше, то сейчас бы узнал. Значит, не встречал, но голос был, несомненно, знаком.

– Мы встречались в Иерусалиме, Секст?

– Может быть в Храме, там ведь всегда столько народу!

Им принесли тарелки с рыбой и другие с хлебом и варёными овощами. Оба погрузились в еду, сплёвывая на песок кости. Душистый серо-коричневый хлеб с хрустящей корочкой был ещё тёплым.

– Ты живёшь в Иоппии давно или проездом, как я?

– Я родился здесь, мой отец и хозяин – Луций, горшечник. Эти кубки и тарелки из его мастерской. Восемь лет назад отец с семьёй уехал в Рим. Мы там неплохо устроились, я выучился на кирпичника, работал отдельно от отца и выкупился из рабов на волю. Женился, построил дом на холме Эсквилин, родил двух девочек, но потом случился пожар, и от моего хозяйства остались одни головёшки.

– При каких консулах? – спросил Марк и, услышав ответ, подумал: хоть не в моём году. – В Риме большие пожары случаются по нескольку раз в год.

– Да. Я решил больше не испытывать судьбу и уехал, сперва в Сицилию, потом сюда, в Иудею. И начал всё с начала: женился, построил дом, мастерскую, родились новые дети – всего их у меня пятеро.

– А скажи мне, Секст, что случилось с твоей матерью? Она, как я понимаю, была рабыней Луция?

– Да, рабыней. Мою мать, Динатию, я похоронил ещё до пожара. Поверишь ли, Марк, я в жизни не встречал человека, который бы так любил Рим, хотя, будучи рабыней, она видела в жизни мало доброго.

– А твои дети? Они свободные люди?

– Свободные, хотя и не граждане Рима, ни те, кто родился там, ни те, кто появились в Иудее. Нам здесь неплохо. Старшие сыновья живут отдельно, у них растут дети, мои внуки. Но, раз уж у нас зашёл такой разговор, я тебе скажу, что меня всё время тянет поехать в Рим, показать город детям.

– Но ведь твой отец был свободным человеком и римским гражданином?

– Верно. Но по римским законам положение человека определяется по матери, и значит, я родился рабом. Рабом моего отца.

Марк сделал большой глоток вина и подумал, что спрашивать больше не о чём и можно возвращаться к Ханне. «Собирайся и к ночи ты уже будешь в Иерусалиме». Внезапно на душе наступил покой: стена!

Когда он расплачивался с хозяином таверны и прощался с новым знакомым, у входа появился отряд легионеров, человек десять. Они с шумом расселись полукругом на земле, а мальчики хозяина таверны уже несли им вино и еду. Слушая их громкий разговор, Марк уже через несколько минут знал, что этот отряд – треть турмы – направляется из своего лагеря в Кесарии в Иерусалим, чтобы поддерживать там порядок во время праздника Песах. «Вот тебе и попутчики, Марк, – подумал он. – С такими крепкими парнями никто на тебя не нападёт». Но ему не хотелось объединяться с этими людьми. Он вышел из таверны, подошёл к берегу, набрал воды и прополоскал рот – так он привык делать всегда после еды в тех местах, где море бывало рядом. Подумал: Ханна ведь никогда в жизни не видела моря. Она поцелует меня, узнает вкус воды, а расскажу – представит плывущие над морем облака.

Марк вернулся, отвязал мула, пополнил из колодца свои фляги и двинулся на верх холма, с которого спустился утром. Шёл и думал: куда бы ты сейчас спешил, если бы сириец не привёл её тогда?

…Она сказала: «Вернёшься, и вскоре начнётся месяц Нисан, месяц нашего главного праздника – Песаха. Может, в этом году ты захочешь праздновать его по-иудейски?»

Больше всего он любил смотреть, как Ханна зажигает субботние лампадки – два фитилька, плавающие в масле. Ханна накрывала голову платком, зажмуривала глаза, поджигала фитильки и тихо молилась, а он слушал её голос – так начинался и его праздник. «Неужели ты не понял, что Бог не создал ничего прекраснее, чем субботний свет?» – «Ханна, ты же не видела греческих храмов, не видела скульптуры из белого мрамора…» – «Это всё – люди. А субботние огни заповедал нам Бог».

Марк оседлал мула. Отдохнувший и сытый, мул плавно начал бег по широкой дороге. Нужно научить Ханну ездить на муле, – подумал Марк. – Нам с ней ещё предстоит попутешествовать.

Он обернулся, чтобы на прощанье взглянуть на море. Увидел таверну, над которой поднимался дым, и ему даже показалось, что около таверны суетятся легионеры, седлая мулов.

***

Вот Марка нет в доме, а она продолжает слышать его голос, беседует с ним – раньше не думала, что имеет такой дар, теперь рада, что он у неё есть. Говорить с ним, когда он не рядом, ей даже легче, она не стесняется спорить, не соглашаться. Интересно было бы увидеть его мать, братьев. На кого была похожа его дочь? «На кого ты похож, Марк? На отца или на мать?» – она непременно его спросит, только бы он вернулся целым и невредимым.

Ханна не находила себе места. Все работы переделаны, воду наносила, ветки для очага собрала, зерно перебрала. Хлеб? Но она не хотела, чтобы к его приезду хлеб зачерствел.

…Надо же было полюбить римлянина!

Спросить бы совета у Рахмиеля! Даже подруги нет, чтобы с ней поделиться.

Будь что будет! Мы вместе – значит, так хотел Бог.

«Бог ничего не делает просто так», – этому научил меня Рахмиель. Значит, так было нужно: чтобы мы встретились, чтобы нас столкнула жизнь и чтобы мы полюбили друг друга. Так хотел Господь и не тебе ему мешать, Ханна.

***

Начало темнеть, стали заметны звёзды. И тут Марк обратил внимание, что впереди него по пустынной дороге двигаются верхом на ослах или мулах какие-то фигуры в надвинутых на головы платках. Вели себя эти люди странно: они то исчезали в высоких придорожных кустах, то, съезжались вместе и так, группой, продолжали двигаться впереди Марка. В начавшихся сумерках он не мог их рассмотреть, но почувствовал угрозу, исходившую от этих людей, и хлестнул мула плёткой, чтобы приблизиться и разглядеть внезапных попутчиков. Они тоже ускорили бег своих ослов, так что расстояние между римлянином и этими людьми почти не изменялось. «Кто это? Почему они так не хотят, чтобы я их увидел?»

Внезапно всадники впереди собрались вместе и перегородили Марку дорогу. Он почувствовал, что сейчас в него выстрелят из лука и по армейской привычке резко пригнулся к шее мула. Стрела пролетела совсем близко, не оцарапав ни Марка, ни его мула. Он даже не испугался, рывком выхватил из седельных ножен меч, решив: убью самого ближнего, остальные разбегутся. Но эти люди, видимо, были не из боязливых. Увидев скачущего на них римлянина, они съехались плотнее и ожидали его посреди дороги. Больше не стреляли, ждали.

Вдруг кто-то из них закричал по-арамейски: «солдаты!», и все прыснули в кусты, освободив дорогу. Долетев до того места, где они недавно стояли, Марк смог отдышаться, успокоить мула и оглянуться. Те самые легионеры, которых он видел в таверне у моря, в облаке пыли неслись по дороге, зажав в кулаках дротики-пилумы так, как их держат перед тем, как швырнуть. У некоторых из них в другой руке был факел.

– Нужно было подождать нас, – сказал запыхавшийся пожилой легионер. – Когда ты уехал, этот местный, который сидел за твоим столом, сказал: «Вон человек из Рима. Поехал один, не убили бы его разбойники». Мы поспешили, и, как видно, успели вовремя. Теперь езжай с нами, не отставай.

Марк поблагодарил солдат, пошутил: «Наш центурион говорил: "В военных делах быстрота приносит больше пользы, чем доблесть". Сегодня вы меня спасли».

По акценту ему показалось, что все солдаты галлы. Тот, кто подъехал первым, носил длинные свисающие усы, на седле у него лежал скрученный трубкой плащ, а поверх него ножны с мечом.

Солдаты, продолжая сжимать в кулаках пилумы, осмотрели кусты, в которых скрылись разбойники и, не найдя никого, вернулись на дорогу.

Попьём и поехали, сказал усатый.

«Какое у него доброе лицо», подумал Марк.

Мул шёл плавно, Марк едва не задремал и вспомнил, как однажды за Дунавием во время длинного перехода заснул и упал с мула на дорогу. С тех пор он по солдатскому обычаю обматывал поводья вокруг бицепса руки.

Он поглядывал по сторонам дороги. Уже появилась луна. Ханна спит, а может, не ложится, ждёт меня и тревожится, подумал Марк, и ему стало приятно: вот он мужчина, которого ждёт дома женщина… Дома… Женщина…

Прислушался к разговорам легионеров. Его не стеснялись.

Почистить бы храм в такую вот ночь! – вслух мечтал молодой легионер с вьющейся бородой. – Прокуратор? Был здесь такой грек по имени Феликс. Он прибыл в Иерусалим законченным бандитом и презирал всех, кроме своего начальства. Прокураторство своё Феликс начал с того, что устроил побег из тюрьмы двух убийц, грабивших купцов, и позаботился о том, чтобы тайна побега стала известна иерусалимскому базару – пусть знают, сколько стоит подкупить сторожей. Те двое обиделись и рассказали всему Иерусалиму, что прокуратор половину их добычи забрал себе. Нам бы почистить здесь храм и дать половину Маруллу. Это были бы деньги!

– Нет, – возражали ему, – храм нельзя. Ты не знаешь иудеев, они все пойдут на смерть за свой храм.

– Я слышал от нашего центуриона, что в Верхнем городе в Иерусалиме много богачей, их бы потрясти! – размечтался молодой голос. – Вот так бы ночью… Ну, и женщин пощупать...

«Мерзавцы, конечно. Но, если бы не они, меня бы сегодня убили, и Ханна бы даже не узнала, что случилось с её Марком на этой дороге…»

Первым действием, которое предприняли римские власти, установив прокураторство в Иудее, было проведение переписи населения и имущества, то есть составление «ценза». Для успешного сбора налогов требовалось знать всё о числе жителей, их занятиях и собственности. Осуществление ценза было поручено наместнику Сирии Квиринию. Иудеи объяснили ему, что единственной властью над ними является власть Бога, а Он и без переписи знает о своём народе всё. Квириний заметил, что у него, римского наместника, и у иудейского бога разные цели. «Тогда, – рассудили иудеи, – пусть этот Квириний переписывает собственные легионы». С этого времени, то есть практически с первого дня пребывания римлян в Иудее, любое людное событие – перепись, приезд высокого начальства да и просто приток паломников к храму на иудейские праздники сопровождалось непременным прибытием римских солдат из лагеря в столицу.

У Южных ворот при въезде в Иерусалим Марк пожелал своим попутчикам благоволения Юпитера и попрощался.

Ханна притворилась спящей, он разбудил её поцелуем, обнял и не отпускал до утра.

Ночь прошла в любви и рассказах, будто они расставались не на один день, а на годы.

Она омыла его ноги. «Так положено после дальней дороги» – «Но ведь это шёл не я, а мул». – «И мула помою, прежде чем ты его вернёшь…»

***

Проходили дни и месяцы. С началом навигации в Иерусалим стало поступать всё больше почты из Рима, но ни королева Кипра, ни прокуратор Марулл не могли сказать Марку, когда прибудет в Иудею его начальник. Агриппа писал много и часто, но только не о своём возвращении. Наверное, он и сам не знал, когда оно случится.

Но однажды прокуратор вызвал Марка запиской, в которой сообщал, что в полученной из Рима почте есть несколько слов для него. Пытаясь угадать, о чём речь, Марк почти бегом прибыл во дворец прокуратора. Марулл достал письмо и прочитал Марку отрывок, где говорилось, что Агриппе обещано кесарем отплытие в Александрию с началом сезона пассатов.

Марк задумался. Марулл рассуждал вслух:

– Почему в Сирию плывут через Александрию, а не прямо от Брундизия? От Брундизия путь короткий, но опасный. Александрийские парусники – самые быстроходные, на них самые лучшие матросы, и при хорошем ветре в два дня можно доплыть до Африки. Ты так обрадовался, что ничего не понимаешь? – он засмеялся.

Марк постигал: отъезд в Рим приближается. Это должно было случиться, значит, теперь – скоро.

А Марулл разбирал свою почту и ворчал:

– Я не хочу, как человек изленившийся, писать длинные письма, а читать их хочу. Известно, что нет никого бездеятельнее изленившихся людей и любопытнее праздных.

Это не я придумал, Марк. Это наши римские пословицы. Есть ещё такие: «Даже повеситься приятнее на красивом дереве». «Лучше внушать зависть, чем жалость». «Любви и смерти никто избежать не в силах». «Плохо то решение, которое нельзя изменить». Марк, ты меня не слышишь. Скажи своё любимое изречение.

– Вот что я прочитал у Сенеки: «Боги устроили так, что всякий может отнять у нас жизнь, но никто не в состоянии избавить нас от смерти».

– Неплохо, – признал Марулл. – Я слышал, что Сенека сейчас назначен воспитателем Нерона, сына Агриппины Младшей.

***

В ожидании короля Агриппы Марк ничего не предпринимал, даже дневник запустил. Однажды Ханна спросила:

– Ты скучаешь по Риму?

Он покачал головой: нет.

– Почему?

– Когда-нибудь объясню. Лучше при дневном свете. А тебе никогда не хочется вернуться домой, Ханна?

– Никогда, никогда! И ты знаешь почему.

После этого объяснения в любви, неожиданного для обоих, в их отношениях появилась родственная теплота, даже семейность, тем более что у обоих не было другого дома, кроме этой таверны. И каждый берёг это состояние, ощущая его краткость и ненадёжность.

Через несколько дней после возвращения из Иоппии, Марка у входа задержал хозяин таверны. Заговорил шёпотом, по-гречески, очень волнуясь.

– Господин мой, тебе лучше отсюда уехать. Я помогу тебе найти другую таверну, не хуже моей и даже дешевле. Но лучше всего тебе будет там, где римляне живут все вместе и с ними солдаты.

– Но почему? Я мало тебе плачу?

– Нет, ты платишь хорошо, но пока тебя не было, опять приходили эти разбойники, сикарии, и сказали, что зарежут и тебя, и твою женщину.

– Ты ей об этом говорил? – Хозяин покачал головой. – Сейчас мне нечего тебе ответить.

Марк повернулся и пошёл в свою комнату.

***

– Марк, тебе нужно сходить к брадобрею, – сказала Ханна.

Он улыбнулся.

– У нас можно стричь волосы только во время полнолуния.

– Хочешь, я сама подрежу тебе бороду?

– Пенаты запрещают женщинам притрагиваться ножом к лицу мужчины.

– Я знаю, как ты их слушаешь, и не стану тебя уговаривать подстричься. Ты всё равно красивый.

В другой раз он спросил:

– Скажи, как бы звали меня в Иудее?

– Шмуэль, – ответила, подумав, Ханна.

– А почему именно Шмуэль? – спросил Марк и засмеялся.

– Что же тут смешного? – удивилась Ханна.– Шмуэлем звали нашего пророка, который…

– Я слышал, надел диадему на первого короля иудеев, как же его звали?

– Шаул. И не «надел диадему», а «помазал в короли», – поморщилась Ханна.

– Ну, и что? – удивился Марк.– Бог сотворил все народы, не только иудеев.

– Верно, Бог сотворил всех людей. И варваров, и римлян, и тех, кто приносит Ему жертвы, и тех, кто поклоняются идолам и живут в грехе. Нас же, иудеев, Бог избрал из всех народов земли, мы проникнуты Его духом, освящены Его заповедями.

– Экая гордыня! В военных лагерях я слышал почти такие же слова от германцев, галлов, даже от мрачных испанцев. Но не будем спорить, – спохватился он.

Иудейское имя Шмуэль ему совсем не понравилось.

***

В ожидании Агриппы, Марк приводил в порядок свои дневники: готовил описание Иудеи для Табулария, записывал всё, что узнал о пустыне и Мёртвом море. Он писал по-гречески и часто читал записи Ханне.

«…Люди здесь красивы и выносливы в труде. Дожди выпадают редко, плодоносная почва родит то же, что в Италии, а сверх того, тут произрастают пальмы и бальзамовое дерево. Пальмы высоки и крепки. Бальзамовое дерево на вид невзрачно. Изредка какая-нибудь из его веток вздувается – значит, пора извлекать из неё сок. Но кору дерева нельзя взрезать железным ножом, только острым камнем или черепком. Жидкость, вытекающая из бальзамового дерева, используется ессеями для лечения больных суставов и воспалений на коже.

Из гор в Иудее самая высокая – Хермон. Я слышал, будто снег лежит на ней густым и плотным слоем даже при здешней жаре. Хермон дает начало реке Иордан и питает ее своими снегами. Река не изливается в море, а проходит нетронутой через одно озеро, потом через другое и в третьем остается навсегда. Озеро, в которое впадает Иордан, огромно, почти как море, и вода его на вкус так же отвратительна, как морская. Его зовут Мёртвое море, потому что над ним поднимаются тяжелые испарения, которые несут чуму людям, живущим по его берегам. Ветер не волнует поверхности озера, рыбы не живут в нём, и не приближаются к нему привыкшие плавать птицы. Неподвижные воды, словно покрытые твердой корою, удерживают на своей глади любой предмет и не дают утонуть ни опытному пловцу, ни новичку, едва умеющему плавать. В определенное время года озеро извергает из своих глубин смолу, и местные люди научились ее вылавливать. Это черное вещество в обычном состоянии представляет собой жидкость, но если налить на него уксусу, оно густеет и всплывает на поверхность. Тогда его берут руками, втягивают на палубу, и оно само по себе, без всякой помощи, начинает изливаться вглубь корабля до тех пор, пока его струю не перережут. В это же Мёртвое море впадает очень живая речка Белла. В её устье добывается песок, из которого, если варить его с содой, можно получить красивое стекло. Карьер там совсем небольшой, однако сколько ни берут из него песку, запасы не иссякают…»[4]

Утром, пока зной не набрал полной силы, они отправлялись на прогулку. По дороге беседовали, часто Ханна просила Марка рассказывать ей про Рим. «Ты так замечательно рассказываешь, Марк. Я слушаю и как будто иду не по пустыне, а по твоему городу».

– Где же мы остановились на прошлой прогулке? Ты помнишь?

– В какой-то роще. Ты объяснил мне, что такое парк и река, и озеро, и пруд. И про фонтаны, и про деревья и клумбы с цветами.

– Наверное, рассказывал про парк Саллюстия на Холме Садов. Его назвали в честь знаменитого историка Саллюстия, тоже работавшего когда-то в Табуларии. На устройство этого парка Саллюстий истратил большую часть денег, полученных им во время управления Нумидией в Африке. Долину между Холмом Садов и Квириналом пересекает широкий ручей, и это важно для римлян: соединение воды и зелени. В парке расположены термы, что они такое я тебе тоже рассказывал и, если боги будут к нам благосклонны, когда-нибудь покажу. – Она засмеялась. Марк, как ни в чём не бывало, продолжал: – После смерти историка парк перешел к его племяннику Квинту Саллюстию, тот умер в прошлом году, и парк по завещанию отошёл императору…

Из Иерусалима выходили каменистыми тропинками через переулки, где надо было боком протискиваться между домами – так плотно они стояли в Нижнем городе. Свет в жилища проникал только через дверь, постоянно раскрытую настежь. Лачуги были для их хозяев и мастерской, и кухней, и спальней. Виднелась и нехитрая обстановка жилищ: циновки, один или два глиняных кувшина и раскрашенный сундук, служивший днём столом, а ночью – постелью для детей. Примерно так же выглядела их комната в таверне.

Лето здесь, как обычно, начиналось с починки домов и расчистки улиц. Но, если в Верхнем городе зимние разрушения почти не были заметны, то в Нижнем потоки снесли несколько лачуг вниз, к городской стене, а землянки и вовсе затопили. Кое-где зимние воды проломили и самую городскую стену.

По вечерам в таверне становилось холодно. Они сидели на полу возле очага и разговаривали или молчали, ни одному из них не было скучно. Часто Ханна гладила его руки, и в глазах её стояли слёзы, а он молчал, ни о чём не спрашивал.

Иногда она просила: «Расскажи мне ещё про Рим». И торопливо прибавляла: «Если будет больно – остановись».

– Не будет больно, Рим так Рим. Ты наверное, слышала, что кесарь Август разделил Рим на 14 регио, то есть районов. Я жил в Первом регио, где были два храма Марса, священная роща и источник нимфы Эгерии. Недалеко от дома моих родителей стояли гробница Сципионов и триумфальная арка Друза. В этом доме я вырос и оттуда ходил на службу в Табуларий. Теперь там ничего нет – ни храмов, ни священной рощи, ни триумфальной арки. Всё сгорело!

– А твой дом?

Он не ответил. После этого разговора Ханна ни разу не просила, чтобы Марк рассказал ей про город Рим, но иногда он сам о нём говорил.

– Чему тебя учили, Марк? Как учат детей в Риме?

Он задумался, потом вспомнил недавний разговор с Валерием – как раз об этом.

– Нашим образованием занимались родители: приводили нам примеры героев-предков, чтобы мы им подражали. Мальчики у нас сопровождают отцов, когда те посещают форум.

– А что вы учили?

– Двенадцать таблиц, это – основы римского права. Хочешь, наизусть расскажу тебе Двенадцать таблиц?

– Не хочу, – покачала головой. – Скучно. Мне интересно, что носят римлянки, что у вас там едят, как готовят.

И разговаривая с ней, он продолжал думать. «Всю жизнь я избегал размышлять о себе, о своём характере, о своей судьбе. Я как бы обвёл себя рамкой и стёр всё, что осталось за её границами. Если боги наделили каким-то смыслом данную мне жизнь, тогда в чём он, этот смысл? Почему именно такой дорогой вели меня боги эти тридцать лет жизни и как мне идти по ней дальше? Посильны ли для человека такие вопросы? Хорошо было бы сейчас побеседовать с ессеями, с мудрым Элишей…»

На прогулке они чаще всего молчали, каждый думал о своём.

«Вот интересно, – размышлял Марк, – человек рождается трусом, и он же от самой юности знает, что трусость – это грех. И зависть – грех, и злопамятность, и лживость. Когда я спорю с собой, когда что-то себе запрещаю – кто в эти минуты я сам? Такие вопросы… До Иерусалима у меня их не было».

Иногда Марк рассуждал вслух:

– Созданная богами земля была населена злом и до появления римлян в Галлии или в землях германцев. В походе с армией я слышал рассказы жителей, удивляясь их похожести. Вот жило в своих селениях племя: род такой-то – самый многочисленный и ещё другие роды послабее. И не только вожди, но и простые воины из сильных родов входили в селения слабых сородичей и делали там всё, что желали: отнимали какие понравятся вещи, уводили овец и коров, насиловали красивых девушек. Потом приходили воины из чужого, очень сильного племени, и опять начиналось: давайте выкуп! Но нам уже нечем платить! Тогда отнимали урожай и скот, уводили женщин, убивали мужчин. Недаром во многих провинциях армию, в которой я служил, встречали приветливо – у людей там не было ненависти к Риму – как не было неприязни ко мне, римлянину Марку, у ессеев или вот у тебя, Ханна. Риму даже радовались: поборы – их теперь называли «налогами в соответствии с цензом» – были не такие жестокие и известны заранее. Рим принёс с собой закон и порядок…

Но потом всё пошло по-другому. Правом собирать налоги завладели публиканы – алчные откупщики, про которых сказано: сперва себе, потом – Риму. Цицерон говорил в Сенате так: «В провинциях, наше имя возбуждает отвращение, наши таможенные пошлины являются орудиями казни». Наместники грабят свои провинции, торопясь успеть нахватать побольше за время службы. Недаром самые мудрые из кесарей старались менять наместников как можно реже: этот уже наелся, а новый явится со свежими силами и аппетитом. Солдаты, собиравшие подати по тому же принципу: сперва себе, потом Риму, – породили кошмарное сочетание алчности и грабительской силы. Чуть что – всё селение продаётся в рабство. «Империя правит с помощью топора, – сказал Цицерон. – Чего же удивляться, что Рим стал повсюду ненавистен!»

Ханна замедлила движение, Марк проследил за направлением её взгляда.

Семья огородников, прорубавшая мотыгами канал на своих грядках, услышав чужие голоса, подняла головы, и тут же улыбки исчезли с лиц, мотыги переместились за спины. Марка и Ханну проводили злобные взгляды. «Меня за тогу, Ханну за меня, – подумал Марк. – Жить без злобы человек не может, без злобы ему скучно. И чем беднее люди, тем больше им нужно кого-то ненавидеть.

Я и Ханна – мы ведь никому не завидуем, никому не желаем зла. У Ханны на всё один ответ: так устроил Бог, и значит, только так всё может быть. Неужели только так? Может, Бог что-то обронил в глину, из которой лепил Адама, и человек родился злым? Как там говорила Ханна из иудейского писания: «...и сказал Господь в сердце Своём: не буду больше проклинать землю за человека, потому что помысел сердца человека зол от юности его…»[5]

«Зол от юности его». А разве ты сам не озлился на Рим, Марк, после того, что случилось с твоей семьёй? Скажи себе правду: ты ненавидишь всех римлян, весь Рим… Не всех, нет, не всех…

Ханна говорит «твои римляне»… Он и в армии не считал их своими! «Марк, – напомнил он себе, – ты принял клятву служить римскому кесарю». «Принял, но ведь тогда я ещё не представлял, что такое римская армия». Не задумывался: вот я римлянин, что это значит?

…Этого он никогда и ни кому не рассказывал. Служа в армии в Галлии, Марк увидел, как римский офицер разбил голову ребёнку, испытывая новую бамбуковую трость. Ребёнок разозлил римлянина, погладив его котёнка, – в этом была вся вина. Мы, солдаты, всё видели и молчали, зная, что иначе – смерть. Я умел забыть эти картины и не ругать себя за трусость, потому что ничего нельзя было сделать. Но что, если это неправильно? Что если прав Элиша: раз боги заложили в нас понимание правильного и дурного, то они и спросят с нас за нарушение данных ими правил жизни, потому что – так говорил ессей, – трусость есть грех. И я каждый день получаю наказание за тот грех: вспоминаю и каюсь. Случилось ли у того ребёнка в его жизни что-то более приятное, чем погладить котёнка?

И ещё, – обожгла его мысль, – что если моя семья поплатилась за мой грех – трусость?! Боги дали нам жизнь и правила, как жить. Если мы нарушаем эти правила, боги могут забрать обратно и наши жизни, и жизни наших близких.

– Ханна, у иудеев есть понимание греха?

– Да, – сказала, подумав.

– А могут за грехи человека пострадать его близкие?

– Могут. Давид согрешил с Бат-Шевой, и Бог умертвил их новорожденного сына.

…О чём я думал? О том, что не всё созданное богами совершенно и прежде всего, сам человек. И судьба, и жизнь человека. Он устроил так, что всё кончается старостью – такой отвратительной и безжалостной. Всё заканчивается смертью. Если бы мы, люди, не знали, что все умрём, мы вели бы себя по-другому, у нас было бы больше терпения и доброты друг к другу.

Однажды недалеко от городской стены они набрели на заброшенное языческое кладбище, занесённое песком. На одной из каменных плит сохранилась надпись. Марк прочитал вслух: «Фест, раб из Терраконы, похоронен отпущенницей Мунацией Демалидой. Честь и хвала их родителям!» Я был в Терраконе, это – Испания.

Ханна удивилась:

– Почему этот испанец похоронен в Эрец-Исраэль и о каких родителях здесь говорится?

– По римским законам раб, как и вольноотпущенник, считается не имеющим родителей. Может быть, этот Фест вёз кого-то из богатых римлян к Мёртвому морю на лечение и умер по дороге? Дело обычное. Но женщина похоронила его, как верная жена, не отказалась от раба после его смерти. Может быть, даже приехала для этого в Иудею из Испании или из Рима? Удивительно!

– Удивительно? – Ханна пожала плечами. – А что значит не имеющий родителей? Вон там птичка, даже у неё есть родители.

Марк развёл руками. Как объяснишь другому то, что сам не понимаешь!

– В смерти тоже не все в империи равны? – не унималась Ханна.

Однажды мальчик Марк присутствовал при разговоре отца с его товарищем, сослуживцем по войне в Британии. «Что такое равные права?! – кричал отец. – Они там в сенате сошли с ума, если собираются обсуждать новый закон о равных правах для всего населения империи. Нашим союзникам боги дали такие же права, как нашим врагам! Все должны служить римлянам, и в этом счастье народов». – «Верно, Квентий, – соглашался товарищ. – Таков божественный закон, и обсуждать здесь нечего». Тут они вспомнили про Марка. «Запомни, мальчик, – сказал товарищ отца. – Есть вечная сила бога Януса, и никакие решения людей ничего не изменят. Рим всегда будет править всем, что на земле и на море».

– Марк, ты боишься смерти?

– Боюсь, – и засмеялся. – В армии не боялся, а теперь стал бояться.

Она поняла и тоже засмеялась.

Марка пригласили в городской амфитеатр, построенный Иродом. Поколебавшись, он решил пойти и сказал об этом Ханне.

– Что тебе там покажут, Марк?

– Ожидается не то бой с дикими животными, не то охота на них.

Бой отменили, зверей достать не удалось. По пути из Африки в Рим они умерли от морской болезни. И те немногие, кто предназначался для Иерусалима, тоже умерли.

А в его отсутствие к Ханне приходила посланница от сикариев. Уговаривала: беги от этого язычника, иудеи тебя укроют. Пугала: мы за вами следим. Беги, иначе ты погибнешь вместе со своим язычником.

Ханна рассказала Марку про визит девушки, опустив только свой ответ: я хочу погибнуть вместе с ним.

***

Их прогулки на рассвете по окрестностям Иерусалима продолжались. И продолжались беседы.

– Мы молимся разным богам об одном и том же, – сказал как-то Марк.

Ханна даже остановилась.

– Бог один, как бы ты ни называл его. Поэтому Он и помогает в добрых делах всем, а не только иудеям. Рахмиель объяснил мне, что Бог всё делает как лучше для людей, только мы не всегда это понимаем. Вот смотри, если бы брат не продал меня сирийцу, если бы сириец не избил меня так, что ты пожалел меня и купил – разве бы мы встретились?

– А ты стала счастливее оттого, что мы встретились?

Выкрикнула, не промедлив: «Да!».

В другой раз они увидели возле остатков шалаша кучку земли, смешанной с недогоревшими косточками маслин и узнали по веткам свой прошлогодний шалаш. Весной и летом большинство горожан переселялось в шалаши и палатки, которые ставили посреди обрабатываемых полей.

Оба замерли, а потом сказали: «Смотри! Это же наш след с прошлого года!» Так они узнали, что у них есть в Иерусалиме своя история.

– Римские женщины? – переспросил Марк, – Нет у них никаких прав. Я читал у Сенеки утверждение, что женщина – существо невежественное и неукротимое, неспособное управлять сама собой, и поэтому не может быть и речи о даровании ей равенства с мужчиной. Так по римскому закону, но от людей я не раз слышал, что брак – это «слияние двух равных жизней», и поэтому у супругов все общее. Мне рассказывали старики, что, по свадебному обычаю, моя мать произнесла перед моим отцом: «Я вышла за тебя замуж, чтобы разделить с тобою счастье и несчастье, которые встретятся в твоей жизни».

– Скажи эти слова ещё раз, – попросила Ханна, и он повторил.

– Ты не всё рассказал мне о поездке к морю. Ты хотел узнать о рабах, изменилось ли что-нибудь в Риме.

– Человек, с которым я разговорился в Иоппии, объяснил мне, что ребенок, происшедший от рабыни, принадлежит господину его матери, он – раб и называется «верна», – сказал Марк. – В Иоппии я встретил такого человека, он выкупился у своего отца, римского гражданина, и стал вольноотпущенником, но не полноправным римлянином.

– У иудеев не так. Я не могу сказать тебе точно, но я знаю, что одна моавитянка, принявшая иудаизм, вышла замуж за иудея по всем нашим обычаям и родила мальчика.

– И он не стал рабом?

– Нет, он стал иудейским королём.

– Как его звали?

– Давид.

Проснувшись в сумерках, он разглядывал их комнату. Земляной пол, стены оштукатурены и покрашены. За маленьким зарешеченным прутьями окном – глиняная труба, по которой дождевая вода стекает с крыши в покрытый ветками водосборник во внутреннем дворе. Плоскими камнями выложена дуга в углу. На эти камни в холодный сезон ставят горшок с раскалёнными углями.

– Марк, девушка, о которой я тебе рассказала, спрашивала, может, мы с тобой христиане? Ты знаешь, кто это такие? Я только слышала, что их бога или его сына замучили римляне здесь в Иерусалиме.

– В Риме я их не видел, но Валерий рассказал, что в Александрии теперь много христиан. Их там воспринимают серьёзно. А римляне над христианами потешаются: «Что же ваш бог-отец не наказал прокуратора Пилата за распятие своего сына?!» Спрашивают, не странно ли им поклоняться человеку, опозоренному распятием на кресте, человеку, которого собственные ученики покинули в минуту опасности? Как они могут называть себя «его рабами»?

– Марк, мне удивительно и непонятно, почему ессеи так хорошо отнеслись к тебе, язычнику.

– Мне это тоже было странно. Я даже спросил у их главного, – его зовут Элиша. Он сказал, что ессеям важно, чтобы в Риме о них рассказывали хорошее.

– И что ты будешь говорить про ессеев в Риме?

– Буду говорить правду: это самые добрые люди, каких я встречал. Только я не собираюсь в Рим, Ханна. Вот приедет Агриппа, буду просить у него какую-нибудь службу здесь, в Иерусалиме.

– Здесь для тебя с каждым днём всё опаснее. И потом, ты же сам говорил, что для человека, привыкшего к уборным, баням, цирку да и к твоей работе в Табуларии, жизнь вне Рима невозможна.

– Верно, говорил. Но теперь я узнал, что мне хорошо в этой провинции.

– Скажи, Марк, римляне в Риме уверены, что их жизни ничего не угрожает? Это только в Иерусалиме вам жить опасно?

– Совсем не уверены. Ночью в Риме совершенно темно, а в городе собираются шайки разбойников. Как только ни пытались очистить от них Понтинские болота и лес около Кум, – там их главные убежища, – ничего не помогает и никакие ворота в городских стенах не защищают. Каждый день, а особенно каждую ночь – грабежи и убийства. Правда, два года назад сменились вигилы – начальники городской охраны, и их когорты были увеличены в два раза. Как будто стало потише. Но всё равно никакой вигил не может следить и чтобы бельё в термах не воровали, и чтобы печи работали исправно, дабы не случались пожары, и чтобы запасы воды всегда были под рукой. А город переполнен бродягами и нищими, и постоянно слышишь, что кого-то обворовали, ограбили, даже убили.

– Что ты там стругаешь, Марк?

– Закончу – увидишь.

Работая, он вспомнил рассказ Валерия о римском гражданстве в Александрии. Только греки и иудеи считаются полноправными гражданами города. У них свои законы, свои жреческие коллегии, свои органы самоуправления. Марк был удивлён, услышав, что египтяне в Александрии рассматриваются в качестве чужестранцев. Плиний Младший стал хлопотать о даровании своему врачу-египтянину прав римского гражданина, но ему ответили, что тот должен вначале получить александрийское гражданство.

– Ханна, какое у тебя гражданство?

– А что это такое? – Он объяснил. Добавил: – Ты права, мы любим друг друга, а любовь, я слышал это от жреца в храме Аполлона, не умирает никогда.

– Никогда, никогда?

– Никогда.

– А куда, скажи, она денется, когда умрём мы?

Марк растеряно посмотрел на неё, потом развёл руками: не знаю. Женщина рассмеялась.

– Марк, мне всё равно, что будет, когда мы умрём. Сегодня наша жизнь зависит от нас, и мы любим друг друга.

Однажды у них случился спор, можно ли мстить родне.

– Ты ненавидишь Рим и римлян, Марк. Если бы от тебя зависело, ты бы перебил всё население Рима.

Он задумался.

– Не всё, но очень многих. А ты, если бы от тебя зависела жизнь твоих братьев, стала бы их спасать?

Она молчала. Потом расплакалась и сквозь слёзы сказала:

– Наверное, стала бы – ведь это мои родные.

– Но они же продали тебя сирийцу. Или он тебя украл?

– Я не знаю, – и опять разрыдалась.

– Ханна, я читал ещё в Табуларии, что по вашей религии нельзя продавать иудея язычнику. А если он попал в плен, нужно его поскорее выкупить, причём женщин – в первую очередь. Разве не так?

Она кивнула.

– А эти люди тебя продали.

– Марк, ты умеешь на чём-нибудь играть? Ты любишь музыку, любишь, когда танцуют? – она хотела сменить тему разговора.

– Люблю, но сам ни играть, ни танцевать не умею.

– Тогда вот это будет твой барабан. Напевай и хлопай по нему ладонями. Вот так.

– Зачем?

– Ты ведь ещё никогда не видел, как я танцую. Смотри.

Она танцевала и негромко пела. «Несчастье человека – жизнь, а не смерть…»

***

– Возьми, это тебе. – Он раскрыл ладонь, в ней была вырезанная из куска коры кукла. Таких кукол он делал для местных детей, когда служил в Галлии, а однажды вырезал куклу для дочери. Потом он эту куклу положил в могилу своей девочки.

Ханна замерла. Бледная, она едва держалась на ногах.

– Что с тобой?

– Нам этого нельзя, – губы её тряслись. – Это грех, мы с тобой погибнем.

– А ты-то почему? Ну, я сделал, грех на мне.

– Нет, нет, – она посмотрела на небо. – Может, Рахмиель ещё не ушёл. Я побегу к нему, спрошу, какую нужно принести жертву. Наверное, очистительную. Может, ещё не поздно, может мы ещё спасёмся… Как же ты так мог, Марк! Такой грех! Ведь у неё лицо человека.

– Ты же видела, что это – кусок коры, который мы подобрали в роще.

– Не надо было лицо, Марк!

Она выбежала из комнаты, оставив Марка в смятении.

Он вдруг замёрз, впервые за всё время жизни в летнем Иерусалиме. Марк поднялся, взял пустой горшок и отправился на кухню за углями. «Значит, нам ничто не сможет помочь – такие мы разные!.. А любовь? И она не сможет. А Бог, иудейский или греческий, римский – какой угодно, ведь ты его ищешь для того, чтобы он привёл тебя к Ханне. Никто тебе не поможет, и эти сикарии или как их там, будут ей ближе, потому что они «свои».

Но насчёт других богов, ты ошибся. Даже твоя покойная жена Нумия…

…Живя в Риме, Марк и Нумия полюбили прогулки по берегу Тибра. Песчаная дорога часто проходила через склад, где город Каррара хранил запасы травертина и мрамора, подвозимые на лодках. На складе собирался народ: каррарские купцы и римские покупатели дешёвого камня для плит мостовых и дорогого – для отделки храмов. Здесь бывали скульпторы, получившие заказ на статуи для вилл или городских форумов, и архитекторы, занимавшиеся ремонтом после землетрясения или пожара домов богатых людей. И всегда какой-нибудь скульптор работал на виду у публики: облегчал глыбу для перевозки, придавая ей четырёхгранную форму, или наносил контур будущей скульптуры, а потом с помощью подмастерьев снимал лишний камень, слой за слоем.

Так было и в тот раз. Скульптор-египтянин задумал фигуру юного бога в полный рост и рубил глыбу травертина железной троянкой. Вокруг сидели на корточках мальчики-ученики скульптора и, зажмурясь от летевших каменных крошек, следили за работой учителя. Прибрежная часть огромной территории склада была отведена именно для таких работ, и зрители собирались здесь, чтобы увидеть, как из камня «выйдет человек», хотя чаще всего, скульптор ограничивался обрубанием выпуклостей и приданием глыбе вида колонны размеров, близких к его замыслу, – всем, что можно было успеть сделать при дневном свете, чтобы к вечеру погрузить камень на запряжённую быками повозку и отвезти домой.

В тот раз Марку и Нумие впервые довелось увидеть работу, близкую к завершению. О том, что это будет юноша, говорили широкие плечи и узкая талия. Ноги бога были напряжены, но их положение – выдвинутая вперёд левая и отодвинутая назад правая – создавало впечатление покоя.

Зрители хвалили или порицали, подавали советы и задавали вопросы, но скульптор ничего не слышал. Марк, которому не терпелось увидеть, как египтянин будет вырубать голову, уже обозначенную локонами, спадавшими за спину юноши, так увлёкся, что пересел поближе и не сразу заметил исчезновение жены.

Он нашёл её сидящей у воды, обхватив руками голову. Марк сел рядом, обнял за плечи, пошутил: «Человек колотит своего бога молотком», но, увидев испуг на лице Нумии, поднял её и повёл, всю дрожащую, домой. Ночью у жены начался жар, и вызванный Марком лекарь пустил ей кровь. К утру она смогла говорить, и только повторяла: «Это – грех! Боги его накажут!»

Через неделю Нумия окончательно пришла в себя, но больше они никогда не ходили через каррарские каменные склады.

Ханна вернулась.

– Успела? – она кивнула. Марк старался говорить о чём угодно, лишь бы она забыла про злосчастную куклу.

– Это отец научил тебя грамоте, Ханна?

– Нет, читать, писать, считать и понимать Танах учил меня Рахмиель. Это такой старичок, он всегда молится в правой части Двора иудеев. Рахмиель – учёный, он много поездил, был в Риме и в Александрии, и в Антиохии. Он знает много языков, и вообще всё на свете. Однажды он рассказывал, какие интересные повидал страны, и я спросила его, почему он там не остался. Рассердился. Как я поняла, без храма ему жить нельзя.

– А ты могла бы жить не в Иерусалиме?

Помедлила, посмотрела на него странно и тихо сказала: – Наверное, смогла бы.

– Ханна, тот сириец спал с тобой?

– Я же тебе сказала, что ничего об этих днях не знаю. Наверное, меня чем-то подпоили.

На прогулке, когда он на что-то пожаловался, остановилась, обняла его за шею, поцеловала, а потом объявила:

– Марк, тебе нигде не будет хорошо, ни в Риме, ни в Иудее. Рахмиель говорит, это не наше время, мы попали не в свои годы.

– Ханна, я хочу познакомиться с твоим Рахмиелем. Как ты с ним встречаешься? Тебе же нельзя во Двор иудеев.

– Нельзя. Я могу бывать только во Дворе женщин. Я просто прошу какого-нибудь мальчика передать Рахмиелю, что мне нужно с ним поговорить, и Рахмиель находит меня.

– Вот и возьми меня на следующую вашу встречу. – Она кивнула. – Только не забудь.

Всё продолжалось, как прежде: Марк ждал приезда Агриппы, а теперь ещё и встречи с Рахмиелем и делал записи в дневнике.

«Храмовая гора, она же Господняя или гора Мория, – это место, где был сотворён первый человек, Адам. Здесь Адам построил алтарь в честь Бога, здесь Каин и Авель приносили каждодневные жертвы. То же сделал Ной после благополучного окончания потопа, и Авраам намеревался принести в жертву своего единственного сына, Ицхака. Камень, на котором стоит Ковчег Завета со времён царя Давида, называется Замковым камнем. Он находится в Святая святых Храма, и никому, кроме первосвященника в Судный день, видеть его нельзя.

Перед восхождением на Храмовую гору нужно снять обувь. Многие приходят в белых одеждах. Храм открыт для всех, и любой может принести в нём жертву. В юго-восточном углу города, у Священного источника, находятся городские общественные пруды с миквами для поднимающихся в храм. Перед тем, как войти в храмовый двор, всякий прихожанин должен омыться…»

Пока он писал дневник, Ханна подошла сзади и вдруг прикусила губами его ухо.

Марк, у тебя очень жесткие уши. Это говорит о хорошем здоровье, так я слышала от одной старухи на рынке.

«…Левиты каждый день выкладывают на жертвеннике две сухих поленницы: большую – на ней сжигаются жертвы Всесожжения и малую – она даёт угли, которые коэн возлагает на Золотой жертвенник. Третья поленница – для поддержания Священного огня, принесённого из Синая – он горит круглые сутки. Травы для воскурения на Золотом жертвеннике выращивают только коэны, и они же следят за ритуальной чистотой сбора и обмывания растений, их высушивания и растирания, прежде чем каждый из приготовленных порошков по отдельности передаётся коэнам из семейства Автинос, знающим секрет создания столба дыма «до неба»...

Медный жертвенник стоит во Внутреннем дворе, невдалеке от входа в храм. Он служит для сжигания любой жертвы…

Жертвенник высокий, священники поднимаются на него по наклонному помосту с южной стороны. На северной стороне храмового двора – место для приготовления животных к жертвоприношению. В стороне от жертвенника, к западу, т. е. ближе к храму помещается "Медное море" с 12 кранами для омовения рук и ног священнослужителей. Оно вмещает около 80 куб. м воды. По сторонам Верхнего двора стоят десять сосудов для омовения жертв, по пяти на каждой стороне. Сосуды эти стоят на колёсах и украшены изображениями херувимов, львов и быков. На небольшую четырёхколёсную тележку складываются инструменты для жертвоприношения.

…В праздники первосвященник служит в голубой мантии. К её подолу привязаны тридцать шесть золотых колокольчиков в форме гранатов, их звон предупреждает народ о появлении первосвященника…»

***

На встречу с Рахмиелем Ханна повела Марка в рощу платанов под Храмовой горой – старик всегда отдыхал там после молитвы.

Марк спросил, можно ли язычнику подать руку Рахмиелю, о чём с тем нельзя говорить?

– Обо всём можно, – улыбнулась женщина. – Даже о нас с тобой. Я ему всё рассказываю. Только он не любит, когда при разговорах присутствует кто-то третий. Поэтому я буду ждать тебя в конце рощи, сяду там под платаном. Счастливо, Марк. Рахмиель наверняка уже нас заметил.

Вблизи Рахмиель показался Марку старше, лет восьмидесяти. Длинный и острый подбородок покрывала белая курчавая борода, лоб крутой и выпуклый, был наклонен вперед. Когда надо было встать, чтобы передвинуться, Рахмиель опирался на палку, приставленную к стволу дерева.

Рахмиель протянул Марку руку, предложил сесть рядом и налил воды в глиняную кружку. Вода была тёплой, и Рахмиель, увидев, что Марк поморщился, посоветовал: вылей её себе на голову, возьми там под деревом бурдюк и налей свежей, себе и мне.

Пока пили, Рахмиель, не скрываясь, разглядывал гостя, потом поставил свою кружку на землю, кивнул и сказал:

– Таким я тебя и представлял по её рассказам, Марк. – И предложил: – Говори.

Марк, сперва запинаясь, потом уже гладко, рассказал, что ему интересно всё, что связано с верой Ханны, что он изучает историю от сотворения Мира и историю иудеев от праотца Авраама «с губ Ханны». – У тебя неплохая учительница, – вставил Рахмиель. – Очень хорошая, – согласился Марк – Но тебе стоит послушать кого-нибудь ещё. Пойди в Дом Учения – это у подножия Храмовой горы, только по другую сторону, чем мы с тобой сейчас сидим. Прийти туда и послушать может любой, лишь бы не во время молитвы. Если возникнут вопросы, – у меня уже они есть, – тогда приходи сюда. Может я смогу тебе объяснить. – Спасибо. В какие дни там открыто? – Во все. В такие, как сегодня, в Доме Учения обучаются Закону мужчины, дети и взрослые. – Я запомню.

– Я очень давно не был в Риме, Марк. Расскажи мне, что там нового.

– В Риме? Ничего там нового: интриги, заговоры, кровь, предательство и лицемерие.

– Но ведь это же – Золотой век вашей латыни: Цезарь, Цицерон, Лукреций, Катулл, Вергилий…

– Оказывается, одно другому не мешает.

– Ну, ладно, ладно. Объясни мне, Марк, что такое римский историк? Ведь ты работаешь историком, верно? Ханна даже сказала, что в Табуларии – там, где считают ценз.

– Верно. Сейчас я буду говорить про мою работу.

– Научила тебя таки, – засмеялся Рахмиель. – Значит, ты составлял ценз? И для Иерусалима тоже?

– Нет, к цензу я отношения не имел. В том же здании, где Табуларий, хранятся многие папирусы со сведениями по истории, географии, мореплаванию, обработке металлов и прочие. Вот там, в отделе исторических папирусов я и работал. Там меня и нашёл ваш новый король Агриппа и предложил, пока его не отпускают, поехать в Иудею и собрать всё, что смогу найти об Ироде и Хасмонеях, предках Агриппы. И ещё я знаю, что Ирод и в Иерусалиме тоже построил Табуларий. В нём хранятся все городские документы: решения суда, приказы из Рима и Антиохии и распоряжения прокураторов. Об иерусалимском Табуларии я прочитал в римском Табуларии.

К Рахмиелю подбежал мальчик, потянул за рукав и что-то сказал на ухо. Марк догадался, что старику надо уходить. Попрощались, и Марк пошёл к ожидавшей его Ханне, которую всё время видел на другом конце платановой рощи. Не дожидаясь расспросов, засмеялся и кивнул: всё прошло хорошо.

На следующей неделе Марк, как посоветовал ему Рахмиель, направился в Дом Учения – невысокое каменное здание, обложенное плитами из песчаника, и поднялся на галерею для гостей, высматривая свободную скамью. Все были свободны. Марк сел и стал смотреть вниз.

На занятия пришли только мальчики, судя по рубахам, из разных слоёв не только Верхнего, но и Нижнего города.

Марк сел на самую дальнюю скамью и стал слушать. Следя за объяснением мудреца, он не заметил, как вместе с учениками оказался вовлечённым в рассуждения о жизни и смерти. Некоторые мальчики едва ли были старше десяти лет, другие выглядели взрослыми, и каждый имел своё мнение о причинах жизни и смерти, о судьбе души и тела, каждый старался понять, для чего его создал Бог. И они говорили об этом друг перед другом – так здесь было заведено.

Марк слушал, молясь про себя, чтобы эти речи никогда не кончились.

Незнакомый метод, приводивший к неожиданным результатам, удивительные комментарии, совершенно не похожие на те греческие философские системы, которые он изучал в Риме, захватили Марка. Он опомнился, испугавшись, что если ещё раз придёт сюда, то будет ходить на обсуждения Закона до конца своих дней.

Позвонили в колокольчик: перерыв на еду. Марк спустился с галереи, высыпал в миску для пожертвований все деньги, какие оказались у него в поясе, и ушёл.

В его отсутствие Ханну опять навестила посланница сикариев. Когда та стала плохо говорить о Марке, Ханна её прогнала. «Ну, подожди!», – пообещала девушка.

– Обними меня!

– Но ты же и так в моих объятиях, – засмеялся Марк.

– Обними меня так, чтобы я никогда никуда не убежала.

– У нас с тобой у обоих нет другого дома, кроме этой комнаты. Куда же ты можешь убежать?

– Могу.

– Куда?

– В смерть.

И он поверил, что Ханна знала, что всегда сможет убежать от своего хозяина-сирийца, от римского императора – ото всех. И люди чувствовали эту её уверенность и понимали, что она никогда и никому не будет принадлежать полностью.

***

– Марк, расскажи мне про свой дом. Или про чужой, но чтобы я могла вообразить, как ты жил.

– Хорошо, слушай. Дом для римлянина то же, что для вас храм: он – жилище его богов. Очаг – это бог; стены, двери, порог – тоже боги; межа, окружающая поле, опять-таки божество. Могила – это жертвенник; погребенные в ней предки – божественные существа. Весь день римлянина принадлежит богам. Утром и вечером он молится очагу, пенатам, предкам; выходя из дому и возвращаясь в дом, он также возносит им молитвы. В каждой трапезе принимают участие и домашние божества. Им жертвуется часть еды, возливается немного вина, масла, воды. Как он выглядит, римский дом? При входе маленькое помещение, в котором сидит раб-привратник. На входной каменной плите написано «Будь здоров» – это пожелание тому, кто входит. Внутренних дверей, как и в нашей таверне, нет. Ты вошла, перед тобой атрий – высокий зал. В середине потолка – отверстие, через него в атриум попадает дождевая вода. Она втекает в бассейн в полу. Но главное назначение отверстия в потолке – свет в доме. Светильники самой разной и прекрасной формы дают больше копоти и чада, чем света. Поэтому люди дорожат дневным светом. Уже на заре молотки медников, ювелиров и позолотчиков начинают свою музыку, на улице поют пекари, расхваливая свой товар, кричат учителя, созывая детей в школу и вопят сами ученики.

– Рахмиель рассказывал, что пока он жил в Риме, он почти не спал из-за шума…

– Я знаю, что твой Рахмиель бывал в Риме и могу представить, каково ему там показалось после иерусалимской тишины.

– Рассказывай дальше, Марк. Вот римлянин встал, в атриуме уже довольно света. Человек умывается, молится. Дальше?

– Утренний туалет и богатого человека, и бедного ремесленника одинаково прост: сунуть ноги в сандалии, сполоснуть лицо, и руки, прополоскать рот и накинуть плащ, если холодно. У богатых людей, имеющих своего цирюльника, за этим следует стрижка и бритье – операция настолько неприятная, что наш поэт Марциал объявил единственным разумным существом на земле козла, «который живет с бородой». Один цирюльник мне объяснил, что наточить железную бритву до требуемой остроты невозможно, перед бритьем щеки и подбородок только смачивают водой. У Марциала все лицо было в шрамах и порезах. Если цирюльник действует осторожно, то работа у него подвигается так медленно, что, по уверениям Марциала, пока он бреет щеки, у клиента уже отрастает борода.

Некоторое время спустя после пробуждения полагается первый завтрак. Обычно это кусок хлеба, смоченный в вине или просто посыпанный солью. Дети по дороге в школу покупают себе на завтрак оладьи или лепешки. После этого хозяин дома занимается делами. Наступает время обеда, как правило, вместе с гостями. Человек, который обедает один, – какая-то странность. Римляне говорят, что число участников настоящего обеда должно начинаться с числа граций и кончаться числом муз, то есть быть от трех до девяти. Что это значит? Ты уже знаешь, как устроен римский дом: вестибюль – атрий – перистиль. За перистилем начинается зал, в котором устанавливаются столы, обычно три-четыре. У каждого стола три ложа. На них возлежат люди, приглашенные на обед.

– А что римляне едят?

– Очень многие вообще не завтракают. Ты проснулась, тебе хочется есть, ну возьми что-нибудь и поешь. Как пишет Светоний, император Август ел на завтрак грубый хлеб, мелкую рыбёшку, влажный сыр, фиги, а Сенека завтракает просто хлебом. Через какое-то время наступает час бани, и только потом – обед: всегда мясо, всегда рыба, всегда плоды и специи самого разного вкуса. Что касается питья, ставят чаны с вином, называемые по-гречески ойнохойи. Мясо жареное, часто политое вином, и маринованная рыбка. Сласти – сырный пирог. Кувшинчики с подогретым мёдом, им поливаются кушанья.

– И у нас так. Ты сказал, что у вас много богов. Когда же римлянин обходит их храмы?

– Я могу в них вообще не ходить. У меня есть мои домашние боги: пенаты. Я могу говорить с ними. А ты, Ханна?

– Я всё время говорю с Ним. Псалмопевец сказал: «Вижу я Господа пред собою всегда…»

– Это тоже ваш король Шломо?

– Нет, это наш король Давид.

И опять пожалела его, не спросила: «А что сочинил ваш король Клавдий?»

Придя с жертвоприношения, Ханна обычно пересказывала Марку недельную главу Торы, которую изучали в Храме.

– Что читали сегодня? Главу «Корах». Один богатый и знатный человек подговорил двести иудеев устроить бунт против Моше. Он не признавался, что завидует Моше и Аарону и хочет власти, а говорил, будто требует для всех иудеев равенства и справедливости. За это Господь его наказал. Земля разошлась под ногами Кораха и его сообщников, и огонь утащил их под землю. Страшно представить такое, верно, Марк?

– Я сказала Рахмиелю, что ты некоторое время жил у ессеев в Кумране, и он захотел узнать подробнее об их жизни. Мне ты тоже можешь рассказать?

– Расскажу. Они не требовали, чтобы я держал в тайне то, что увидел.

– Я ничего про них не знаю, только слышала, что есть такие чудаки и всё.

– Ладно, слушай. Сколько-то лет назад группа левитов рассорились с Храмом, обвинив коэнов в «нечистой» жизни. Они ушли из Иерусалима в пустыню, в Кумранские пещеры, чтобы вести жизнь праведников вдали от грешного мира, и стали называть себя ессеями. Эти люди живут в пещерах. Они отдают общине всё: свои знания, свой труд и свое имущество. Обычно в общество ессеев принимаются только мужчины, отказавшиеся от брака, но я видел там и детей, оставшихся сиротами, о них заботится всё общество. Стать членом общины можно только после долгого испытания. День в Кумране начинается с молитвы и общей трапезы, после этого все расходятся на работы. Ессеи носят белые одежды и постоянно совершают омовения. Порядок у них строгий, нарушителей могут изгнать из общины. Всё человечество ессеи разделили на сынов истины и света, – это они сами, – и на сынов беззакония и тьмы – это мы все. Они верят, что в ходе сорокалетней войны сынов света против сынов тьмы Бог уничтожит сынов беззакония, а благочестивые избранники будут жить вечно. Главные идеалы их общины: правдивость, скромность, послушание и любовь. Они очень строго требуют от своих людей соответствия этим идеалом, чтобы каждый всё время становился лучше и лучше. Ессеи видят у любого человека прежде всего его недостатки, которые должны быть исправлены. Особым почитанием у них пользуются учителя Закона. Всё своё свободное время они читают Тору и изучают медицину: болезни человека и лекарственные растения. В Иудее знают, что каждый ессей – врач, и что раз в год они обходят страну и лечат всех, кто об этом попросит. Только в Иерусалим они не приходят, потому что обижены на священнослужителей храма. Вот и всё, что я о них знаю, – Марк отёр лоб.

Его встречи и разговоры с Рахмиелем продолжались.

– Рахмиель, ты сказал, память о Хасмонеях только мешает иудеям?

– Да, она им горячит кровь, подталкивает к бунту. У иудеев слишком высокое самомнение, чтобы подчиняться чужой власти, не желающей признавать их обычаи и язык. Ты сам, наверное, видел?

– Видел,– кивнул Марк.– Похоже, что назревает бунт.

– Похоже. И для иудеев это будет продолжением войны Хасмонеев за победу их Бога над язычниками.

– Вместо того чтобы объяснять, почему нам нельзя тягаться с Римом, я расскажу им притчу. На вершине высокой горы беседовали два орла: «Сегодня один человек, – рассказывал первый орёл, – дошёл до самого края пропасти и остановился, как будто прозрел. Я было уже разлетелся, чтобы подтолкнуть его, но не решился, потому что человек был так рад, что остался жив, так благодарил Бога за спасение! Но когда он ушёл, я подумал: если так пойдёт дальше, мы останемся без пищи. Как ты думаешь, не следует ли нам вмешиваться?» На это второй орёл сказал: «Если будем вмешиваться, наши гнёзда предадут разорению».

Они говорили обо всём, не только о том, что было прямо связано с изучением Священных книг. И однажды Марк высказал Рахмиелю: «Ты, сейчас будешь обижен моим откровением, но по-моему, Судный день придуман для толстокожих, потому что совестливый человек по нескольку раз на дню просит у богов прощения за свои слова и поступки, у него каждый день – Судный.

Рахмиель засмеялся и покачал головой.

– Ты не римлянин, Марк. Ханна права, римляне не ведут себя так, как ты. Они не говорят с чужаками, как с равными, они всегда найдут случай показать: я – господин римлянин, а вы все – мои слуги. И знаешь, я думаю, Ханне было бы легче, если бы всё у вас так и оставалось: господин римлянин и его рабыня. А так она совсем запуталась, кто она тебе.

– Рахмиель, сикарии доберутся и до тебя, если ты не присоединишься к бунту против Рима. Я опасаюсь, что те, кто видит, как я тебя навещаю, донесут на тебя. Ты не боишься, что сикарии обвинят тебя в предательстве и убьют?

– Боюсь. И за Ханну боюсь. Но верю, что Господь не оставит нас, безгрешных, без своей защиты. Ты, наверное уже слышал, вчера в сумерках зарезали левита Баруха и оставили на нём записку: «предатель». Я его хорошо знал, он никакой не предатель. Очень добрый и мудрый человек. Был! Да будет благословенна память праведника. Сегодня на рассвете его похоронили, и пришли все коэны и левиты храма, ни один не испугался этих сикариев. – Он вздохнул. – Ладно, ты ведь пришёл ко мне за учением, верно? Напомни, о чём мы говорили в прошлый раз?

– По вашим священным книгам, иудеи и римляне произошли от праотца Ицхака, – начал Марк.

– От двух его сыновей, – уточнил Рахмиель,– от Якова и Эсава. Однажды эти братья увидели, что где-то на севере от Беэр-Шевы на вершине горы высится храм, и перед ним горит огонь и поднимается дым. Братья не могли оторвать глаз от храма, но они чувствовали, что нет ничего более страшного, чем служение в этом доме, освящённом самим Творцом Мира. Эсав появился на свет чуть раньше Якова и, как первенец, должен был сделать выбор. Эсав хотел владеть миром, поэтому служение в храме он охотно отдал Якову. Что было дальше, ты знаешь из Торы. А потомки Эсава основали твой город Рим – так сказано в Священных книгах.

– Выходит, что у Рима-Эсава задача – овладеть всем миром и править в нём?

Рахмиель кивнул

– А у Иудеи?

– Иудее надо выжить. Она всегда оказывается «на пути» у самых сильных из хищников: у Египта, Вавилона, теперь – у Рима. Но, мне думается, это ещё не самые страшные враги «народа Божьего».

– Кто же «самые»?

– Иудейский характер: презрение к своим и чужим. Передай Агриппе, Марк: раз Господь дал ему власть, пусть король, постарается объединить народ вокруг храма. У его деда, Ирода, это не получилось. Он побил всех врагов-соседей, но с теми, кто разрывал Иудею изнутри, сколько крови он ни пускал, ничего не вышло.

Старик утомился, опустил подбородок на грудь и задумался.

– Скажи, Рахмиель, могла Иудея не встретиться с Римом?

– Нет, не могла. Теперь все ругают Иуду Маккавея за то, что сто лет назад он отправил в Рим послов, предлагая союз. Но Рим тогда был другим, равным Иудее и далёким от неё. Союз был заключён достойный. А по тому, как пошла история дальше, видно, что Рим, проглатывая одну страну за другой, всё равно пришёл бы сюда и сожрал бы Иудею.

– Но ведь Рим принёс вам, как и другим народам, дороги, водопровод? – не отставал Марк.

– Всё это правильно. Но Рим всегда в обеих руках держал смерть. И, если Богу было угодно сделать жизнь человека страшной, то с появлением Рима она стала ещё страшнее. Значит, так было задумано Господом. Иногда Он бывает недоволен людьми, и насылает на них свой бич – об этом написано в Торе. Иудею «бичевали» филистимляне, ассирийцы, халдеи, Египет – всех не перечислишь. Теперь вот Рим. Все ужасы мы получили взамен одного страха, к которому призывал нас король Шломо. «Бога бойтесь!» – так заканчивается «Коѓелет»[6]?

Наступило молчание, Марк стал прощаться. Рахмиель поднялся, опираясь на палку, крепко пожал Марку руку и сказал так:

– Знаешь, я всегда думал, что вот народы станут изучать законы нашей Торы, и хороших людей будет с каждым годом всё больше. Нет, Марк, увы это не так. Хороших людей больше не становится. Иногда мне даже кажется, что раньше добрых людей было больше. Тогда я говорю себе: «Не ворчи, старик. Добрых во все времена мало, а злых всегда слишком много».

Когда Марк вернулся, ему навстречу кинулся бледный хозяин.

– Опять та девушка?

– Нет, господин римлянин, к тебе приходили от господина прокуратора. Вот записка.

Марк прошёл в свою комнату, поцеловал Ханну и прочитал вслух записку. Марулл звал на приём в честь приезда александрийского губернатора легата Тиберия.

– Конечно, пойди, Марк. И не беспокойся обо мне, я буду тебя ждать здесь.

***

Прокуратор Луций Марулл, благоухающий утренними умащениями, встретил Марка при входе во дворец, рассказал, что в Иерусалим прибывает из Александрии египетский губернатор легат[7] Юлий Тиберий Александр, и по этому случаю устраивается приём. Он, Луций Марулл, разослал приглашение всем римлянам, оказавшимся в Иерусалиме.

Перепоручив Марка своему вольноотпущеннику греку Пантелеймону, распорядителю приёма, прокуратор ушёл в комнату брадобрея, пообещав вернуться после причёсывания и переодевания в парадную тогу.

Марк отпустил Пантелеймона заниматься срочными делами и огляделся по сторонам. Человек двадцать нарядных мужчин ходили по большому залу, уставленному мраморной скульптурой и картинами на сюжеты истории богов Греции и Рима, так, что было ясно: здесь господа римляне делают что хотят, не опасаясь доносов в Рим, будто они оскорбляют местные обычаи. Гости говорили по-гречески и на латыни, но несколько человек рядом с Марком беседовали на арамейском, уверенные, что господин римлянин не унизился до изучения местного языка. Марк, разглядывая картины, прислушался и вскоре многое узнал о легате Тиберии сверх того, что рассказал ему по дороге в Иоппию Валерий Сабин. Один иерусалимец рядом с Марком сообщил другим, что Тиберий скоро получит под своё командование в Египте ещё один легион, и, что, хотя сам он ещё в юности отошёл от веры в единого Бога, но не раз останавливал погромы в Иудейском квартале Александрии, сурово наказывая местную чернь. Ему возразили, что всё как раз наоборот, легат Тиберий ещё более жестоко, чем до него губернатор-грек, подавил мятеж иудеев в Александрии и велел распять его защитников. Повторяли любимую присказку наместника: «Мне всё равно, из какой общины зачинщики, я отвечаю перед кесарем за порядок во всём Египте".

Марк узнал, что легат Тиберий не раз бывал в Иерусалиме по пути в Антиохию, где размещалось командование всеми восточными армиями империи, и торжественную встречу ему сегодня готовили не из уважения к воинским заслугам, а из-за подарков храму, которые он вёз из Александрии. Отец командующего Двадцать Вторым легионом Тиберия Юлия Александра, почтенный Александр бен-Шаббат, возглавлял богатейшую общину единоверцев – александрийскую, – и, когда он умер в прошлом году, иудеи Египта пожелали в память о нём покрыть чеканными серебряными листами двери иерусалимского храма.

Эти листы с изображениями солнца, папируса и лотоса и вёз в Иерусалим караван, охраняемый полуцентурией римских солдат из легиона Тиберия.

Чтобы убить время до начала приёма, Марк пересёк зал и вышел в сад, окружавший дворец Ирода. Уже начало темнеть, и Верхний город озарился факелами, слышались вздохи нильских барабанов и перепевы флейт. Любопытные горожане, собравшиеся под сикоморами вблизи площади, наблюдали, как к дому Пантелеймона съезжаются, прибывают в носилках и подходят пешком римляне и знатные иерусалимцы.

– Вот офицер – из его полуцентурии,– объявлял кто-нибудь. – А это – главный повар. Наверное, грек.

– Сириец,– поправляли его. – Это – кондитер. Он приехал из Кесарии в свите прокуратора.

Когда Марк вернулся в зал, там шли последние приготовления к пиршеству. Мраморные статуи вдоль стен украсили цветочными гирляндами, начистили до сияния мозаику на полу, изображавшую танцы фавнов. С потолка спускались серебряные кадильницы, распространяя по залу сладкий аромат. Двенадцать бронзовых эфиопов поддерживали большие канделябры, празднично освещавшие зал.

Грек Пантелеймон, обходя столы в сопровождении вольноотпущенника, говорил ему:

– Помни, что я обещал прокуратору: никаких политических разговоров! Услышишь что-нибудь про Синедрион или Храм – зови певиц и танцовщиц, пусть развлекают гостей. Ну, а уж если, – Пантелеймон наклонился к самому уху вольноотпущенника, – кто заговорит о кесаре, сам знаешь, куда бежать.

Вольноотпущенник кивал и покрикивал на смуглых рабов, разносивших блюда с варёными овощами.

– Пусть знает, что у нас в Иерусалиме могут принять гостя не хуже, чем в Александрии, – сказал управляющий, кивнув Марку, когда проходил рядом.

Приглашённые продолжали прибывать, и их проводили на приготовленные места. В просторном, отделанном мрамором зале были расставлены овальные столы – сколько могло поместиться – и за каждым возлежало по трое гостей в нарядных туниках или в хитонах, а те, кто имел римское гражданство, – в тогах. В центре зала возвышался помост, на котором непрерывно кружились с бубнами и колокольчиками поющие девушки в венках.

Вокруг говорили по-гречески, хотя иногда слышался и арамейский. Столы, за которыми сидели иудеи, можно было узнать по тому, как их обходили слуги с подносами с водной живностью: устрицами, раками, крабами. Иудейским гостям такую еду даже не предлагали.

За столом Марка возлежал Катий – ещё один грек – управляющий делами прокуратора в его поместье в Кесарии. После знакомства и до отведывания первого блюда Катий не давал Марку ни с кем говорить и даже выйти в зал, где была выставлена для прогуливающихся гостей большая коллекция керамики со всей империи. Катия, темнолицего мужчину, ещё более тучного, чем его начальник Морулл, интересовали рукописи, хранимые в нишах стен римского Табулария: кому разрешается их читать и делать с них копии, сколько это стоит? Но какое бы сочинение ни назвал Марк, Катий его знал, а то и был знаком с автором, о чём подробно рассказывал. Марку оставалось только угощаться и кивать.

Одно место за столом по обычаю было свободно; с этой стороны непрерывно подходили и отходили слуги с кувшинами и подносами.

Совсем недалеко от Марка оказался стол, за которым возлежал сам Луций Марулл. Они встретились взглядами, прокуратор улыбнулся и подмигнул Марку, даже что-то сказал, но в зале установился такой шум, что расслышать можно было только обрывки речи. Иногда шум стихал и тогда был слышен бас толстяка Марулла.

– В случае засорения желудка помогают мидии, простые улитки и низкие стебли щавеля, вместе с белым косским вином, – поучал он соседа за столом.

Катий, утолив первый голод, подозвал распорядителя пира, и, постукивая ногтем по кувшину, говорил ему:

– Если ты выставишь молодое вино под открытое небо, то все грубое в нем, а также неприятный запах исчезнет под влиянием ночного воздуха. Кроме того, оно потеряет привкус холста, через который его процеживали.

Посмотрев в другую сторону, Марк увидел стол, за которым возлежал молодой чиновник из управления по сбору податей, судя по бороде – иудей. При знакомстве этот чиновник, одетый в римскую пенулу, назвался Парисом. Он явно смущался такого обилия знатных людей, слушал и молчал. Его сосед – писец, прибывший из Тверии, так налегал на устрицы, запрещённые в пищу иудеям, словно хотел показать своё бесстрашие перед наказанием за грех. От вина писец раскраснелся. Он изо всех сил делал вид, будто не засыпает и внимательно слушает разговоры.

– Есть люди, весь ум которых направлен на изобретение новых пирожков. Но ведь недостаточно всё внимание посвятить одному продукту. Кто-то должен стараться и чтобы вина не были плохи, и заботиться о масле для поливания рыбы, – говорил Пантелеймон, подкладывая на тарелки куски дичи. Гости кивали и подставляли кубки рабу.

То же происходило за другими столами: все шутили, подливали друг другу вино, перекидывались букетиками ароматной хены, громко хвалили музыкантов и танцовщиц. Слуги подходили, поправляли подушки на ложах, меняли посуду. Легат Тиберий Александр, очень высокий и худой, по рассказам, превосходный всадник, сидел прямой, как пилум, много смеялся и перекидывался шутками с прокуратором. Ему задавали вопросы: будет ли в этом году война с Парфией. Тиберий в войну не верил сам и успокаивал других. Скосив взгляд, Марк рассматривал легата: глубокая яма между ключицей и шеей, борозды морщин, уходивших из-под нижних век к скулам и мясистые ноздри. Тиберий был старше лет на двадцать пять и напоминал Марку отца.

– Рим может быть спокоен, твой легион не пустит африканцев в Италию! – гудел прокуратор Марулл. – А то, может, прислать тебе вспомогательную центурию из Кесарии?

– А тебя, – хохотал Тиберий, – тебя здесь ещё не уговорили сделать обрезание?

– Очередь у них большая.

– Так приезжай ко мне в Египет. У нас обрезают по-новому: крокодилом. Он – мигом!

– Давай спросим у него самого, – послышалось рядом. Чуть обернувшись, Марк увидел двух молодых не совсем трезвых иудеев.

– Тиберий, какой легион стоит у нас в Иудее? – спросил один из них.

– Это военный секрет! – шикнул на товарища другой иудей.

– Место постоянной дислокации не секрет, – спокойно возразил легат. – У вас в Азии, в Аполинарисе – лагерь Пятнадцатого легиона.

– А в Африке? Кроме твоего Александрийского?

– В Александрии стоит Двадцать Второй; в Киренаике – Третий. Ещё один – кесарь пока не дал ему номера – в Аугусте.

Гай, римский офицер из свиты Тиберия, глазами указал Марку на расставленные вдоль стен столики для игроков в новую игру, захватившую империю. Они поднялись и направились к самому дальнему – в углу зала. Шум вокруг установился такой, что можно было переговариваться с соседом, не рискуя быть услышанным остальными.

– Ты умеешь играть? – спросил Гай. Марк покачал головой. – Я тоже не умею, так что просто посидим, чтобы никто не мешал. Мне сказали, что тебе приказано интересоваться Хасмонеями. Я не до конца понял, почему эта эпоха так важна для почтенного Агриппы, нового короля Иудеи, но я тоже размышляю над судьбой страны оказавшейся под управлением династии Хасмонеев или наоборот, над судьбой правителей, получивших народ с таким «жестоковыйным» характером, как у иудеев. – Почему? – заволновался Марк.

Гай не успел ответить. К ним подлетела девочка, велела наклониться и надела каждому венок из веточек и цветов. Мужчины поцеловали девочку, дали ей несколько монет, и она убежала.

– Ты сказал, что размышляешь над правлением Хасмонеев, Гай, – напомнил Марк. – Почему? – Офицер пожал плечами. – Тот, кто интересует меня, как историка, не родился Хасмонеем, но был связан с ними жизнью и смертью.

– Я догадался. Ты говоришь об Ироде Великом.

– Да,

– При нём эта страна в последний раз процветала. В Иерусалиме говорят, что Ирод залил Иудею кровью. Верно, но всё не так просто. Я советую тебе съездить на юг, в Идумею, на родину Ирода. Там ты соберёшь много материала и о нём, и о последних Хасмонеях. А потом приезжай ко мне в Александрию, и мы поговорим.

– Начинаю искать попутчиков для поездки на юг.

– Правильно, одному там опасно. Ездят с охраной от крепости до крепости. Начало дороги проедешь с нами, мы будем возвращаться через несколько дней в Газу, а оттуда морем к себе в Александрию. Перед отъездом я тебя извещу и подожду, а потом мы догоним обоз.

– Я видел твоего Тиберия в Храме, – вспомнил Марк. – Я бываю там иногда, мне интересно. По-моему, он изумил даже левитов. После торжественного жертвоприношения, Тиберий Александр был вызван к чтению Торы, – такой здесь обычай. Всех удивило, что он пропел отрывок из недельной главы, почти не заглядывая в папирус, как будто командующий римским легионом читает священные иудейские книги с детства. Потом я встретил своего римского товарища, александрийца Валерия Сабина, я так и думал, что вы знакомы. Так он мне подтвердил: легат – иудей и даже из очень почтенной семьи.

Дальнейшее он узнал от стоявшей во Дворе женщин Ханны. Когда закончилось торжественное жертвоприношение, и коэны пошли смотреть на разложенные по двору серебряные листы, которыми покроют двери Храма, на их лицах была тревога: вдруг среди библейских сцен окажутся изображения людей или животных – такие дары не раз присылались и не только язычниками, но иудеями из Антиохии и с Кипра. Но на этот раз обошлось. По верху и низу листов шёл орнамент, все рассматривали его, понимая, о чём речь. Вот заросли нильского тростника – в них египетская принцесса нашла лодку с младенцем Моисеем, а вот лес копий – это воины Иошуа бин-Нуна идут в атаку на Амалека, или отряд судьи Ифтаха отгоняет кочевников.

– Тору его научили читать в Иерусалимском храме, – объяснил Гай. – Удивлён? Тиберий происходит из очень религиозной иудейской семьи. Его отец – алабарх, то есть глава иудейской общины Александрии. Он всех сыновей посылал на учёбу в храм. Тиберий выдержал год, а на второй убежал из Иерусалима в Рим, добрался туда со множеством приключений, в пятнадцать лет наврал, что ему все восемнадцать и пошёл в армию. Служил в Британии и воевал с германцами на Рейне. Ни в Александрию, ни в Иерусалим он уже не вернулся. Пока его не вызвал кесарь и не сказал так: «Бери легион, переправляйся с ним в Египет и наведи там порядок». И пошло! С отцом Тиберий помирился, с дядей Филоном, – тоже, но в религию не вернулся. Да от него и не требовали: ушёл и ушёл. Жизнь протекала так быстро, столько всего случалось…

Он замолчал, уставясь взглядом в пол. Вспоминал.

– А прокуратором Иудеи Тиберий уже был, ещё до губернаторства в Египте. От тех лет, он рассказывал, у него не осталось ярких воспоминаний, служба прошла в разбирательстве жалоб римских офицеров и иудеев друг на друга или доносов храмовых священников на тех и других. У Тиберия совсем не было времени на философские вопросы, которые накопились со времени учёбы в Храме и которые не смог ему объяснить ни отец, ни дядя Филон. Еле находил время даже на женщин, а он слаб к ним.

Как только два года прокураторства закончились, Тиберий уехал в Александрию, не сколотив на своей должности состояния, как его предшественники, и передав дела всаднику Вентидию Куману. – Может тебе удастся их понять? – сказал ему, со вздохом разводя руками. – Моисей был прав: жестоковыйный народ!

Но Вентидий Куман был человеком того же склада, что и Тиберий. Он не завёл себе в Иудее друзей, избегал интриг, тихо обирал страну и только заботился, чтобы в римскую канцелярию принцепса не приходили жалобы на его правление в Иерусалиме.

– А Маккавеи? – спросил Марк. – Ведь так зовут в Иудее первых Хасмонеев. Что ты думаешь о них, Гай?

– По-моему, за ними шла толпа фанатиков. Вот что я думаю.

– Шимон Канфера, отец новой королевы Кипры, уверял меня, что греческая и римская перестройка мира не освобождает людей, а высвобождает в них самые чёрные пороки.

– Возможно. Шимон – умный человек, я беседую с ним каждый раз, когда бываю в Иерусалиме. Всё верно: римские чиновники грабят провинции, налоги собирают сперва для себя, потом для государства. Всё это верно, но, думаю, что таков человек, и, власть только проявляет заложенные в нём пороки. И всё-таки, в провинциях царит закон, а для народа очень важно знать, что завтра всё будет так же, как вчера. Я проезжаю здесь каждый год и вижу, что, хотя между иудеями и римлянами нет никакого понимания, но даже в Иудее строятся дороги, укрепляются города, процветает ремесло. Так что, если зелоты не взорвут здешнюю жизнь, в Иудею тоже придёт процветание, как пришло оно в Египет или в Галлию.

– Всё взорвётся,– махнул рукой Марк.– Жаль, но это так.

– Ваш караван привёз серебряную обшивку, – вспомнил Марк.– Двери будут сиять. Но такие листы сильно нагреваются на солнце, и что, если случится пожар?

– У тебя чисто римский страх, и я его понимаю. Рим горит чуть ли не каждый год. А Храм сгореть не может, ведь он – жилище самого Бога. В Иерусалиме вообще мало деревянных зданий, чтобы случиться пожару.

– Бывают ведь пожары умышленные, из-за поджога врагами, скажем.

– Иерусалим – город Божий, и за него иудеи не беспокоятся. Ты видел, какие глубокие ущелья вокруг города? Скажу тебе, как военный, ни одна армия, с таранами и обозом, не сможет перейти через такие пропасти. Иерусалим защищён.

– Ну, а если бы, – Марк и сам испугался охватившего его азарта, но уже не мог остановиться.– Если бы кесарь придал Тиберию десять легионов и приказал завоевать Иерусалим – он бы смог?

Только теперь они заметили, что легат подошёл и слушает их разговор. Он больше не был похож на отца Марка.

– Приказ кесаря не может не быть выполнен,– отчеканил Тиберий Александр и ударил в землю каблуком солдатского сапога-калиги.

Трое молчали, поглядывая в зал.

– Легат Тиберий, – сказал Марк. – Я узнал, что твой караван в ближайшие дни отправится на юг. Могу я к тебе присоединиться?

– Можешь. Оставь твой адрес, и Гай тебя известит, когда мы выезжаем.

Его позвали в зал, и он вернулся за свой стол.

– Не может быть такого назначения, глядя ему вслед, рассуждал вслух Гай. Прокуратор – это всегда провинциал, получивший должность после десятилетия службы в легионах, где он дослужился до средних командных должностей. Прокураторство он получает после демобилизации, уже старым и толстым. Хороший пример – Луций Марулл. Тиберий, насколько я его узнал, совершенно не подходит для такой должности.

Ещё до приезда Тиберия Марк думал о поездке в Идумею. В Иерусалиме он уже получил всё, на что рассчитывал. Теперь надо было посетить родину Ирода, чтобы почувствовать там, кем он был, иудеем или идумеем, принявшим иудаизм и построившим главный храм своей новой религии. Марк хотел узнать, отчего такой кровавой была жизнь этого воина и строителя и почему её самые страшные страницы были будто скопированы с биографий римских кесарей. Скопированы настолько, что, когда в библиотеке Табулария Марк читал папирусы с текстами, относившимися к Ироду, он не раз сомневался в отчётах римских писцов. Что-то здесь не так, – думал Марк. – Уж очень хроники о королях Хасмонеях напоминают истории македонских царей.

«Надо бы самому покопаться в идумейских архивах Ирода, – размышлял он,– может, тогда я узнаю правду».

Марк уже успел получить в канцелярии прокуратора письма к начальникам крепостей и охранную грамоту, когда в Иерусалиме появился Тиберий. «Это не могло быть случайным совпадением. Надо ехать в Идумею», – решил Марк. – А как быть с Ханной?

Вернувшись от прокуратора Марулла, Марк заметил неподалёку от своей комнаты несколько женщин. Они прислушивались к доносящейся из-за занавеса песне и не сразу заметили римлянина.

– Это его девка, – сказала одна. – Поёт не по-нашему, о чём – не понять.

– Она поёт по-гречески, – сказал Марк, прислушавшись. И перевёл: «Несчастье человека – жизнь, а не смерть…»

– Я-то знаю эту песню, – сказала женщина постарше. – А у неё она откуда?

И тут они опомнились: римлянин! – и торопливо исчезли.

Всё повторилось, как перед его поездкой в Иоппию. Ханна сказала, что Марк, конечно, должен поехать в Идумею, что она будет думать о нём и разговаривать, как будто он рядом.

***

До отъезда на юг, Марк захотел поговорить с Рахмиелем. Тема была деликатная: оставить старику деньги для Ханны на случай, если с Марком что-нибудь случится. По возвращении в Иерусалим он собрался посетить Кесарию, Иродион, Масаду и другие поселения, появившиеся в Иудее по воле Ирода. Всё может случиться в таких поездках. Если бы у Ханны был жив отец, Марк отправился бы со своей просьбой к нему. Но отца ей заменил Рахмиель, значит…

Рахмиель был на своём обычном месте в платановой роще, беседовал со старухой, сгорбленной, будто на неё взвалили Скрижали Завета. Марк ждал за деревом, когда старик освободится.

«Немногие хотят грешить, а умеют все, учить никого не требуется», – слышал Марк знакомый голос. – Пусть твоя невестка живёт, как она хочет. Оставь её в покое.

Он заметил Марка и помахал ему, призывая подойти. Старуха попрощалась и ушла.

Рахмиель рассказал:

– Эта старая женщина просила поговорить с её мужем, который ловит голубей, чтобы он давал ей больше денег на жертвоприношение. Этот человек, оказывается, ловит каждый раз четырёх голубей, двух приносит в жертву, а двух продаёт, видел там у входа стоят голубятники? Я спросил, хочет ли она, чтобы муж сократил своё жертвоприношение до одного голубя, чтобы получать больше денег? Она ответила, что не думала, что её вопрос такой непростой. Подумает и придёт снова. Садись, язычник, и давай перед разговором попьём воды. Марк сел на пень, стал пить. Думал: Ханна не раз просила у него совсем немного денег. Он никогда не спрашивал, зачем, давал, а недавно сам напомнил: «Тебе, наверное, нужны деньги?» Теперь он догадался, что она покупает пару голубей, чтобы принести мирную жертву – наверное, и за него, римлянина.

– Марк, я должен услышать от тебя правду: твоя семья действительно погибла в Риме? Соберись с силами и расскажи мне. Как-нибудь объясню, почему это важно знать.

– Ладно. Хотя я никому этого не собирался доверить, даже Ханне. Слушай. В тот вечер я был в цирке, как и все мои соседи. Преторианцам опять недоплатили жалование. Они собрались у себя в лагере, спорили, спорили и решили, что на этот раз проучат власти, чтобы никто никогда не захотел покушаться на привилегии преторианцев. Офицеры их успокаивали, но страсти только распалялись. Начались поджоги инсул, – раз ты бывал в Риме, я не буду тебе рассказывать про эти огромные дома. Прибежал вигил – начальник городской пожарной команды и стал кричать, что ямы с запасами воды обмелели, все преторианцы должны взять кожаные вёдра и бежать к Тибру за водой. Ему велели уйти и замолчать. Вигил стал угрожать, кто-то из толпы кинул в него пилум и убил на месте. Солдаты замерли, понимая, что их теперь ждёт децимация, то есть казнь каждого десятого руками своих же легионеров.

К этому времени по всему городу оживилась чернь: не пропустить же такое зрелище! Рим горит, вигилы заняты тушением пожаров, преторианцы – кто вернулся в свои казармы, а некоторые, – терять уже нечего, – присоединились к толпе: поджигай и грабь! Когда я прибежал из цирка, на месте моего дома была чёрная яма… Прибежали соседи с топорами и вёдрами, но тушить было уже нечего. Потом я собрал обгорелые кости и захоронил по нашему обычаю всё, что смог найти…

Город ещё не пришёл в себя от предыдущего пожара, тогда особенно пострадали инсулы в центре. Огонь охватывал всё новые места. На Форуме запылали мастерские и лавки, сгорел дом, где жили весталки, едва удалось спасти храм Весты. Пламя перекинулось на соседние дома, поднялось на Капитолийский холм, уничтожило рынок между Священной Дорогой и Аргилетом. Начавшись с Коровьего рынка, пожар прошел полосой до самого Тибра…

После того, что случилось с его семьёй, Марк стал иногда забывать приносить жертвы домашним богам-ларам. Сейчас, впервые за этот год перед Марком возникли лица жены и дочери, и он прошептал: «Да хранят ваш покой боги – маны ваши».

– Марк, попей воды. Марк, попей воды! Вот так, теперь забудь про пожар и расскажи мне про твою работу, что такое римская история?

***

За двумя сухими зимами, сразу после иудейского нового года Рош ѓа–Шана начались затяжные дожди. Марк никак не мог привыкнуть к тому, что в Иерусалиме нет сезона, когда с деревьев облетает листва, увядает природа. Наоборот, зимой она оживала, травы стояли, лопаясь от влаги, раскрывались, взлетая над землёй, яркие, сложной формы цветы, о которых ему рассказывала Ханна, а он старался, но не запоминал даже названия. И задували жёсткие ветры, смешанные с дождём. Сквозняк старался сорвать занавес, которым была отгорожена от общего коридора их комната, утром они просыпались от холода и не хотели выползать из-под одежды, которой прикрывались на ночь.

Ходить босиком по лужам стало холодно, и Марк купил на рынке сшитые из кожи туфли для себя и для Ханны. Его были большие, и ночью их надевал тот из них, кому нужно было выйти на двор.

Из-за дождя пришлось отказаться от прогулок по окрестностям Храмовой горы.

Коричневый холм напротив таверны назывался Укропным. Ханна и другие женщины собирала на нём травы для салата. От дождей холм раскисал, а когда весна заканчивалась, обнаруживалось, что он уже не коричневый, а изумрудный из-за шерстистых зарослей укропа по склонам.

С осенью пришла тоска, и с наступлением сумерек они зажигали обе имеющиеся лампадки, доливали в них масло, меняли фитили. Что бы ты делал у себя в Риме, Марк? Встретился бы с друзьями, пошёл бы смотреть гонки колесниц в амфитеатре или какую-нибудь выставку. Хотел бы? Нет. Здесь у меня есть Ханна, и сумерек я не боюсь. И работа есть: надо привести в порядок дневники.

«…Бывают ссоры между первосвященниками, священниками и наиболее влиятельными иерусалимскими гражданами. Каждый из них собирает возле себя отчаянных и беспокойных приверженцев и ведёт их в драку. При столкновениях эти отряды осыпают друг друга сперва бранью, а затем и камнями…Первосвященники настолько потеряли всякий стыд, что отправляют слуг к гумнам, чтобы забирать себе десятину простых левитов. Несколько бедных священников даже умерло от голода…»

***

Позавчера Ханна сказала Марку что беременна. Взволнованные и растерянные, они решили принести жертву в Храме, чтобы ребёнок родился здоровым и рос счастливым. Оказалось, что оба мечтают о дочке. Ханна хотела бы назвать её именем погибшей дочери Марка и пыталась выведать её имя, пока Марк не сказал:

– Не хитри, Ханна. Я не хочу, чтобы у моей дочери было римское имя, оно уже принесло несчастье одной девочке. У вас имя ребёнку даёт мать, вот и предлагай иудейские имена, чтобы нам с тобой было из чего выбирать.

Прошёл слух, будто из Африки привезли жирафа, и весь Иерусалим отправился в недостроенный амфитеатр Ирода посмотреть на диковинного зверя. И был разочарован: вместо фантастического зверя с тремя головами, о чём рассказывали друг другу бывалые люди, иерусалимцы увидели в клетке из прутьев просто прекрасное и печальное животное, только очень высокое.

На обратном пути Марк рассказал, что видел в римском цирке, куда ходил с женой и дочерью, такого же жирафа, и его там травили голодными шакалами, привезёнными из провинции Африка.

– И они его съели? – ужаснулась Ханна.

– Да. Их было десять. Жираф не мог ни убежать, ни отбиться.

Возвращаясь, они у входа в свою таверну прошли через обычную там толпу. Внезапно какой-то мальчишка выскочил вперёд и ударил Ханну по лицу. Марк погнался за ним. Мальчишка скрылся в толпе. Марку подставили ножку, он упал и повредил руку. Иудеи в толпе смеялись, для них это было развлечением. Один сказал Ханне на арамейском: «Уведи его поскорее».

Она привела его в их комнату, умыла, достала остатки ессейских мазей, смазала ушиб и уложила Марка на подстилку. «Её римлянин» ещё горячится: «Я его запомнил, я его поймаю». Она только качала головой, думала: «Горячий! Счастье, что при нём не было меча!»

Потом, вспоминая этот день, Марку показалось, что в толпе был мальчик-водонос Натан. Он сделал вид, что не знает Марка.

Ханна говорила: «Нет, Марк, они ненавидят тебя не как язычника, они завидуют тебе, потому что ты римский гражданин, поэтому тебе всё можно, и у тебя и много денег». Он сказал: «Им же их вера досталась от рождения», она добавила: «И зависть».

***

Всё в природе сегодня было неустойчиво, всё раскачивалось и плыло, хотя ветра и не было совсем. Всё казалось Ханне значительным и важным: как пропела птица, зелень травы на песчаном склоне, когда ей уже следовало засохнуть, лёгкость, с какой Марк рассказывал о приёме у прокуратора. Какой-то Луций из Иоппии заходил в таверну и передал, что будет в Иерусалиме ещё день и завтра утром придёт к Марку ещё раз.

– Ханна, ты меня слышишь?

– Да. Расскажи мне про римский ценз.

– Зачем тебе это?

– Я тебе скажу. Рахмиель мне вчера объяснил, что меня продали, чтобы заплатить римский ценз. Объясни мне, что он такое, ценз?

– Я работал на Капитолийском холме, в огромном здании, похожем на крепость. Это недалеко от каменоломен Маммертинской тюрьмы. Здание называется Табуларий, в нём находится государственный архив, гордость Рима. Там и считают ценз, то есть, кто в империи должен платить какой налог. В Табуларии хранятся документы, – столько, что их невозможно сосчитать. Но писцы могут, за плату конечно, отыскать любые сведения, найти любой судебный приговор, договор с каждым государством или снять копию важного письма.

– Так ты считал этот самый ценз?

– Нет, к цензу я отношения не имел. В Табуларии хранятся многие папирусы с записями об истории Рима и его областей, правлении в них и даже природы. Вот там я и работал. А теперь попьём воды, и расскажи мне про Рахмиеля.

– Сейчас я буду рассказывать про Рахмиеля, – начала Ханна и обтёрла губы. – Он знает много агадот[8] про великих законоучителей, Гилеля и Шамая, которых уважал даже ваш римский император Август. Я просила его: Рахмиель, ты ведь застал Гилеля живым, – расскажи мне про него. И он вспоминал: Гилель родился в Вавилонии, в семье, происходившей из рода самого короля Давида. Юношей он отправился в Иерусалим изучать Закон в школе мудреца Авталиона, оказался один в чужом городе и всё время искал, как заработать деньги на пропитание и на оплату учения. Постепенно Гилель приобрел такие обширные знания Закона, что был избран членом Синедриона, а затем и его главой. Он повторял: «Обязанности человека перед ближним даже выше, чем обязанности человека перед Богом». Из его речей в Синедрионе Рахмиель запомнил такие наставления: «Люби мир и водворяй его везде», «люби людей и приближай их к Закону Божьему», «Если не я за себя, то кто за меня? Но если я только за себя, то зачем я?»

***

– Марк, я узнала, что вчера ты говорил с Рахмиелем обо мне и о нас с тобой.

– Это правда.

– И ты сказал ему, что я беременна и что мы с тобой были в Храме и принесли жертвы, чтобы я благополучно родила девочку и чтобы она росла счастливой?

– Это правда. Ты была у него сегодня?

– Да. Рахмиель передал тебе, что получил совет от храмовых мудрецов. Но что за совет, он мне не сказал. Говорит, пусть Марк придёт ко мне в йом шлиши, я ему всё сообщу.

– Только в йом шлиши? Это послезавтра, верно?

– Верно. Не огорчайся, завтра у тебя встреча с Луцием.

В одну из их встреч Рахмиель рассказал о Ханне:

– Она самая способная из всех, кого я учил. Чтение и письмо запоминала с одного раза, у нас говорят «учится с губ», у вас тоже? Счёту обучилась сходу. Ей легко давались языки, после походов на базар начинала понимать и греческий, и вашу латынь. Нашу историю, Закон, всё, что мы с ней проходили, она может повторить от первого до последнего слова. Это чудо, её память! Я сказал: мне больше нечему тебя учить, Ханна, ты помнишь всё. Она говорит: Рахмиель, рассказывай мне толкования Закона, которые слышишь от мудрецов в Храме. С тех пор я так и делаю. Но у неё и руки замечательные, она может спрясть шерсть и сшить из неё одежду. Ты, наверное, уже знаешь, как прекрасно она готовит. Ханна сама придумала все соусы, которыми пользуется, и многие женщины научились у неё. Поверь мне, дорогой язычник, если бы у меня был жив сын, я бы мечтал о такой жене для него, как Ханна. Уверен, что и матерью она будет самой доброй, и женой заботливой…

– Я бы хотел, чтобы она стала моей женой и матерью моих детей, – вырвалось у Марка.

Рахмиель оторопел.

– Я чувствовал, что у вас не простые отношение, – выговорил он. – Только ведь это невозможно. Таковы законы Рима и законы иудейской жизни, и ничего поделать нельзя. Ты останешься «господином римлянином», она – твоей рабыней. И лучше было бы для неё, если бы она никогда тебя не встретила. Наверное, и для тебя так было бы проще жить, верно?

Марк кивнул. Некоторое время оба сидели молча, погружённые в раздумья.

Марк вспомнил про куклу, спросил: Ханну будут ругать из-за такого пустяка?

– Пустяка?! Если ты считаешь, что Бога можно нарисовать или вырезать из дерева, как это делают язычники, а потом ещё и приносят жертвы тому, что сотворили их руки, – значит, я впустую потратил на тебя время.

– Но это же был не бог, а всего лишь кукла для девочки.

– Всё равно, Закон говорит: не сотвори себе кумира.

– Тогда как же выглядит твой Бог? Где он обитает?

– Нигде не обитает и никак не выглядит.

– Как же так! Если нет вида – он никто, его нет.

– Он – всё! Он повсюду, Он заполняет собой всё, что мы видим и что мы не видим, что осязаем и чувствуем. Он поддерживает всё, что живо, и ему не надо никого убивать – достаточно прекратить поддержку.

Марк продолжал расспросы.

– Кто такой Мудрец и что он делает?

– Мудрец – вождь народа, – ответил Рахмиель.– В последние годы у нас было два мудреца, Гилель и Шамай. Они по-разному толковали Закон и создали две разные школы: «Дом Гилеля» и «Дом Шамая». Нынешний мудрец, Сутулый Гилель, – внук того вавилонского мудреца, основателя «Дома».

– Шамай и Гилель установили разные законы?

– Нет, наш Закон един, он записан в наших священных книгах. У школ Гилеля и Шамая разные приёмы объяснения спорных мест Торы. Скажи, в твоём Табуларии изучали и будущую историю?

– Конечно нет. Разве ты что-нибудь знаешь о нашем будущем, Рахмиель? Что будет с Римом, ты знаешь?

– Знаю. Придут дикие племена, многочисленные и не боящиеся смерти, накинутся и загрызут Рим. Потом придут ещё какие-нибудь народы и победят те племена. И они не будут торжествовать вечно, их тоже победят. Так Он устроил, так Он задумал, и значит, так и будет.

– И ты веришь, Рахмиель, что когда-нибудь будет лучше – не при этом завоевателе, так при следующем? Почему ты так в этом уверен?

Старик задумался, потом медленно начал, не отрывая взгляда от земли.

– Я верю, что раз Он создал нас, людей, то всё делает нам во благо. Просто это иногда происходит медленно и незаметно, а мы люди нетерпеливы, потому что жизнь наша коротка. Но человек не может жить без веры в то, что завтра будет лучше, чем сегодня – такими Он нас создал. Попроси Ханну рассказать тебе о Машиахе.

Придя в следующий раз, Марк застал в Храме тревогу. Рахмиель рассказал:

– Уже сколько дней, как светильник, прежде неугасимый, стал потухать. Теперь вот двери Храма стали сами открываться и закрываться. Рабби Иоханан бен Заккай сказал так: «О Храм, зачем ты предупреждаешь нас? Разве я и так не знаю, что быть тебе разрушенным»[9].

По Иерусалиму поползли слухи: прокуратор Марулл велел отлить статую императора, чтобы установить её в храме. Сикарии объявили: тот, кто попытается внести в храм статую, не переживёт этот день.

Туманные прорицания и тайные учения обещали, что близится день, когда падёт Рим, явится справедливый царь и начнётся золотой век.

– Представляешь, – шептались, зажмуривая глаза, нищие у перекрёстка дорог. – На всех рынках продают рабов – римлян! А ты ходишь и выбираешь где дешевле: золотой век!

Но пока римские гарнизоны стояли повсюду. Они были малочисленны, но хорошо вооружены. Солдаты, собранные в них со всей империи, привыкли относиться к местному населению как к варварам. Легионер из галльской или испанской деревни должен был ещё отслужить лет двадцать, чтобы получить права римского гражданина, но он уже не считал людьми всех не римлян. Отношения населения к «своим», иудейским, солдатам из армии тетрарха Антиппы было презрительным, но чиновники в Тибериаде и в Кесарии не желали ничего замечать, жили от одного сбора налогов до другого.

Прощаясь с Марком, Рахмиель задержал его руку и сказал:

– Твоему Агриппе я бы посоветовал: «Следуй Господу нашему, не раздумывая. Если будешь выполнять все Его заветы, если не отступишь ни на шаг от Закона, Он подскажет тебе, что нужно сделать для иудеев – народа Своего». Так утверждал наш король Шломо, и я в это верю.

В этот день Марк никак не мог уснуть, хотя и действовал проверенным способом: крепко зажмуривал глаза и слушал рядом дыхание Ханны. В такие минуты на него находила такая нежность, что он уносился в сон с улыбкой. Но сегодня не действовало. Марк размышлял: вот приедет король Агриппа, и ты отправишься в Рим. Что же с ней-то будет? Ведь у неё никого нет, кроме Рахмиеля. По римским законам, если у Ханны родится ребёнок, он будет считаться рабом, и неважно, что его отец свободный гражданин, а не раб. Что с этим можно поделать? Что?! Больше всего я хочу, чтобы она стала моей женой, чтобы у нас был дом и дети и жить где-нибудь подальше и от Рима, и от Иерусалима, потому что и здесь, и там нас ненавидят. Да нас и не пустят в Рим дальше порта. Рахмиель хотел посоветоваться с мудрецами. Он сказал: «Погоди, не отчаивайся. Ещё не было случая, чтобы наши мудрецы не придумали выхода. Погоди, окончатся праздники…» У иудеев так много праздников, теперь вот осенние. Долго ждать. Как говорит Рахмиель, жизнь сама по себе коротка, но несчастья делают ее длиннее.

Где-то за полночь Марк уснул.

Навсегда…

***

Эпилог

Тиберий напрасно задержал свой отряд, ожидая Марка. Когда солдаты перед дорогой поили мулов и давали им зерно, Марк лежал в таверне на полу в луже крови, и окаменевшая Ханна молча смотрела на него. Бандиты, прежде чем убить «римскую суку», прятали её в развалинах и несколько дней насиловали всей шайкой. Там она и умерла. Её обнаружил по дурному запаху пастух, проходивший со стадом рядом с развалинами.

Иудейская пустыня между Иерусалимом и Мёртвым морем (фото автора)

Горшечник Луций, не найдя Марка, поднял тревогу. Тело Марка, сына Квентия Лапида, хозяин таверны передал римским властям, оно было кремировано, и урна с пеплом передана с возвращающимся в Рим отставным прокуратором Луцием Маруллом для захоронения в земле Вечного города.

А тело Ханны нашёл старый Рахмиель и по иудейскому обычаю похоронил в другом Вечном городе, в Иерусалиме.

Я постарался вычислить для себя, где располагалась таверна, в которой прожили несколько счастливых месяцев мои герои. Это совсем близко от Сионских ворот. Когда я приезжаю в Старый город, – а ещё не было года, чтобы я там не бывал, – я подхожу к месту предполагаемой мной могилы женщины и по иудейскому обычаю кладу на землю камешек. В эти минуты кто-то внутри меня всегда просит у Ханны и Марка прощения за людскую ненависть, от которой их не смогла защитить даже любовь.

сентябрь 2009

Примечания



[1] Они же ворота Хулды

[2] Пенаты в римской мифологии боги-хранители и покровители домашнего очага, а также и всего римского народа. Каждая семья имела обычно двух Пенатов, изображения которых помещались около очага. Государственным культом Пенатов ведал верховный жрец, приносивший им жертвы в храме. Весты. В переносном смысле слово пенаты обозначает домашний очаг, родной дом (отсюда выражение «вернуться к своим пенатам»).

[3] Муссоны – устойчивые сезонные ветры

[4] В основе описания Марка – сообщение Корнелия Тацита («История», кн.V)

[5] «Ноах», 8, 21.

[6] «Коѓелет»(ивр.) – в русской традиции, «Экклезиаст» (греч.).

[7] Лега́т (от лат. legatus, legare, «предписывать, назначать, делегировать») – императорский наместник в римской провинции, а также высшая должность в легионе.

[8] Агадот – мн. от Агада (букв. «сказка», «легенда») – собирательное название содержащихся в Талмуде притч, легенд, нравоучений и проповедей.

[9] Йома 39a


К началу страницы К оглавлению номера




Комментарии:
сергей закс
натания, израиль - at 2017-01-12 00:18:07 EDT
написанно великолепно единственно сикарии никогда небыли бандитами один злиззер бен яир защитник масады прославил навечно еврейский народ
Zealotes
Самара, Россия - at 2010-05-07 14:07:49 EDT
Написано весьма интересно. К примеру, впервые прочитал понятным языком написанное описание жертвоприношений в Храме.

Не вполне понятна проблема статуса Ханны. Марк мог отпустить ее на волю. Марк мог отпустить на волю их ребенка.

Чисто сюжетно финал воспринимается странно - повествование как бы рвется не достигнув кульминации.

Поскольку в тексте не было явных датировок, а с другой стороны упоминаются христиане, думал, что речь идет о 50ых гг. I века н.э. Стала любопытна датировка событий. Вот что выяснил. Марулл был префектом Иудеи в 37-41 гг. ( http://en.wikipedia.org/wiki/List_of_Kings_of_Judea#Roman_Prefects ). Ирод Агриппа I был царем в 41-44 гг. ( http://en.wikipedia.org/wiki/List_of_Kings_of_Judea#Herodian_Dynasty_.2860_BC.E2.80.93AD_100.29 ). Таким образом, события происходят между 37 и 41 гг. Но ведь императором тогда был Калигула (с 18 марта 37 г. по 24 января 41 г.), и только после его убийства императором стал Клавдий. Понимаю, что историческая проза - не учебник истории, и тем не менее...

И еще. В русской литературе принято переводить греческое "базилевс" словом царь, а не король. Точно также и царей Иудейских и Израильских принято называть царями, а не королями. Понимаю, что слово "царь" этимологически восходит к римскому Цезарю. Не в этом ли причина столь необычного перевода титула?

Далее, пару раз встречающиеся в прямой речи километры и еще какие-то современные меры режут слух. Римлянин мерил бы в милях (1598 м или по другим данным — 1480 м - думаю, вполне сошло бы считать за 1500 м). В восточных (эллинистических) провинциях скорее мерили бы в стадиях (185 м). Впрочем, гептастадион и означает нечто длиною в 7 стадий. А перевод в современные меры вполне можно было бы вынести в примечания.

Далее, слова "койне – местный диалект греческого" режут слух. Койне - "первый надрегиональный диалект Греции, а впоследствии лингва-франка восточного Средиземноморья и древнего Ближнего Востока в римский период" ( http://ru.wikipedia.org/wiki/Койне ).

P.S.
Не являюсь специалистом-историком, просто любитель.

Юлий Герцман
- at 2010-04-26 14:57:52 EDT
Очень хорошо написано. Действительно, было бы здорово увидеть эту повесть, изданной отдельной книгой.
Йеонатан Ааронов
Ртшон ле Цион, Израиль - at 2010-04-26 13:31:21 EDT
Й.Ааронов
Присоединяюсь к отзыву г. Тененбаума.
Чудесная повесть.Должна быть издана книгой.

Aschkusa
- at 2010-04-15 17:26:16 EDT
Хорошая повесть об Израиле в канун Иудейской войны.

К сожалению не могу согласиться с теми фрагментами, которые касаются ессеев. Масштабные исследования израильских археологов последних лет в Кумране убедительно показали, что они не были особой сектой и не вели монашеский образ жизни. На территории Кумрана были найдены скелеты женщин и детей, что отвергает христианские проекции на историю Кумрана.

Б.Тененбаум
- at 2010-04-13 14:57:18 EDT
Прекрасно написано. Надеюсь, будет издано книгой.


_Реклама_